Вocтoчнoeвpoпeйcкий синдром

      — Ну, давай.       — Что давать? — удивился Сербия, стоило им подойти к двери комнаты Македонии и Боснии.       — Открывай дверь.       — Почему я? — Александар испытывающе посмотрел на черногорца, но тот отвел взгляд. Вот же паршивец.       — А потому что ты предложил, — Петар пожал плечами.       — Ну там же все равно никого нет.       — Вот именно, — Черногория скрестил руки на груди, демонстрируя полное нежелание касаться двери. — Так что ты и открывай.       — Ты как будто знаешь что-то, что не знаю я. Все равно там никого нет, — Ацо вздохнул и наконец открыл дверь.       В комнате ничего не поменялось, да в общем-то и не должно было, раз уж весь дом, как утверждает Черногория, превратился в капсулу времени. Две кровати с тумбочкой между ними, шкаф слева от двери, комод — справа. Стандартная обстановка в югославском доме, однако индивидуальность в комнату привносили именно ее жильцы, и вот тут простор для фантазии был буквально безграничным.       Первым, что бросалось в глаза, была, естественно, правая стена над кроватью Боснии, с пола до потолка увешанная рекламными туристическими плакатами стран социалистического блока и даже некоторых западных стран. Заснеженные Татры Чехословакии, синяя Адриатика югославской Черногории, белые самолеты Malév и ЮАТ, зеленые просторы Румынии, лавандовые поля Прованса, черные горы советской Армении, старинные городки ГДР — разнообразие пейзажей поражало глаз и вызывало вопрос: когда Данило вообще так увлекся этими плакатами? Конечно, они были красивы, в них было буквально видно душу человека, который их создал, а изображенные на них места хотелось посетить так скоро, как только выпадет возможность, но все же подобная страсть к коллекционированию была для Боснии несколько странной, хотя все всегда смотрели на нее исключительно как на маленькое безобидное ребячество, необходимое каждому.       Вторым увлечением Данило была, естественно, музыка, о чем свидетельствовал стоявший тут же возле двери комод, больше половины которого занимали виниловые пластинки. Когда-то говорилось, что пластинок группы Bijelo Dugme было на территории Югославии продано больше, чем в стране было граммофонов, и коллекция Боснии, по-видимому, внесла существенный вклад в эту статистику. В лучшие годы не было редкостью проснуться рано утром от этой или любой другой музыки, которую мужчина считал необходимостью поставить, хотя иногда получал за это от Хорватии.       Левая сторона комнаты принадлежала самому уравновешенному человеку всего дома — Македонии, и полностью соответствовала его характеру. Она разительно отличалась от пребывающей в постоянном беспорядке стороны Боснии. На стене ничего не было, в шкафу — только одежда, и разве что на подоконнике возле кровати могла лежать какая-нибудь книга или журнал.       — И чего ты боялся? — спросил Александар, но брат как будто его проигнорировал, уставившись на плакаты.       — Красиво, — присвистнул серб, тоже переводя туда взгляд. — Я как-то и забыл про всю эту галерею. Знал бы кто в Сараеве о такой творческой натуре нашего Дане…       — Не думаю, что сам Дане про это помнит, — черногорец сложил руки за спиной. — Последние лет тридцать преобладает исключительно его депрессивная сторона, которая ни то что про плакаты не думает, но даже про музыку вспоминает нечасто.       — Эти его «стороны» друг друга по несколько раз на дню сменяют, о чем ты говоришь? Да, так было не всегда, и война могла внести свой вклад… — слово «война» Сербии не нравилось, произносить его было неприятно, но приходилось. — …Однако ты не хуже меня знаешь, что любые изменения в окружающей его среде всегда влияли на Дане некоторым образом. Хотя… его реакцию сложно было угадать.

***

      Сербия ворочался всю ночь и, как ему казалось, ни на мгновение не сомкнул глаз. Странно, что так произошло, потому что в комнате было вполне комфортно, даже не слишком жарко для мая, Александру повезло спать на удобной кровати, в квартире никто не шумел, но все равно что-то было не так. Даже сопение Боснии, которое обычно воздействовало на серба успокаивающе, сегодня только раздражало.       Сербия как-то поздно сообразил, что можно было бы сходить на прогулку или пробежку по городу, и с некоторым шансом это помогло бы уснуть. Но с другой стороны: в Белграде, ночью? Нет, в Париже или Праге Ацо редко мог отказать себе в удовольствии пробежаться с друзьями — Чехией или Венгрией, не так важно, — или составить компанию наиболее раскрепощенным европейским девушкам. Но в Белграде Сербия не рискнул бы в одиночку ходить по улицам ночью, хотя он прожил в этом городе существенную часть своих почти тридцати лет и знал его как самого себя. Но что тут происходит по ночам?       Ацо перевернулся на спину и широко раскинул руки в стороны. Посмотрел на окно и с радостью отметил, что солнце уже взошло, а значит, начиналось утро. Да, было всего часа четыре, но это тоже считается, да? В конце концов до лета оставались считанные дни, а в привычке сербов было просыпаться летом достаточно рано, чтобы использовать еще относительно прохладную часть суток для решения самых срочных вопросов.       Сербия встал с кровати и потянулся. Он с завистью глянул на Боснию, который продолжал спать как убитый. "Ну и ладно, он это заслужил". С этой мыслью Александар подошёл к шкафу, быстро оделся, а потом приоткрыл дверь и тихо выскользнул в коридор. Главное — не разбудить дедушку Лазаря, а то опять будут эти вопросы: что ты не спишь? Почему такой уставший? Хорошо себя чувствуешь? Тебе, может, неожиданный сожитель мешает? Так давай его отселим! Не хочешь? Ну ты подумай ещё, подумай.       Сербия поморщился, осторожно ступая по паркету, чтобы тот не заскрипел. Боснию и Герцеговину Лазарь как-то сразу невзлюбил, но Ацо не понимал, почему. То есть да, само присутствие Данило здесь вызывало вопросы и со стороны Османской империи, и со стороны Австро-Венгрии, но они их, по крайней мере пока, не задавали. Дане вёл себя достаточно сдержанно и не создавал никаких дополнительных проблем, более того, он был готов взяться за любую работу, лишь бы приносить какую-то пользу, но Королевство Сербия был против, утверждая, что он будет лишь мешаться. Младший Сербия по такой логике тоже лишь мешался, потому что днями напролет вынужден был искать себе хоть какое-то занятие, чтоб не сойти с ума от скуки, и обычным решением было сходить в какую-нибудь кафану и за чашкой кофе обсуждать политическую ситуацию.       Либо можно было посвятить себя написанию писем немногочисленным товарищам, а вместе с тем попрактиковать немецкий и венгерский. Александар все еще страстно надеялся, что ему однажды удастся принять предложение младшего Венгрии и съездить на его земли, но пока это было затруднительно, так что все их общение ограничивалось перепиской. С младшим Чехией Ацо тоже общался, но реже, зато письма как правило были длиннее и содержали в себе не только сплетни о других жителях австрийского (то есть австро-венгерского) дома, но и какую-то полезную информацию или размышления Вацлава о более абстрактных философских вещах.       Александру оставалось сделать один шаг до ванной, но неожиданно со слишком громким для безмолвного утра скрипом открылась входная дверь, и Ацо быстро прижался к стене, скрываясь в ее тени, хотя понимал, что со стороны прихожей его и так не было бы видно.       Кто может прийти в такую рань? А главное — зачем? Дедушка Лазарь раньше шести из дома не уходит, а отец предпочитает вообще обходить эту квартиру стороной, если только не происходило что-то экстраординарное.       К счастью, вошедший его действительно не заметил, а спокойно прошел в гостиную, где, к удивлению Ацо, начался диалог.       — Доброе утро, — серб узнал голос отца, усталый, но веселый. — А ты чего уже не спишь?       — Встречный вопрос, — резко бросил Королевство Сербия. — Чем ты занимался сегодня ночью и откуда у тебя военная форма?       — А тебе еще не известно?       — Мне, Стефан, известно. Я хочу, чтобы ты мне объяснил, — от одного лишь тона Лазаря становилось холодно, но не было похоже, чтоб Стефана это смущало. Скорее наоборот, ведь веселости в его голосе меньше не становилось.       — Тебе по порядку или так, в общих чертах? Потому что рассказывать тут особо нечего, наше желание тебе тоже должно быть понятно, а результат можешь к конаку сходить посмотреть. А форму-то найти — плевое дело.       — Ты паясничать еще будешь?       — Ни в коем случае! Я говорю совершенно серьезно.       — Значит, ты идиот, раз не понимаешь, что́ вы натворили.       