1.
22 сентября 2023 г., 20:32
Примечания:
это что-то странное, я сама хз, как к этому относиться, критику приветствую, но не переусердствуйте ахаах
Предубеждение заберется к тебе за шиворот, насытится гордостью и уползет в самые потаенные уголки сердца, диктуя правила механизму твоего тела. Попробуй, ослушайся.
Феликс считает себя вполне нормальным человеком. Честным, справедливым, в меру самолюбивым, умным и, что уж греха таить, очень красивым. Он знает, что люди думают о нем, когда видят впервые; знает, каково мнение тех, с кем он сталкивается практически на ежедневной основе. Ли умеет формировать мнение окружающих о себе, знает, что сказать, чтобы его не осудили, чтобы им восхитились. Он не считает себя каким-то неправильным. Принятые стандарты и единственно верное мнение становятся куда менее противными, когда тебя принимают и любят. Когда в группе ты не иначе как «принц» и «солнечный мальчик», червячок несогласия тебя почти не беспокоит. В университете всем, в принципе, плевать друг на друга, разве что в группе или на факультете можно прославиться. Феликса половина направления знает как добряка, нежного парнишку, ставящего себя со всеми вровень, всегда красивого, ухоженного и обходительного. Кажется, он просто не способен на что-то плохое. Как-то одногруппница спросила, злится ли Феликс вообще? Юноша тогда улыбнулся, посмеялся, но так и не ответил. Несмотря на всю идеальность образа, то единственное чувство, что преследует Феликса ежедневно — злоба. И он ни за что не сможет ответить: на себя или на окружающих. Хотя конкретно сейчас причину гнева Ли видит довольно четко. Даже пальцем тыкнуть в нее может — вот только это некрасиво. Причина громко хохочет, матерится через слово и жует отвратительно воняющие беконом сухари. Она перекидывается отвратительными шутками со своим не менее раздражающим дружком, вытирает грязные руки о спортивные штаны и никогда не снимает ужасно безвкусную олимпийку. Имя причины — Хван Хенджин. Редкий вид, непонятно как переживший метаморфозы общественности, залезший в свой облик в 2017 и там и оставшийся. Гопник, короче. И его шумная подружка с проколотой губой — Хан Джисон, — тоже. — Бля, бро, шевели булками. Опоздаем на пару — трахнут и обоссут. Феликс едва сдерживается, чтобы не закатить глаза. Эти двое — самый яркий и громкий пример бестактности и безалаберности поведения. Его внутренне корежит каждый раз, когда они только открывают рот, когда приходят в одной и той же дурацкой одежде и ведут себя так, словно бы не на лекции сидят, а в падике пиво пьют. Феликс все списывает на то, что страдает его чувство прекрасного. — Да ща, дай поссать по-человечески. — бухтит из-за дверцы Джисон и что-то грузно роняет. — Да бля, только мотороллу свою починил. — Лох. — гыгыкает Хван и выкидывает пачку из-под сухариков в мусорку. Ли вздыхает и молится, чтобы пуговицы на манжетах быстрее застегнулись. Он испачкал рукав в столовой пару минут назад и пришел в туалет, чтобы очистить пятно и завернуть рукава. И, видимо, чтобы оглохнуть. Феликс никогда не выказывает искреннего отвращения к этим парням. Вся группа к неразлучной парочке относится снисходительно, даже насмешливо; кто-то как Ли — презрительно. Юноша открытое отвращение не одобряет — все же, если быть совсем откровенным, Хан и Хван ничего плохого не делают, так что и обижать их ни к чему. Подобных одногруппников и сам Феликс избегает: скорее всего за спиной они говорят гадости и о нем. И тем не менее, большая часть ребят якшаться с местными гопниками не желает. Ли это молчаливо поддерживает. Впрочем, его молчаливость сейчас под большой угрозой. Хан и Хван становятся за соседнюю раковину, и только включив воду разбрызгивают ее в радиусе километра от себя. Феликс надеется, что его агрессивный вздох был достаточно тихим. Еще буквально минута — и он уйдет. Остается только последняя пуговичка. — Бляха муха, еблан! — вопит Хенджин, и Ли окончательно выходит из себя. Джисон нечаянно рукой задевает кран и выкручивает его на полную мощность. Брызги летят во все стороны, и парочка долетает до и без того злобного Феликса. — Сори-сори. — хихикает юноша, подавая другу полотенце. — Я нечаянно. Феликсу от этого легче не становится. У него и так в последнее время настроение на дне, деньки выдаются все тяжелее и напряженнее, и вести себя обходительно с каждым встречным-поперечным становится все невыносимее. А еще эти…двое из ларца, одинаковы с лица. Впервые за последние полтора года Феликс плюет и на репутацию, и на все рамки приличия. Он вкладывает в свой