Потерянные письма

      1902 г.       На утро очаровательный таунхаус больше походил на сдающееся покомнатно жилище, где, казалось бы, совсем разные люди вынуждены уживаться под одной крышей. Зато дивное и опрятное.       Проснулась Эльза от дающей в голову канонады ударов из коридора. Голова и без того раскалывалась после вчерашних увеселительных напитков, а шум окончательно добивал самочувствие. Вне себя от злости Эльза выглянула в коридор, посмотреть в лицо бесстыжему виновнику, лишившему ее сладкого сна.       — Себастьян! — возмущалась Анна, нетерпеливо колотя в дверь. Девушка, в отличие от Эльзы, встала рано и уже успела облачиться в молочную блузу с буфами и бежевую юбку. — Да сколько ж можно?! — Заметив наконец сонную девушку, ахнула: — Эльза! Прости, я, должно быть, тебя разбудила. Мой брат сидит там уже с час! Это немыслимо! Оминис рассказал, что вы вчера перебрали, но разве ж это повод оккупировать ванную на все утро? — Анна замахнулась, чтобы еще раз стукнуть, но дверь сама отворилась, выпуская растрепанного и мокрого молодого человека в банном халате.       — Прошу, мадам, — нарочито чопорно пригласил жестом сестру внутрь он.       — Вижу, ты решил принять ванну, Себастьян. Похвально, только нам с Оминисом нужно уже в девять быть в Министерстве! — бросила Анна и, забежав в ванную комнату, захлопнула дверь.       Он закатил глаза, но остановился взглядом на стоящей в дверном проеме девушке.       — Полагаю, я не должен тебя видеть в таком виде… — Даже наклонил голову, оглядывая одетую в одну лишь ночную сорочку девушку.       — Тебе что, пятнадцать? — иронично усмехнулась та, но к совету прислушалась и вернулась в свою комнату, дабы все-таки одеться.       На первом этаже таунхауса было много спокойнее, вся кухня пропиталась уютом: в кастрюле на плите помешивалось что-то удивительно знакомое, а в воздухе стоял аромат свежих цветов. Возможно и потому здесь было тихо, что Анна с Себастьяном еще не спустились. Но если бы Эльза заранее об этом знала, то совершенно точно бы не спешила.       В оливковом бархатном кресле, сидя нога на ногу, зачитывал свежий выпуск «Ежедневного пророка» старый приятель, уже одетый под стать супруге в светлую рубашку, клетчатую жилетку и кремового цвета брюки. Несколькими секундами ранее приятная тишина теперь обернулась для гостьи невыносимой.       — Доброе утро, Эльза, — мягко поприветствовал он, откладывая газету, и поднялся к ней.       — Здравствуй, Оминис. — Попытка звучать спокойно с треском провалилась скачущими от напряжения нотками в голосе.       — С твоего приезда мы еще ни разу не разговаривали, — склонив подбородок, спокойно, но с некоторым огорчением произнес он. — Ты меня избегаешь? Беседуешь с Анной, выпиваешь с Себастьяном, а мне едва ли слово сказала.       Эльза вдохнула глубже, потирая похолодевшие ладони. Так ничего и не придумав, на выдохе ответила:       — Я не знаю, что сказать…       — Может для начала расскажешь, что произошло? Почему ты исчезла и не писала мне? Не отвечала на мои письма? — С каждым новым вопросом его брови хмурились все больше. — Ты вообще получила их?       К горлу подошел ком.       — Да, получила… — прозвучало довольно топорно. — А не отвечала, поскольку… поскольку не хотела портить этим твою жизнь. — Ее взгляд потупился в пестрящий изгибающимися ветвями ковер.       Из Оминиса вырвался пораженный смешок.       — Портить мою жизнь, не игнорируя?       Она смотрела на стоящее напротив здание в окне в молчании, пока не нашла в себе силы, чтобы продолжить:       — Я была в страшных местах, Оминис. Сталкивалась с жестокими людьми, творящими немыслимые зверства. Я и сама отчасти стала такой же. — С трепетной тоской ее взор соскользнул в его мутные, устремленные в прострацию глаза. — В таком мире нет места для тебя. Ты ангел, а моя жизнь похожа на ад.       — Будешь делать вид, что сделала это ради меня? — По его лицу заметались боль и обида. Для него ее ответ больше походил на способ избежать ответственности за свои действия. — Скажи мне правду.       Она и без его скепсиса чувствовала себя разбитой после озвучивания своих переживаний. Эльзе одновременно захотелось и, разрыдаться, вывернуть перед ним всю свою душу, и молча уйти из его жизни, не раздражая своим присутствием.       Внезапно окружение затмила яркая вспышка, исходящая откуда-то из глубины сознания.       Жесткие веревки туго сдавливают запястья, оставляя под собой кровавые следы. Азиат в черном одеянии наотмашь бьет по лицу и срывает с шеи золотой кулон. В одно мгновение лицо мучителя застывает и избавляется от гневной гримасы, переполняясь печалью. Стоит ему раскрыть дрожащим пальцем кулон, как глаза некогда безжалостного темного мага покрываются влагой. Уязвимость. Такие, как он не терпят уязвимость, поэтому черным лучом он разбивает зеркальце на мелкие осколки. На такие же, как и ее сердце в текущую секунду. Зато лицо мужчины вновь приобретает обезображенный от гнева вид.       — Кого ты видела?! — резко кричит он с сильным азиатским акцентом. — Кто бы там ни был, я найду и выпотрошу его, если ты не начнешь говорить!       Боль от потери талисмана перерастает в ярость, слепую ненависть и жажду расплаты.       — А ты, никак, свою мертвую дочурку там увидел, Итаари? — со злорадной ухмылкой протягивает сиплым голосом провокаторша, прекрасно понимая, что последует за такими ядовитыми словами. Но она не знает всего спектра познаний этого волшебника в мучающих заклятиях.       Из направленной прямо в лицо палочки вырывается бордово-красный луч, пронизывающий болью каждую клеточку тела. Ощущения разрыва потрохов и их последующее замешивание в единое кровавое месиво захлестывают. Смерть. Избавление уже близко.       Пронзительная боль и бессилие стремительно накатываются в ком ярости. Они знали, что нельзя перегибать. Знали ведь, что за ее ощущением смерти непременно последует иссушающий вихрь из пепла и снега. И холод… холод и пепел. И ничего кроме: ни чувств, ни сил, ни желаний. Но Итаари не сдержался. А теперь все они мертвы. Бренные тела развеваются по ветру, будто их и вовсе никогда не было. В этом аду среди стекол, пепла и крови осталась лишь она одна. Почти мертва как человек, но жива как существо.       Лежащий в пепле поодаль оберег блеснул проходящим сквозь смог солнцем. Птица с этого ракурса на нем не летит — она падает.       Вспышка вырвала из болезненных воспоминаний в настоящее, в очередной раз напоминая, какое же это приятное место. И только лишь глубоко потрясенное лицо напротив напоминало о произошедшем мгновение назад.       — Какой кошмар… — полным сострадания голосом выдавил Оминис и рывком обнял, прижимая к себе. — Сколько… боли…       Эльза ожидала, что Оминис отвернется от нее после того, как увидит, что она сделала, какой стала, поэтому его принятие прошлось успокаивающей волной облегчения.       — Твои навыки легилименции… Они еще работают? — тихо спросила она, греясь ухом о его грудь.       — Обычно гораздо скромнее. Я чувствую только людей и их эмоции, но когда ты вернулась, я увидел соседний квартал, нашу дверь. И вот сейчас…       — Выходит, что ты можешь забираться только в мою голову. Это приятно, — улыбнувшись, Эльза отпрянула и посмотрела в хрусталь его глаз.       — Возможно, дело в том, что таким образом я больше ни с кем не пробовал.       — Думаю, если будешь развивать, то сможешь овладеть этим навыком в лучшем виде.       — Но я не хочу, — помрачневше ответил он. — Хватает и чужих чувств. А это… — Оминис сглотнул и вновь скорчился от фантомной боли. — Лучше уж оставаться полностью слепым, чем такое.       Взгляд Эльзы вдруг остекленел; погруженная в свои мысли она отошла к окну.       — Мне жаль, но за все время моих странствий я так и не нашла способа избавить тебя от проклятья. Даже улучшение зрения задача не из легких, но хотя бы возможных. Все, кого я встречала, в один голос твердили, что замена глазных яблок подобна добавлению еще одного сердца или руки. Нельзя просто взять их из ниоткуда, а связать с мозгом еще более тонкая и непредсказуемая работа. Но даже если найти донора и искусного специалиста, есть огромный риск распространения проклятия и гибели.       Он подошел сзади на расстоянии вытянутой руки, но говорил тихо, будто был у самого уха:       — Не стоило тебе об этом беспокоиться. Так и должно быть.