Повисло тяжелое молчание. Сербия даже слышал биение собственного сердца. Что вообще произошло? О чем речь? Причем тут конак?       — А мне кажется, что это ты не понимаешь, что на самом деле произошло, — неожиданно серьезно сказал Стефан.       — Это мне говорит человек, который заваливается в мой дом с руками по локоть в крови? Тебя сотрудник французского посольства видел возле Управы вместе с Танкосичем и другими офицерами! Ты вообще понимаешь, что это значит?!       — Это значит, что мы с Вайо хорошие товарищи.       — И просто случайно оказались в Управе, куда привели братьев Драги, и откуда они не вышли?       — А, ты об этом. Если тебя это беспокоит, то «их высочеств» я не убивал. Увы.       — Увы?       — Но это не значит, что я остался в стороне. К такому делу я не мог не приложить руку.       — И?       — Ты хорошо знал Павловича?       — Военного министра?       — Да. Так вот, он больше не у дел, — не без гордости сказал Стефан.       Очередная пауза, на этот раз еще тяжелее предыдущей.       — Ты заявился в мой дом после того, как убил Павловича?       — В некоторой степени, да. В конце концов он живет — прости, жил — в соседнем доме, не идти же мне после этого через весь город.       — Ты убил человека.       — Не я первый, не я последний.       — Ты. Убил. Человека.       — Он заслужил. Мне напомнить, почему мы проиграли войну болгарам? В том числе из-за него. Нам не нужны люди, которые не ведут нашу страну к победам, но при этом занимают такие высокие посты.       — Если и так, а я не скрою, что к Павловичу я относился без пиетета, то это был не повод его убивать. Он бы мог сам отказаться.       — С таких денежных постов люди по своей воле не уходят. И Павлович бы не ушел. Не убей мы его — уехал бы куда-то в Вену и продал бы все наши военные тайны. Знаешь, на твоем месте я бы больше из-за королевской четы переживал, чем из-за Павловича, и то не от всего сердца. Что было — того не вернуть, и слава богу.       — Это мой второй вопрос. Рассказывай всё о том, что произошло сегодня в конаке.       — С удовольствием. Повторюсь, не мне тебе объяснять, каковы были наши мотивы — я думаю, каждый разумный человек на нашем месте сделал бы то же самое. Наше терпение вышло после скандала с беременностью нашей Драги, и план действий зародился почти сразу.       — У кого?       — А это я тебе пока не скажу, извини. Итак, группа наших доблестных офицеров отправилась сегодня во дворец и успешно выполнила свою задачу. Я там не присутствовал, можешь быть спокоен, однако, как мне сказал Танкосич, без заминки не обошлось, но в итоге все получилось. Ты ведь уже видел?       — Ага, видел. Но никак не могу взять в толк, какое ты имел отношение к этому? Ты не офицер и не государственный деятель. Ты даже не был знаком с королем или королевой, чтобы просто так соглашаться на это преступление! Твой долг заключался в том, чтобы поддерживать порядок в стране! — Королевство Сербия стремительно терял остатки спокойствия.       — Я и пытаюсь это делать, пускай и несколько радикальными методами! Скажи, ты бы предпочел, чтобы эти предатели сербского народа продали нас Австрии?!       — Они бы нас не предали. Сотрудничество с Австрией могло нам принести выгоду. А теперь в Вене нас будут обвинять во всех смертных грехах — и что самое страшное, они будут совершенно правы! Мы окажемся в полной дипломатической изоляции.       — Помилуй, что нам сделает Австрия? Покричит маленько и утихомирится, а мы зато сохраним независимость. Да и вообще — что ты от меня на данный момент хочешь? Их уже не вернешь, и имеет больше смысла приспособиться к новой реальности, чем сокрушаться из-за упущенных — весьма сомнительных, кстати, — возможностей.       — Ты мне предлагаешь на поклон пойти к твоей компании убийц?       — Я в большей степени имел в виду новых министров и будущего короля, когда тот приедет. Не беспокойся, эти люди не причастны к произошедшему.       — И кто будет нашим новым королем?       — Петар Карагеоргиевич. Он сейчас в Женеве, но это временная проблема.       — Значит, опять Карагеоргиевич, — судя по звуку шагов, Королевство Сербия подошел куда-то к окну. — Без альтернатив, как я понимаю?       — Нет, почему же. Мы думали Мирко Петровича-Негоша пригласить на этот пост, но у него жена из Обреновичей.       — Вот уж спасибо, нам только черногорца на престоле не хватало.       — Ха-ха, но Петар — зять князя Николы, так что не переживай, без черногорцев мы не останемся. В любом случае пока что это идеальный кандидат. Пускай с австрийцами наши отношения и остынут, зато остаются Франция и Россия.       — И Россия, и Франция с нами не захотят иметь никаких дел, когда узнают, что вы сделали! А они, вероятно, уже об этом знают. Тот французский дипломат уже пишет донесение в Париж, будь уверен!       — О боже, не преувеличивай. Если формально они и направят нам какую-нибудь телеграмму, то на следующий же день об этом забудут. Для них выгодно, что мы сменили свою проавстрийскую ориентацию. Возможно, не случись весь этот скандал с беременностью Драги, и пригласи их российский император к себе, мы бы не перешли к активным действиям. А так нам ничего не оставалось. Перспектив я не видел, потому что мы пока что не в том положении, чтобы проводить самостоятельную политику, — из комнаты доносился стук от уверенных шагов Стефана. Сербия мог представить, как он ходит из угла в угол и размахивает руками, рассуждая вслух. — Значит, нам не обойтись пока без покровительства какой-нибудь державы. Австрия? Однозначно — нет. У нас слишком разные взгляды на будущее. Германия? Товарищ Австрии, тоже не вариант. Франция и Россия? Главная беда в том, что они от нас далеко, но это не такая уж проблема. Но для их симпатии нам нужен другой человек на престоле, а никак не Обренович.       — Рассуждаешь-то ты хорошо, вот только это не оправдание.       — Это не оправдание! А что тогда оправдание? Ты бы и Карагеоргия осудил, а то как же, он ведь посмел пойти против законной власти султана! А сколько он людей убил!       — Прекращай этот фарс, — послышался шорох одежды. — Я пойду в Управу, а потом придется ходить по иностранным дипломатам и выгораживать перед ними тебя и твою компанию, — голос Королевства был, казалось, пропитан ядом и усталостью. — А тебе я настоятельно рекомендую убраться вон из моей квартиры.       — Спасибо за любезность, но я останусь, — спокойно ответил Стефан. — Я устал, до дома мне идти далеко, к тому же одежду нужно взять другую. А кроме того — я сто лет не видел Ацо и Дане.       — А о том, что ты своим присутствием ставишь их и меня под угрозу, ты не подумал?       — Нет, не ставлю. Скорее наоборот. Я в хороших отношениях с теми, кто сменил власть, так что даже если кто-то узнает, что вы со мной связаны, это будет для вас только положительным моментом. А тебе я бы рекомендовал в первую очередь подружиться с моей «компанией убийц», если ты не хочешь остаться за бортом новой сербской политики.       — Еще одним «положительным моментом», наверное, будет тот факт, что Александар останется без образования?       — Почему это?       — А ты подумай хорошенько, — резко бросил Лазарь. — Думаешь, его можно теперь просто так отправить учиться в Вену?       — А, вот о чем речь. То, что в Вене учились мы с тобой, не значит, что ею все ограничивается. Почему бы не отправить Ацо в Петербург? Если он, конечно, захочет. К тому же это будет хороший политический ход…       — Когда ты уже перестанешь называть его этим сокращением? Он же не какой-то черный крестьянин!       — Молчать! — неожиданно гаркнул Стефан. — Не надо меня перебивать, черт возьми.       — Ты мне в моем доме будешь приказывать?!       — Ах да, ты вообще почему еще здесь? — сказал Стефан, вероятно, с усмешкой. — Или ты будешь так любезен мне передать власть прямо сейчас? Я был бы не против. В таком случае можешь даже не общаться с новыми министрами, а остаться в этой квартире и здесь же застрелиться!       — Мечтай. С таким образом жизни, как у тебя, я бы не рассчитывал, что ты вообще доживешь до того момента. Да и для страны это будет лишь во благо. Уж лучше так, чем если воплощать государство будет убийца и преступник! - От таких слов поежился даже Александар.       — Не дождёшься. Мне ещё править и править.       — Посмотрим, — холодно бросил Королевство и вышел из комнаты. Сербия еще дальше отошел в тень, хотя понимал, что Лазарь и без этого его бы не заметил. Ацо проследил, как он вышел из квартиры, и его резкие движения свидетельствовали о том, что он на самом деле очень злится. Это было неудивительно, но младший серб чувствовал неприятный осадок от очередной ссоры старших родственников.       И что делать теперь? Сербия ругал себя за то, что не додумался осторожно вернуться в спальню, пока шел разговор, ведь тогда бы его никто не услышал. Но сейчас в квартире было настолько тихо, что можно было различить даже крики с улицы — а ведь все окна были закрыты. Просто пойти и поздороваться с отцом — тоже плохой вариант, тогда он поймет, что Сербия подслушивал, а подслушивать неприлично. С другой стороны, Александру страсть как хотелось узнать, что случилось. Из обрывков информации он уловил лишь убийство военного министра и братьев королевы, а также вопрос с королем… А что тогда случилось с Драгой и Александром? Неужели их тоже..?       — Ацо? — Сербия вздрогнул, услышав командирский голос отца. Значит, он чем-то себя выдал, зато больше нет необходимости скрываться. Александар выдохнул и прошел в гостиную.       Стефан стоял возле входа на кухню, прислонившись к комоду, и держал в руках коричневый китель, на котором были видны черные пятна. Кровь.       — Доброе утро, — Александар ожидал, что отец, чье настроение уже было несколько испорчено разговором с Лазарем, сейчас и на него сорвется, но, к его удивлению, он только улыбнулся.       — Привет. Подслушивал, а? — Стефан поднял на сына серые глаза, обыкновенная проницательность которых в этот раз была скрыта за нетипичной усталостью. Младший Сербия не мог не заметить и круги под глазами, и слишком растрепанные волосы, и чуть более медленный голос отца. Очевидно, он и правда не спал ночью, прямо как Александар.       — Я не хотел, — честно сказал Ацо, пожимая плечами. — Я только вышел из спальни, а тут открылась дверь. Я думал, что-то случилось.       — И ты прав, — Стефан развернулся на каблуках и быстро прошел в кухню. Александар пошел следом. — У вас тут есть сода? — спросил старший серб, открывая поочередно все ящики.       — Наверно. Зачем тебе?       — Кровь с кителя смыть. Хорошая вещь, не выбрасывать же.       — И много крови?       Стефан сделал неясный жест головой и показал коричневый китель Сербии. Да, крови было много. Очень. Рукава были все черные по локоть, в середине тоже пятна.       — Много, — сказал Стефан, стоило Ацо поднять на него удивленный взгляд. — Стоило мне быть поаккуратнее. Так где у вас..?       Сербия прошел в дальний угол кухни и из шкафа — одного из немногих в этом помещении, где действительно что-то находилось, — достал маленькую почти полную коробочку соды и передал ее Стефану.       — Спасибо. Я пойду найду какую-нибудь емкость для этого… — Стефан скептически поднял брови и снова глянул на испачканную одежду, — …безобразия. Подожди пока.       Отец быстро ушел в сторону ванной, оставляя Сербию в недоумении. Он считал себя достаточно приспособленным к жизни человеком, но никак не мог понять, каким именно образом избавиться от крови поможет сода. Впрочем, и недостаток сна делал голову тяжелой и неспособной на создание необходимых логических связей.       Александар только успел вернуться в гостиную и сесть на софу, как в комнате вновь появился Стефан, только уже в белой рубашке и с мокрыми приглаженными волосами. Ацо почему-то только в этот момент заметил, как молодо он выглядит. То есть да, страны вообще не стареют и всегда выглядят лет на двадцать пять, но вот, к примеру, разница между Стефаном и Лазарем была просто огромная. Возможно, причиной тому был характер. Отец, сколько Ацо его помнил, всегда был в движении, иногда казавшимся даже похожим на помешательство. Естественно, такой страстный и увлеченный человек и к окружающим его людям относился всегда либо с большой любовью — как к своим сыновьям, к примеру, — а к другим — со всей возможной ненавистью. Потому Александра даже почти не удивляло, что он участвовал в убийстве бывшего военного министра. И такому характеру очень подходил его внешний вид, будто источавший бесконечную энергию и деятельную способность.       Королевство Сербия, в свою очередь, был чрезвычайно флегматичен по природе своей, а его душевный покой мог нарушить исключительно сам Стефан, причем происходило это почти всегда, стоило им пересечься, что изрядно осложняло отношения в их семье. Лазарь был осторожен и осмотрителен, он старался не касаться дел, которые могли бы угрожать его стране, в то время как Стефан делал прямо противоположное. Как и в этот раз. Неудивительно, что Сербия воспринимал Лазаря как более "взрослого" и "зрелого" человека, в том числе и внешне. Он бы, конечно, никогда не сказал об этом ему в лицо, но факт оставался фактом: между Стефаном и Лазарем внешне разница была минимум тридцать, а то и все сорок лет.       — Дане еще не проснулся? — спросил Стефан, садясь рядом с сыном.       — Нет, но… — Ацо глянул на часы, — …где-то через полчаса должен.       — А, ну конечно. А ты чего так рано встал? — в серых глазах серба было заметно волнение. — Выглядишь не слишком бодрым. Ты вообще спал?       — Не сказал бы, — Александар зевнул, подтверждая свои слова. — Целую ночь не мог уснуть.       — Вот как. Это, должно быть, мы виноваты.       — Возможно, — Ацо пожал плечами. — Что вообще произошло? Общую картину я так и не уловил.       — Общая картина состоит в том, что группа наших офицеров, и я вместе с ними, организовала заговор против некоторых «высших лиц», — Стефан закинул ногу на ногу и скрестил руки на груди. — Среди них были и король с Драгой.       — Вы убили короля?! — Сербия удивленно глянул на отца.       — Да, — в голосе не было ни тени раскаяния. — Насколько я понял, не все пошло по плану, король оказал сопротивление, но в итоге все получилось.       — А что ты говорил про конак?       — А, конак… Дело в том, что короля и Драгу выбросили из окна их комнаты, когда они были уже мертвы. Но их должны были уже убрать.       Сербия не сразу нашел, что ответить, поэтому минуту в изумлении смотрел на Стефана, который будто сам не очень хотел говорить.       — Это как-то… — Ацо прикусил язык. Ужасно? Бесчеловечно? По-варварски? Да, определенно. Но ведь и отец не дурак и прекрасно это понимает, непохоже также, что он в восторге от этой части произошедшего.       — Как-то — это как? — Стефан посмотрел сыну в глаза, намекая, что пауза затянулась.       — Не знаю. Неожиданно что ли. Странно понимать, что эти люди только вечером были еще живы, а тут такое.       — Тебе их жаль?       Сербия задумался. Вопрос с подвохом, и любой ответ точно не устроит либо отца, либо деда. Значит, нужно искать отговорку в надежде, что хотя бы первый поверит или поймет.       — Любые династические проблемы ведут к ослаблению государства и показывают остальным его нестабильность. Монарх — это буквально воплощение страны, и…       Стефан так громко усмехнулся, что Александар вмиг замолчал.       — Что?       — Стесняюсь спросить: а ты тогда кто? — отец весело сощурился.       — А… Точно, — Сербия закрыл лицо руками. — Это ж я — воплощение страны.       — Вот-вот. Не переживай, со временем это осознание к тебе придет, — Стефан взъерошил сыну волосы. — Тем более ты в основном проводишь время среди обычных людей, следовательно, перенимаешь их мировосприятие. К слову об этом: что ты думаешь по поводу учебы?       — А какой у меня выбор?       — Строго говоря, ты все еще мог бы поехать в Вену, но Рудольф вряд ли к этому отнесется хорошо.       — А если в Прагу?       — Не намного лучше. Зденек сейчас занят военными делами, почти постоянно из-за этого он сидит в Зальцбурге, так что чешскими землями тоже заправляет Рудольф.       — А Будапешт? Матьяш же не нашел себе никакой военной службы?       Стефан задумался.       — Нет, но у меня все равно сомнения. Я понимаю, что и у тебя с Лайошем отношения хорошие, и язык ты знаешь замечательно, и Будапешт к нам близко, однако я бы все же предложил тебе поехать в Петербург.       — К России? Я думал, ты пошутил.       — Я не умею шутить, — улыбнулся Стефан и тут же зевнул, прикрывая рот рукой. — Давай-ка я кофе сварю. Будешь? Хотя нет, мы не уснем тогда. Лучше уж ракию.       «Вот это мыслительный процесс», — с удивлением подумал Сербия.       Отец ушел на кухню и быстро вернулся с двумя чоканями в руках. Один он передал Ацо.       — Спасибо. Наше здоровье! — поблагодарил Сербия и, стоило им чокнуться рюмками, отпил ракии. Не так он привык начинать утро, но таким утром по-другому быть не может.       — У вас всегда в кухне так пусто? — снова неожиданно спросил Стефан. — Вы питаетесь-то чем, кофе, ракией да святым духом?       — Не богохульствуй! — шикнул Александар, но отец на это лишь вновь сощурился. Ладно, о таком с ним говорить бесполезно, в Стефане, как любит говорить дедушка Лазарь, «вообще нет ничего святого». — Ну хорошо, да, у нас еды нет. Мы в конце концов в городе живем, тут с голоду не умрешь.       