***

      Все четверо сидели за круглым обеденным столом. Каждый с тарелкой завтрака и горячей чашечкой чая. Даже на фарфоровых чашках в этом доме были цветы.       Эльза определенно не припоминала момента, чтобы с кем-либо так компанейски сиживала за завтраком.       — Опять овсянка, Оминис? У нас же гости… — выдохнула в досаде Анна, наблюдая, как Себастьян неохотно переваливает кашу ложкой с места на место.       — Я добавил ягод, — невозмутимо ответил тот.       Эльза мягко улыбнулась своим воспоминаниям.       — А мне нравится. Давно не ела овсянку. Кажется, ещё с Хогвартса. И с ягодами, по-моему, очень вкусно.       Оминис на это скромно улыбнулся, а Себастьян закатил глаза.        — Анна, нам уже пора, мы должны быть в Министерстве меньше, чем через полчаса, — поторопил Оминис на дребезжащие в кармашке карманные часы. — Экскуро. — Его тарелка и другие столовые приборы отправились отмываться в раковину.       Анна последовала примеру супруга. Оба схватили по портфелю, облачились в пальто и шляпы и, бросив приятелям: «До вечера!», скрылись за дверью.       Грязно-серые глаза с тоской проводили удивительно ладно гармонирующую пару. Наверное, так же ладно смотрелись их кислые, измученные шрамами лица с Себастьяном.       — Что это опять было? — скривился упомянутый. — «Очень вкусно»? Серьезно? Ты терпеть не могла овсянку.       — Что-то мы начинаем любить с возрастом. — На лице вновь засветилась улыбка легкой ностальгии.       — Какая же ты… — Хватанув воздуха, он гневно сжал зубы, но выдохнул и махнул рукой. — А, впрочем, неважно. Давай лучше обсудим, как мы доберемся до Оригана.       — Внимательно слушаю.