Стефан понимающе хмыкнул.       — Хорошо. Я напишу России и спрошу у него, как у них обстоит вопрос с образованием.       «Где логические связи в его мыслях, Боже?!»       — Будапешт, как мне кажется, слишком к Рудольфу близко, и не стоит вообще забывать, что он все еще воплощает всю страну целиком, то есть и Транслейтанию тоже, — продолжал говорить Стефан. — Я бы не хотел ограничивать твою свободу выбора, но как политик я вынужден принимать в расчет и этот аспект, понимаешь?       — Даже не знаю, — вздохнул Ацо. — Россия далеко, я у него никогда не был, хотя язык и знаю. Мне казалось, что ты его не очень любишь, так почему именно Россия? Неужели политический расчет — единственная причина, да и к тому же настолько значительная, что перекрывает все недостатки? Кроме того, это ведь не единственный вариант.       — Не единственный, да, но он мне видится наиболее оптимальным. К тому же твой дед вряд ли согласится послать тебя к Франции или Англии, уж я-то его знаю.       — От его мнения тоже это зависит?       — Увы, — Стефан допил ракию. — Сам понимаешь, будь моя воля, я бы поддерживал любое твое решение или желание, если оно соотносится со здравым смыслом, но вот с ним так не получится. А так можно сделать акцент на религиозном вопросе, дескать, русские — наши братья по православию и все такое, также упомянуть историческую и культурную близость и остальное в том же духе.       Сербия кивнул и думал что-то ответить, но в этот момент услышал звук открываемой двери, и через секунду в гостиную заглянул Босния.       — Добр… — Увидев Стефана, Данило осекся, но тут же продолжил громче и веселее. — Доброе утро! Вот уж кого не ожидали тут увидеть! По хорошему хоть поводу ты к нам наведаться решил? И уже пьете с утра пораньше? А меня чего не позвали?       — И тебе привет, — Стефан похлопал по плечу подошедшего к нему сына. — Мы тут нашу королевскую семью убили.       — Да ты что! — удивился Дане, хотя улыбка осталась на лице. — И Ацо тоже?       — Да, он тоже мертв, — сухо заметил Сербия, но наткнулся на непонимающий взгляд брата.       — Что?       — Что? Короля Александра тоже убили.       — Да понял я, — Дане махнул рукой. — Я про то спрашиваю, участвовал ли ты в этом мероприятии?       — Нет, конечно! — Сербия фыркнул. — Я всю ночь с тобой в одной комнате спал вообще-то.       — Да что-то по твоему видку не похоже, что ты спал, — одним уголком губ мерзко улыбнулся Босния, на что Ацо только закатил глаза.       — Как человек, который участвовал в этом «мероприятии», — вмешался Стефан, — полностью подтверждаю, что наш Ацо действительно не при чем. А выглядит он так из-за того, что в государстве все нестабильно. Неужели ты не знал, что так бывает?       — Я? — Данило выгнул бровь. — Нет.       — Почем тебе знать, если у тебя нет государства? — заметил Александар, поднимаясь с дивана.       — А почем тебе знать? Тебе до управления государством еще как до выпрямления Дрины! — начал было Босния, но остановился, стоило Стефану потрепать его и Александра по волосам и тут же приобнять обоих. Сербия вновь почувствовал себя маленьким ребенком, но в какой-то степени ему льстило такое благосклонное отношение отца. При всех своих минусах Стефан был действительно любящим родителем, таким, какой даже не у всех людей есть.       — Ну хватит, ведь только пять утра, — мягко сказал он. — Поупражняться в остроумии сможете в другое время.       — Дай угадаю, — Дане снова улыбнулся одной стороной лица. — Вы просто слишком хотите спать, чтобы в этом участвовать?       — Лично я — да, — сказал Ацо.       — И я тоже, — вторил ему Стефан. — Поэтому ближайшие пару часов планирую это исправлять. Но пред этим, пока я не забыл, хочу вас предупредить: никому пока что не сообщайте о том, что произошло. Никому, — серьезно сказал он.       — Совсем никому? — удивился Босния. — Даже Джордже?       — Даже Павле и Мате? — в свою очередь уточнил Ацо.       — Да, — кивнул Стефан. — От греха подальше вообще ни с кем об этом не говорите. Нашим ребятам я сам скажу. Все понятно?       — Так точно, — вздохнул Александар, выпутываясь из отеческих объятий и поворачиваясь в сторону выхода из гостиной. — А, еще один вопрос. Зачем тебе нужна была сода?       — Это как-то связано с кровавым ведром в ванной? — как ни в чем не бывало поинтересовался Данило.       — А, это, — вновь усмехнулся Стефан. — Имейте в виду, что если добавить в холодную воду соду, а затем положить туда одежду с кровавыми пятнами, то через полчаса от этой крови и следа не останется. Пользуйтесь, вдруг еще пригодится.

***

      Сербия с удивлением обнаружил, что черногорец внимательно его слушал.       — Обалдеть, Петар за все десять минут повествования даже не отвлекся ни разу, — иронически заметил Ацо, на что брат, однако, не отреагировал.       — Ты ни разу не рассказывал мне эту историю, — с ноткой обиды в голосе ответил черногорец, скрестив руки на груди и посмотрев на Сербию в упор. Может, Черногория Югославии и не приходится родным сыном, но этот взгляд он унаследовал наверняка от него. Или это Стефан унаследовал его от Василия? Бог разберет этих черногорцев.       — Ну а ты никогда не спрашивал, — парировал Сербия. — Да и какая тут история, Господи.       — А мне, знаешь ли, интересно было, почему Дане не скрылся в Белграде, а рискнул бежать через две границы от Австрии, — будто рассуждая вслух, сказал Перо.       — В смысле? — Сербия был в замешательстве. — Когда?       — Когда мы с ним встретились впервые. В 1908 году.

***

      Когда-то Петар многое бы отдал, чтобы снова почувствовать безмятежность и безопасность родного края. За все годы, вопреки собственной воле проведенные на чужбине, ему часто снился дом, снились люди, говорившие с черногорцем на одном языке, и даже отец иногда ему снился — Петар надеялся, что, стоит ему вернуться, Василий вновь с великой радостью примет своего «блудного сына», и будет относиться к нему с таким же уважением, как, например, Богемия относился к Словакии.       Когда приходилось до изнеможения работать за станком в душном цеху или прятаться за баррикадами в холодной Москве, Петар знал, что сейчас спокойно живут люди среди высоких черных гор и свежим воздухом дышат. Когда пальцы сжимали булыжник мостовой, чтобы со всей силы бросить его в голову жандарма, Петар знал, что на родине сейчас играют свадьбы и танцуют коло. Когда от взрывов и выстрелов закладывало уши и болела голова, Петар знал, что сейчас вокруг себя собирают гусляры людей и поют им о подвигах юнаков.       И Петар страстно желал вернуться домой.       Когда у него наконец получилось, однако, он был разочарован. То есть даже не так — он был просто в ярости от того, что воспоминания юности никак не соответствовали тому, что предстало перед его взором после возвращения. Нет, горы, свежий воздух, гусляры — это все осталось, конечно. Но вот радости, которую так предвкушал Петар, не было. За четверть века, что он провел за границей, все старые знакомые давно выросли и даже успели постареть, а ведь сам черногорец даже на свои тридцать лет себя не чувствовал. С ними совершенно не о чем было говорить! Петру очень хотелось поделиться своими впечатлениями о других странах, а также о новых волнующих идеях, ради которых ему пришлось жертвовать собственным здоровьем — но нет, их это даже не интересовало. Что там говорить о таком взаимопонимании, которое было у Петра с Алексеем или Скарлатом! Здесь же не было вообще ни понимания, ни интереса. Да и кроме того, «ровесники» его даже не узнавали, а с человеком, который выглядел так молодо, и разговаривать не хотели.       Но хуже всего был отец. Петар никогда не смог бы забыть, как холодно и отреченно встретил его Княжество Черногория по возращению из Москвы: можно было подумать, что на пороге своего дома Василий увидел не родного сына, а случайно заблудшего сюда бродягу. Впрочем, вслух он не выражал никаких негативных чувств. Положительных — тоже. С Петром он общался редко и неохотно, а все первоначальные попытки молодого черногорца завязать диалог прерывались полным безразличием со стороны Княжества, так что вскоре он даже перестал пытаться и был вынужден принять сложившиеся между ними отчужденные отношения. Бывало, они целыми днями не говорили друг другу ни слова, и пускай Петар никогда не жаловался на это, он все же чувствовал себя угнетенно. Только сейчас, впервые за долги годы пребывая наедине со своими мыслями, которые заменяли ему и друзей, и отца, он начал ценить то ощущение братства и единства, которое было между такими же, как и он, рабочими на фабриках.       А с фабриками на черногорской земле все было очень сложно. Их вообще почти не было, если не считать пивоваренный завод в Никшиче и несколько табачных фабрик, принадлежащих итальянцам. Очевидно, устроиться туда работать Петар не мог, так как рабочих мест и так не хватало на всех, кто работать желал. Стоит сказать, что среди черногорцев вообще-то не пользовались уважением те соотечественники, которые предпочитали заниматься ручным трудом. Вот быть государственным служащим — да, это почетно, даже если ты получаешь мизерную зарплату и живешь впроголодь, а вот если хочешь зарабатывать хоть сколько-то приличные деньги за собственный труд, так это с тобой что-то не так. Большинство тех, кто все-таки работал, предпочитали уехать с этой целью за границу — как и сам Петар когда-то.       Короче говоря, ему было просто нечем заняться. Уже два года, как он вернулся, Петар испытывал отвратительную смесь двух чувств: скуки и страха. Скуки, потому что привыкшие к работе руки остались без дела. Страха, потому что его Дом за все эти годы изменился. Да, до их бедного полуострова изменения доходили нескоро, а люди все равно слишком привыкли к старому образу жизни, но за четверть века даже Черногория смогла измениться, а Петар все это пропустил. Он уехал из другой страны, а вернулся уже в конституционную монархию с претензией на вес в регионе. «А мой ли это дом?» — часто спрашивал он сам себя. Да, ведь это все еще Черногория. Душа у нее все та же, пусть лицо и поменялось, но это все еще моя страна, — убеждал себя Петар. Ведь есть нечто вечное, что сильнее политики и даже ныне живущих людей, и есть воплощение этого, и это воплощение — я. Он понимал это, но никак не мог принять по-настоящему, как будто эту мысль ему навязал кто-то посторонний, а он и рад соглашаться, а постоянное одиночество заставляло раз за разом возвращаться к этому внутреннему диалогу, по ходу которого Петар лишь больше осознавал, что постепенно теряет ощущение родного края, а вместе с ним — и самого себя.       Он писал об этом Алексею, пока еще мог. Тот старался его успокоить, убедить, что это нормально, и со временем черногорец во всем разберется. Ему хотелось верить, хотя вряд ли Алексей понимал, как Петар себя чувствует на самом деле. Общение их, правда, длилось совсем недолго. Еще год назад молодой русский в письме сообщил, что он вынужден прервать какие-либо связи с заграницей, и с Черногорией в том числе. Он писал, что это зависит не от его воли, и что он постарается найти способ возобновить переписку как можно скорее. Судя по всему, у него не получилось.       Но всему приходит конец, и одиночеству Петра тоже — причем этот конец был очень неожиданный.       В один теплый день, какой часто можно застать в конце сентября, Петар, как это часто бывало, курил, выглянув в окно. Улицы столицы — хотя Цетине тяжело было назвать столицей — были практически пусты, если не считать иногда появляющихся на них женщин, нагруженных очередной ношей. Петар как-то пытался помочь одной из них, но стоило ему только заикнуться о таком предложении, как она в достаточно грубой форме отказалась от помощи, а черногорец почувствовал себя настолько неловко, что больше даже и не помышлял о том, чтобы еще раз попробовать. Итак, не считая женщин, на улице почти никого не было, как вдруг с северной стороны появилась еще одна фигура, на этот раз мужская.       Его тяжело было не заметить, потому что это был единственный человек, который нарушал устоявшееся спокойствие столицы, потому что он слишком торопился и нервничал. Это было очевидно: он постоянно оглядывался, смотрел по сторонам, ни на чем не задерживая взгляд, шарахался от каждой двери и иногда едва не переходил на бег.       Черногорец прищурился, задумчиво кусая мундштук. Одет этот человек был по-герцеговински, и можно было бы даже предположить, что он местный, но он не был в опанках, а в сапогах, не был правильно подпоясан и шел без оружия, так что это точно был не черногорец. Кто же тогда это мог быть? Неужели шпион? Не найдя однозначного ответа на этот вопрос, Петар продолжил наблюдать.       Тем временем герцеговинец продолжал свой путь, но, подходя к дому Петра, вдруг заметил его любопытный взгляд и остановился. Черногорец понял, что поздно делать вид, что он герцеговинца не заметил, поэтому немного высунулся из открытого окна и внимательно глянул на чужака.       — Здравствуй, момче, — поприветствовал его Петар. — Ты чьих будешь?       — Смотря кто спрашивает, — серьезно ответил мужчина.       — Я Петар, — представился черногорец, чем явно смутил собеседника, который сделал полшага назад, как будто собирался в тот же момент убежать. — Ты герцеговинец?       — В некотором смысле.       — Ты что же, — черногорец прищурился, — швабский шпик?       — Нет! — резко ответил он. — Наоборот. Неважно. Мне нужен Василий Зечевич. Ты знаешь такого?       Горец даже обомлел, услышав имя своего отца. Какая связь может быть у него с этим герцеговинцем? При условии, что это вообще герцеговинец, а не австриец или еще какой-нибудь враг.       — Может, знаю, может, не знаю, — покачал головой Петар, не сводя с мужчины взгляд. — Но если скажешь, могу помочь.       — Бог с тобой, — вздохнул герцеговинец. — У меня письмо для него есть из Белграда. От отца моего, Стефана Воиславича.       Петар удивился еще сильнее. Со Стефаном он лично знаком не был, но теперь он был уверен, что это не просто совпадение.       — Подожди тогда, я спущусь, — Петар закрыл окно, положил трубку на стол и быстро покинул помещение, спустился по лестнице в небольшой дворик и наконец вышел на главную улицу, где и стоял герцеговинец. То есть как стоял: он как будто физически не мог замереть на одном месте, поэтому продолжал оглядываться по сторонам и постоянно переминаться с ноги на ногу, а руками то бесконечно приглаживал и вновь взъерошивал волосы, то пытался спрятать руки в карманы, которых не было. Взгляд беспокойных карих глаз не задерживался долго на лице подошедшего Петра, хотя тяжело было не заметить в них напряженный интерес.       — Что за письмо? — спросил черногорец, и в тот же миг мужчина протянул ему вытащенный откуда-то с внутренней стороны гуня белый конверт без подписи.       Петар взял письмо и вдруг понял, что не совсем знает, что с ним делать. С одной стороны, читать чужие письма вроде как нехорошо. Отец точно будет недоволен, если узнает. С другой стороны — отец и так никогда не бывает доволен, а в письме может быть что-то важное. О чем может просить Стефан? Что здесь делает этот герцеговинец? Как он добрался сюда из Белграда? У черногорца была кипа вопросов, на которые могло бы ответить письмо, но он все еще сомневался.       — А ты вообще кто? — вдруг спросил мужчина, и Петар понял, что не успел представиться.       — Я сын Василия Зечевича.       Герцеговинец широко раскрыл глаза от удивления.       — Ты тоже страна? — переходя на шепот, спросил он.       — Да.       — Бог ты мой, — присвистнул мужчина. — А я-то думал. Я, словом, тоже страна, но меня Данило зовут.       — Будем знакомы. Тебе известно, что в письме?       Данило качнул головой, забирая у черногорца неоткрытый конверт.       — Знаю, но я бы предпочел обсудить это в месте, где нас никто не услышит. Это довольно… деликатное политическое дело.       — Знаю я немало «деликатных политических дел». Как тебе будет угодно. Пойдем в дом.       Дане немного с опаской, но все же прошел следом за Петром в их небольшую «квартиру», которую последний так и не мог назвать домом. Когда он уезжал, они жили еще в районе Подгорицы в собственном маленьком домике классического черногорского вида, а вот уже в столице пришлось ютиться в чуть более светлом, но как будто чужом доме.       — Вы здесь живете?       — Да, — черногорец указал Дане на стоявшее посреди комнаты кресло. — Садись, пожалуйста. Ну, поведай о своей судьбе, момче.       — Как тебе может быть известно, Австрия решил совсем забрать мои земли у Турции. Если до этого Рудольфа, к примеру, устраивал сложившийся статус-кво, при котором мои земли управляются ими совместно, а я, в свою очередь, живу фактически свободно вместе с отцом и братом Александром. Теперь же Рудольф потребовал, чтобы я стал жить в его доме в Вене, как и хорват, и краинец.       — Матей и Павле?       — Да-а, — протянул герцеговинец, щурясь. — Вы знакомы?       — Нет, но я о них слышал.       — А, эвона как. Так вот, Рудольф потребовал, а в сербской семье главный, то есть Королевство Сербия, Лазарь, решил ему подчиниться.       — Как и в случае Матея и Павле было?       — Много-то ты о них слышал! Да, их передал Рудольфу именно Лазарь. Мой отец, учитывая этот случай, принял решение отправить меня сюда к вам. Он считает, что меня тут будут искать очень долго, а может, вообще не найдут.       — И как ты перебрался через границу?       — Так же, как и все. Тайными тропами. К тому же не думай, что я всю жизнь жил внутри безопасных белградских стен. Я в Константинополе в свое время намучился, когда еще при османском дворе прозябал вместе с Джордже.       — С кем? Неужели очередной твой брат?       — Удивительно, правда? Да, это Южная Сербия. Окрестности реки Вардар, — попытался объяснить герцеговинец, заметив непонимающий взгляд Петра. — Неважно, все равно я, можно сказать, единственный, кто как-то с Джордже знаком.       — Значит, Стефан решил тебя здесь спрятать… — Черногория задумчиво постучал ногой.       — Да. Если кто-то из австрийцев и приедет в Белград, он скажет, что понятия не имеет, где я нахожусь. А если они даже сообразят, что я убежал сюда — хотя в первую очередь они должны будут искать меня на моей же земле, — им придется немало постараться, чтобы отыскать меня здесь, в этой… — Данило думал, стоит ли заканчивать предложение, но Петар закончил его за него.       — Глуши?       — Я не хотел этого говорить, да будет тебе известно, — Дане скрестил руки на груди.       — Нет смысла спорить с очевидным. Черногория — это действительно глушь.       — Ничего себе! Мне казалось, вы все зациклены на собственном, эм, национальном достоинстве.       — Среди нас таких немало, но я не такой. Ты еще это поймешь.       — Но вы согласны мне помочь? — с надеждой спросил герцеговинец.       Петар был, конечно, согласен. Данило был странноватым момаком, однако всяко интереснее, чем любой из тех, кого можно было встретить в любом черногорском городе, и Петар ясно осознавал, что это был единственный его шанс не сойти с ума от одиночества. Кроме того, нужно было обязательно помочь герцеговинцу, раз уж за него вступился Стефан, да еще и по такому важному поводу. Происходящее с Боснией и Герцеговиной волновало всё население Черногории, эти события обсуждали не переставая уже несколько месяцев. Вероятно, решение насчет Данило может тоже повлиять на политическую ситуацию?       А может и не повлиять. Никто же не заметил, когда молодой черногорец уехал на двадцать лет из дома, хотя Княжество в этот период времени активно выстраивало внешнеполитические связи, а когда так происходит, младшие воплощения начинают вызывать повышенный интерес со стороны великих держав — Петар знал, что именно поэтому он смог в венском доме встретить, к примеру, младшего румына, хотя Румыния — независимая держава. Но Босния, в отличие от Черногории, это не независимая территория, и в каком-то смысле претензия Австро-Венгрия даже обоснована. Непонятно было только, каким образом он собирается оказывать давление на тех, кто ему не подчиняется: на Сербию и на Черногорию.       — Я не могу тебе сказать, — уклончиво ответил Петар. — Не я решаю.       — А, вот как, — в голосе Дане промелькнуло разочарование. — Все зависит от твоего отца.       — Да. Увы.       Босния и Герцеговина отвел взгляд, занимая себя разглядыванием причудливого старомодного интерьера. В данный момент у мужчины было мало других занятий, идти ему больше было некуда, а искать Василия не рискнул бы даже Петар: настолько непредсказуемыми были его передвижения, и нельзя было быть уверенным даже в том, в Цетине ли он.       — Ты умеешь играть на гусле? — неожиданно спросил Данило, указывая взглядом на прислоненный к стене музыкальный инструмент.       — Что? — горцу понадобилось пару секунд, чтобы сообразить, о чем его спрашивают. — А, да. Умею. — Петар подошел и почти нежно поднял гусле с пола, второй рукой взял с комода смычок. — Это единственное мое развлечение в этой глуши.       — Вот это да, — Дане закинул ногу на ногу. — И петь умеешь?       — Само собой, — усмехнулся черногорец. — У гусле достаточно необычный звук, поэтому пение — неотъемлемая часть игры на них.       — Сыграешь?       — Не сейчас, — Петар со вздохом отложил музыкальный инструмент. — Если останешься, тогда да. У нас не принято играть на гусле в таком скверном настроении.       — О, понимаю. А на чем-нибудь еще умеешь? — разговор о музыке вызывал у герцеговинца реальный интерес и полностью изменил его поведение: Данило стал пристально смотреть Петру в глаза, при этом весь как будто замер, словно сжатая пружина, а губы растянулись в полу-улыбке.       — Нет.       — Э, жалко. Я вот на гайде играю. Не то чтоб я хвастался, конечно, — Босния и Герцеговина шаловливо пригладил усы.       — Гайде? Это же сербский инструмент.       — Подумаешь! — босниец улыбнулся еще более лукаво. — Я ведь тоже отнюдь не магометанин. Да и в Белграде выбор небольшой: либо гайде, либо гармоника. На последней играет мой брат Ацо, следовательно, было очевидно, чем заняться мне.       — О, Александар?       — Он самый. Вы знакомы?       — Нет, нет. Я о нем тоже лишь слышал.       Когда Дане уже собирался снова начать что-то рассказывать, оба услышали шаги на лестнице. Легкие, уверенные — Петар бы и во сне их узнал.       Черногорец повернулся лицом к двери, Босния резко поднялся с кресла и встал почти по стойке смирно рядом с Петром, сжимая в руке письмо от Стефана. Зашедший в квартиру Василий вряд ли мог ожидать увидеть такую картину, но единственным признаком его удивления были только немного поднятые вверх брови. Петар и Дане переглянулись, не совсем понимая, кому стоит заговорить первым, но все же герцеговинец оказался чуть более решительным.       — Здравствуйте, я сын Стефана Воиславича, вот, он тут вам письмо передал, — Данило отдал конверт Василию, который, до сих пор ничего не говоря, спокойно его открыл и быстро прочитал письмо.       — Всё понятно, — изрек он безэмоционально, вновь поднимая взгляд на гостя. — Хорошо, Данило. Твое пребывание ставит нас в опасное положение, но в качестве услуги твоему отцу я разрешаю тебе остаться…       — Спасибо..! — воскликнул было герцеговинец, но Василий жестом его прервал.       — …Но если из Вены пришлют требование выдать твое местонахождение, я не буду подставлять себя. Понимаешь?       — То есть…       — Но так нельзя! — вмешался младший черногорец, чем удивил отца даже больше, чем присутствие Данило в доме. — Он же такой же серб, как и мы, так как мы смеем его предавать? Почему мы должны подчиняться всем указаниям Вены, если мы свободные люди?!       — Потому что стоило бы в первую очередь думать о трехстах тысячах черногорцев, а не о нескольких герцеговинцах, — холодно бросил Княжество Черногория, в упор смотря в глаза сына. — Я не буду жертвовать нашей безопасностью ради них. Это ясно?       — Почему-то в случае с турками это не работало, и для того, чтобы освободиться от них, мы готовы были на любые жертвы идти.       — Нам было нечего терять, — отрезал Василий и ушел в другую комнату, тем самым показывая, что он не намерен продолжать этот спор. Смущенный Данило и оскорбленный в лучших чувствах Петар остались стоять, не имея особого представления о том, что делать.       — Я сейчас немного о другом скажу, — осторожно начал босниец, — но если здесь есть какая-то работа, которой можно было бы заняться, я бы это сделал, чтобы, ну, слишком вам не докучать.       — Только ее тут нет, — ответил черногорец.       — Ну что ж, — пожал плечами Босния и Герцеговина. — Видимо, непросто нам здесь вместе будет.       Но в этом Данило ошибся. Несмотря на несколько холодный прием со стороны Василия, герцеговинец очень быстро приспособился к черногорской жизни, за что стоило благодарить в первую очередь Петра. Появление в этой «глуши» нового лица было для него настоящим подарком, и общение с ним стало основным занятием молодого черногорца, который поставил цель как можно лучше его узнать, и в то же время держаться как можно дальше от дома в Цетине. Босниец не возражал: ему было совершенно без разницы, чем заниматься, лишь бы не ехать в Вену, так что он отдал себя в полное распоряжение неожиданно инициативного Петра.       Собственно, у него получилось даже какую-никакую работу найти — а именно разносчиков почты. Настоящих дорог в этом крае все еще не появилось, о машинах и речи быть не могло, поэтому почту носили по старинке, то есть пешком, преодолевая за день немыслимые для других людей расстояния по неудобной гористой местности. Благо юношеское здоровье позволяло совершать такие переходы регулярно, не обращая внимания на усталость или холод. Это занятие даже приносило обоим удовольствие: Петру — потому что он за многие годы успел отвыкнуть от родной природы и от движения, а Данило — потому что это позволяло направить его, как казалось, бесконечную энергию на что-то полезное. Но главное, что им давали эти походы — это общение.       Данило говорил очень много, а у черногорца не было ни капли желания его прерывать. Он рассказывал о краях, где Петар никогда не был, таких как Константинополь или Анкара. Дане описывал многих знакомых из дома Османской империи, но особенно — Джордже. Вообще черногорца забавляло, насколько большое число людей босниец причислял к своим родственникам: Джордже, Ацо, Мате и Павле — братья, Стефан — отец, Лазарь — дед, Владислав, Вацлав, Лайош, Димитрие и еще несколько человек — кузены… На самом деле Петар даже завидовал, ведь окромя отца у него не было никого.       Но и ему было, чем поделиться. Пускай было все еще сложно откровенно говорить о том, что произошло в Москве, но про остальные свои «путешествия» черногорец рассказывал увлеченно. Вряд ли Дане мог понять идеи борьбы за права рабочих (хотя и откровенного отторжения он тоже не показывал), но Петру было достаточно простого внимания.       А вот в те редкие моменты, когда возникала возможность остаться дома, особенно когда там не было Василия, больше всего Данило интересовала музыка. Он готов был часами сидеть и слушать, как Петар играет на гусле, и тому это даже в некотором смысле льстило. Совсем скоро босниец и сам выразил желание научиться держать в руках первый в его жизни смычковый инструмент, а черногорец, пускай несколько смущенный отсутствием у себя педагогических навыков, с радостью согласился поделиться знаниями. У Данило, оказалось, был настоящий талант. Он с большим удовольствием и ловкостью постигал все нюансы игры на гусле, в чем помогала его невероятная энергия, но вот именно играл он лучше в те моменты, когда его захватывало, казалось, непробиваемое спокойствие.       Черногория вообще сразу обратил внимание на боснийское непостоянство характера. Настроение у Данило иногда менялось буквально по щелчку пальцев, и особенно часто это происходило в первые месяцы после его прибытия, когда он все еще чувствовал себя не в безопасности. Немного освоившись, Данило стал более спокойным и уравновешенным, так что Петар даже списал предыдущие эпизоды на простое эмоциональное потрясение.       Его предположение в некотором смысле подтвердилось. Это случилось позже, когда на смену затяжной голодной зиме пришли теплые апрельские дни, как раз когда в Константинополе произошел государственный переворот, который, однако, двум славянам был не очень интересен. Тот день в их судьбе сыграл совсем другую роль.       Когда солнце уже приближалось к зениту, они были уже совсем рядом с Цетине. Княжество не возражал, что Петар и Данило живут в его доме, поэтому те — пускай и без особого удовольствия — частенько пользовались его «гостеприимством», тем более самого Василия дома они могли застать крайне редко. Вот и сейчас они направлялись туда, чтобы отдохнуть после долгого пути, хотя ни черногорец, ни босниец не чувствовали себя уставшими.       До дома они дошли молча, что было весьма необычно. Как правило Данило не мог отказать себе в удовольствии задать другу десятки вопросов о черногорских обычаях и традициях и сравнить их с боснийскими.       — О чем задумался? — спросил Черногория, удивившись странному поведению товарища, но тот лишь пожал плечами.       — Не знаю, странное у меня какое-то предчувствие. Уже давно наступила весна, и теперь добраться сюда из Вены, а значит, найти меня, легче легкого. К тому же мы в столице. Уйти бы мне куда-нибудь на север, к примеру, куда ни один австриец при всем желании не доберется…       — Хорошая мысль, — заметил Петар. — Только людей там живет мало, а появление чужака сразу привлечет внимание. Достаточно будет у любого человека оттуда спросить, не видел ли он кого-то нового в тех краях, так тебя сразу выдадут.       Босния не сразу ответил, и разговор продолжился только тогда, когда товарищи пришли в дом. Данило упал на диван и, смотря в потолок, возобновил рассуждения, о которых Петар давно успел забыть.       — Вероятно, ты прав. Но мне все равно не по себе, — босниец терпеливо ожидал, когда Петар закроет ключом дверь квартиры. — А если меня найдут, как думаешь, что случится?       — Если б я только знал! Я могу только сказать, что со мной случится, — черногорец заложил большие пальцы за широкий пояс. — Мне будет без тебя очень плохо, скучно и тоскливо, и я понятия не имею, что мне в таком случае делать.       — Да, но ты хотя бы будешь дома! А я даже не знаю, где теперь мой дом. Я говорил, что ни разу не был на своей земле?       — Говорил, — Петар подошел к столу, быстро набил табак в трубку и зажег ее.       — Так могу ли я тогда считать Боснию и Герцеговину своим домом? — Дане взмахнул руками, не обращая внимания на товарища. — А ведь я могу их так никогда и не увидеть, если меня заберут в Вену. Господи, да я могу не увидеть их никогда в жизни!       — Владислав тоже на своей земле разве что родился, — флегматично пожал плечом черногорец, зажимая трубку в зубах. — А так как это было очень давно, он не помнит даже, как выглядят его деревни и горы.       — Это должно меня успокоить?       — Это должно дать тебе понять, что даже в том случае, если тебя найдут и увезут в Вену, ты будешь не одинок в своем горе. Да и потом, мне тоже известно, каково это — расстаться со своим Отечеством. И ничего, справился.       — Ты в любой момент мог вернуться — возразил Данило. — А меня никто не отпустит.       — Скажешь тоже, — фыркнул горец. — Я за границей работал, а не на курортах отдыхал. А это значит, что я как раб вечно прозябал на фабриках и в бараках, не имея возможности уехать не то, что домой, а даже в другой город! И это я не говорю про…       Закончить фразу Петар не успел, так как услышал шаги за дверью. Данило тоже понял, что происходит что-то странное, поэтому вскочил с дивана и на всякий случай подошел к другу поближе, будто в поиске поддержки. Дверь открылась, и кроме Василия, появление которого было совершенно неудивительно, товарищи увидели и еще одного человека. На первый взгляд он был совершенно незнакомый: обычное славянское лицо, закрученные к верху тонкие усы, одет в черное короткое пальто, на шее — темно-синий платок, на ногах — сапоги, а в руках — перчатки, — словом, человек точно не этих краев. Затем Петар пригляделся и вдруг понял, что уже видел это лицо — нет, не это, но очень, очень похожее, даже взгляд был такой же, разве что более озорной и беспечный.       — Быть не может, — ошарашенно сказал Петар. — Зденек.       На этот раз удивились вообще все присутствующие в комнате, а Зденек — особенно.       — Да, это я, — сказал Богемия по-немецки, вздохнул и переложил перчатки в левую руку. — Жаль, что нам приходится знакомиться при таких обстоятельствах, но что поделать.       — Данило, — теплый голос чеха был прерван резким, как приказ, окликом Княжества Черногории все на том же немецком языке, от которого молодой босниец даже дернулся, — ты сейчас же едешь в Вену со Зденеком.       Зденек развел руками, опустив взгляд и как бы говоря: «Да, именно поэтому я здесь, извините».       — Возражения не принимаются. Мы с тобой договаривались об этом еще когда ты только здесь объявился.       — Нет!!! — воскликнул младший Черногория, прижимая к себе одной рукой растерянного Боснию и Герцеговину. — Только через мой труп!       — Петар, — вкрадчиво сказал Василий, переходя на сербский, стараясь, чтобы их гость понял как можно меньше из того, что будет произнесено. — Возьми себя в руки и прекрати истерику. Сейчас же.       — Вы хотите предать человека, который пришел к нам за помощью, а виноват в этом я?! Вы даже понятия не имеете о том, как Австрия относится к своим «протеже», и вы не знаете, что он сделает с Дане!       — Кхм, не хотелось бы вас прерывать, — осторожно сказал Зденек по-сербски, пускай и с сильным акцентом, — но все не так плохо, хотя и несколько сложнее. Мы могли бы спокойно это обсудить, чтобы ни вы не держали на меня зла, ни я чтоб с пустыми руками не уехал. Я здесь все-таки тоже не по своей воле.       На черногорцев слова Богемии возымели нужное действие. Они успокоились, Петар с Данило заняли места на диване, все так же прижавшись друг к другу, а Василий и Зденек сели в кресла напротив, и последний стал говорить уже более уверенно.       — Начну с самого животрепещущего — извините, что я снова по-немецки, я сербский не очень хорошо знаю, — то есть с того, где и как придется жить. Ответ: в Вене, вместе с достаточно большой компанией таких же «счастливцев», — Зденек сделал паузу, отвел взгляд и слегка улыбнулся какой-то своей мысли. — Но! Среди них почти все очень достойные личности. Взять тех же Матея и Павле. Петар, ты же с ними знаком?       — Нет. Когда я ехал к России, их еще не было в Вене, а на обратном пути я туда не заезжал.       — Жаль. Итак, вам известно, кто это такие. А им известно, кто такой Данило… Значит, как минимум скучать тебе не придется. Кроме того, если ты поедешь со мной, я могу сказать Рудольфу, — хотя это все неправда, естественно, — что тебя помог мне найти кто-нибудь из сербов: скажем, Штефан и тот же Александар. В таком случае они опять смогут приезжать в Вену, как это было до их государственного переворота.       — Хочешь сказать, — прервал его Василий, — что Шчепан действительно принимал в этом участие?       Петар глянул на Данило. Тот точно знал, что именно произошло в тот день, и ему был известен ответ на вопрос, взволновавший в 1903 году все европейские воплощения: участвовал ли кто-то из сербов в том перевороте лично, то есть убили ли своих монархов собственными руками? Королевство Сербия, насколько было известно Петру, однозначно отрицал свою причастность, а Стефан на прямые вопросы об этом лишь только отшучивался. Сам Босния и Герцеговина же вообще молчал.       — Я не знаю, — Зденек усмехнулся. — Это всего лишь слух, но в свое время он так распространился, что многие, включая Рудольфа, искренне поверили в его виновность. Сами понимаете, что убийство проавстрийского короля вызвало у Рудольфа только недовольство, из-за чего он и запретил всем сербам появляться на своей территории.       — Вот как, — Княжество прищурился. — Ну что ж, продолжай.       — Продолжаю. Все это я говорю, потому что если кто-то из сербов сможет приезжать в Вену, то вы, очевидно, сможете видеться друг с другом как минимум несколько раз в год. Кроме того, так как ты, Данило, то есть Босния и Герцеговина, не входишь в состав ни Цислейтании, ни Транслейтании, то имеешь некоторое право на самостоятельность, которое заключается хотя бы в том, что раз в три месяца ты имеешь право на десять дней, которые можешь провести за границей, — Зденек красноречиво наклонил голову на бок, не отводя взгляд от Боснии. — И ограничений нет. Можешь ехать куда душе угодно. Хоть в Белград, хоть в Константинополь, хоть сюда.       — Десять дней? — Данило хохотнул, сразу стал как-то увереннее и скрестил руки на груди. — Куда вообще можно успеть уехать за десять дней? Еще и раз в три месяца!       — A vad fának vad a gyümölcse, — вздохнул Богемия. — Хорошо, четырнадцать. Больше я тебе дать не могу. Две недели раз в три месяца.       — Все равно мало!       — Не наглей, это даже больше свободы, чем у меня! Я же не сержусь, что вынужден прозябать в казармах в Зальцбурге, а в Вену, к своим, кстати, детям, возвращаюсь в лучшем случае раз в полгода! А сейчас вместо того, чтобы быть с ними, я вынужден был ехать сюда, чтобы тебя привести в австрийскую столицу, чтобы мне позволили увидеть Владислава и Вацлава!       — Одному, кажется, почти сорок, другому — тридцать, — Босния изогнул бровь. — Вы так уверены, что без вас им не справиться?       — А тебе самому сколько? Ты же Вацлаву ровесник. Или ты не справишься с подобной жизнью в окружении двух своих братьев, при условии, что с отцом и Ацо сможешь видеться едва ли не каждый месяц?       Данило не нашелся, что ответить, потому что Зденек был прав. У Петра, однако, был аргумент. Черногорец вынул трубку из рта и медленно выдохнул.       — А как же то, что произошло с Владиславом? Он мне рассказывал об этом. Неужели вы не знаете, что Рудольф с ним сделал, когда ему два или три года было от появления на свет?       — Знаю, — с непроницаемым выражением на лице ответил чех.       — А о чем речь? — спросил Данило, смотря то на товарища, то на Богемию.       — Речь о том, что в свое время, то есть как раз лет сорок назад, у Австрии была поганая привычка применять в качестве воспитательного метода исключительно розги. Ну и однажды, когда он был еще очень взбудоражен смертью, скажем так, своей… — Зденек на секунду задумался, — приемной дочери, он решил свою обиду на жизнь выместить на Лацо.       — Чилла умерла? — вдруг вмешался Василий, до этого момента как будто вовсе не заинтересованный разговором. Строго говоря, оно и понятно, ведь он давно решил, что Данило из его дома уедет, и уедет сегодня, а уж какими методами Зденек его будет убеждать это сделать — вопрос последний.       — Да, но сейчас не о ней, а об Австрии. Словом, это было однажды, без реальных последствий для Владислава, и все давно забыли об этом. Да и повторю: Данило уже давно не ребенок, а если от отца унаследовал хоть некоторую часть его характера, то Австрия тем более ничего плохого не сделает.       — Ну раз та-а-ак… — Данило закинул ногу на ногу и задумался — к большому недовольству младшего Черногории.       — Постой, ты что, действительно собираешься согласиться?! — Петар вскочил с дивана. — С ума сошел?!       — А что мне остается делать? — Данило тоже поднялся на ноги. — Если там не так все плохо, то ладно! Я даже на четырнадцать дней раз в три месяца согласен, ладно уж. К тому же там Матей с Павлом — тоже не последние мне люди, знаешь ли.       — А здесь — я!       — Ну… Да, но даже если я останусь, за мной все равно придут, я правильно понимаю? — Данило повернул голову к Зденеку, но кивнул Василий.       — Начать стоило с того, что тебе тут никто и не позволит остаться, — сказал Княжество.       — Ну вот. А жить в постоянном предвкушении неизбежного я не хочу. Так что… Ну что ж, придется ехать.       Черногория почувствовал, как его охватывает что-то похожее на панику. Он ожидал, что в этом споре Данило-то однозначно будет с ним на одной стороне, а получалось, что Петар оставался единственным, кто был против, так еще и главный его аргумент был разбит человеком, для которого, казалось бы, это должна быть одна из главных причин ненавидеть Австро-Венгрию.       — Но ты же сам говорил, что если уедешь в Вену, то вряд ли сможешь хоть когда-либо приехать на свою землю, — сделал последнюю попытку Петар.       — Но кто мне запретит это делать, если я буду иметь свободу передвижения, как это обещает господин Богемия?       — А если он тебя обманывает? Что если он тебе это говорит, чтоб ты сам захотел поехать, а на деле…       — Что «на деле»? Меня запрут в подвале и запретят видеть белый свет?       — Раз ты настолько уверен, — черногорец оскорбленно нахмурился, — можешь ехать. Если ты действительно готов променять свободу на Австрию.       — Господа, — прервал их Богемия, глянув на часы, — вы бы побыстрее заканчивали, нам пора ехать.       — Это правда, — поддержал его Василий.       — Я, собственно говоря, уже готов, — сказал Данило, и попытался было поймать взгляд Петра, но безуспешно, так как черногорец отвернулся к окну и сложил руки на груди, совершенно уйдя в себя. — Ну ладно… До свидания, наверно? Приятно было провести с вами время?       — До свидания, — почтительно кивнул Зденек, надевая перчатки.       — Счастливого пути, — попрощался и Василий, после чего, когда Богемия и Босния покинули комнату, закрыл дверь.       Петар не знал, что делать, как реагировать, что чувствовать. У него только что забрали единственную личность в этом захолустье, который Петра вообще за человека считал, а он сам даже не мог ничего сделать! Когда у него закончились аргументы, он просто сдался, он сбежал от той ответственности, которая на нем лежала, от ответственности за жизнь Данило, за его свободу, потому что именно ради этого босниец к ним пришел за помощью!       — Так и продолжишь стоять или полезным чем займешься? — Василий спросил раздраженно.       — Мне больше нечем здесь заниматься, — глухо ответил Петар.       — Тогда можешь ехать обратно за границу работать.       Граница! Вот куда нужно! Только не за нее, а на нее, ведь швабы могут совершить еще одну провокацию — юный черногорец очень любил это слово, которому его научил еще Алексей, — а значит, нужны люди, которые в таком случае могут дать отпор!       Ну и конечно это позволит быть ближе к Боснии. Петар не верил, что они попрощались навсегда (хотя что уж, они даже не попрощались, черногорец просто не мог бы выдержать очередного слезливого расставания подобного тому, что было в Москве), а на границе они точно встретятся.       «Кажется, Дане слишком сильно на меня повлиял, и теперь мои мысли в таком же беспорядке», — подумал Петар, радуясь, на сколько было возможно, своему плану, смотря как солнце скрывается за горами, и всю страну покрывает мрак темной балканской ночи.