взгляд все то презрение и злобу, что копятся в нем годами, и цепко оглядывает Хана и Хвана с ног до головы. Даже его губы искривляются от кипящего гнева и отвращения. Наверное, юноша надеется, что разовую акцию разрушения имиджа окружающие пропустят. Но всяческое выражение пренебрежения трусливо осыпается, как иссохшая кора с дерева, когда Феликс натыкается на открытый, удивленный и немного расстроенный взгляд Хенджина. Одногруппник смотрит на в момент струхнувшего Ли еще несколько секунд. Феликс не может найти и капли притворства в его взгляде — только неприкрытое изумление. Ли нервно сглатывает, переводя мутный взгляд в зеркало. Он плюет на последнюю незастегнутую пуговицу и вылетает из туалета пулей. Пока несется до аудитории, проклинает себя и свою слабость всеми ужасными словами, подцепленными из арсенала Хана и Хвана. Он так себя подставляет, так лажает, да еще из-за кого! Феликс ожидает, что гопники что-нибудь скажут в аудитории. Обязательно косо посмотрят, обматерят, быть может, пригласят на стрелку. Ожидает, что в парке, через который Ли всегда проходит, и в котором Хан и Хван стабильно после пар пьют по банке пива, они всенепременно устроят драку. Или пошутят мерзко о том, что он девчонка или педик. Но единственное, что получает от них Феликс за весь день — столкновение взглядами в парке с Хваном. И понять, что думает о нем Хенджин хорошо разбирающийся в людях Ли не смог. Взгляд у одногруппника был тоскливый и странный. Юноша так и не понял, что чувствует Хенджин. Возвращается домой Феликс в ужасном настроении и сразу валится на диван в надежде, что передышка поможет. Внутри — полнейший раздрай. Он поступает откровенно говоря плохо — эти парни ему ничего не делали. И в ответ на свое малодушие ожидает хоть чего-то. От того, что гопники, в отличие от Ли, ведут себя достойно — Феликса колбасит. Он снова злится. Не то, чтобы это очень новое чувство, но если раньше он думал, что гневится на окружающих, невежественных или дурных, то сейчас явственно ощущает — на себя. И тот факт, что причиной дерьмого настроения стали Хан и Хван — приводит просто в ярость. Феликса бесит, что он злится из-за них. Феликса бесит, что виноваты в этой ситуации не они. Феликса бесит, что они оказались лучше него. — Твою же мать. — юноша подскакивает с мягких подушек и зачесывает волосы назад. От тишины и одиночества обвиняющие мысли съедают его в четыре раза быстрее. Внутри такой неприятный, тошнотворный ком, теплящийся прямо в грудине. Как будто он горячеет, когда увеличивается, и феликсова грудь вот-вот взорвется от переполняющих неприятных ощущений. Ли быстро шарится в сумке в поисках телефона. Он знает великолепный метод отделаться от плохого настроения — осталось подождать всего пару часов, когда его можно будет использовать. Для окружающих Феликс просто идеален. Он всегда красив, учтив, терпелив и мягок. Он не умеет поступать плохо, улыбается всем солнышком и никогда не приходит в плохом настроении. Хороший, милейший Ли в плохие вечера смывает макияж, как пластырь сдирает улыбку и переодевается в обычную, непримечательную одежду. Добрейший Феликс по вечерам злобу не сдерживает и уезжает подальше от своего района в хороший клуб. Милый Ли надирается там в слюни и трахается с каким-нибудь парнем отнюдь не нежно. Не то, чтобы он плей бой или какой-то там горячий богач, которому все дают; просто в клубе всегда есть люди, пришедшие за сексом, и юноша один из них. Хорошему Феликсу нравится затевать драки, а потом, когда уже в закрутившемся месеве никто и не вспоминает зачинщика, наблюдать за стычкой со стороны. Просто потому что это весело. По вечерам Феликс совсем не хороший. Он уже обувается, когда в заднем кармане джинс начинает вибрировать телефон. Ли никто и никогда не звонит, кроме Минхо и родителей. Последние уехали в кемпинг, значит, звонит любимый старший брат. — Ало? — Енбок-а, привет! — Ли легко улыбается и даже злоба отступает, когда юноша слышит громкий, перекрикивающий шум в танцевальном зале голос Минхо. — Как ты, мелкий? — Все хорошо, Хо. Решил немного прогуляться, пока погода хорошая и не жарко. А ты как? — Я вообще супер. Эй! — голос брата становится тише, дальше. — Не трогайте обручи! Не надо проверять прочность скотча, иначе сломанные буду вашими труселями чинить! — Кхм, извини. Дети опять балуются, ну, хоть не друг друга мутузят. Слушай, мелкий, — в трубке что-то грохает, и Хо тихо матерится. Феликс не удерживает мелкого смешка. — не вздумай ржать даже, засранец! Знаешь, как мне с ними одному тяжело справляться! Я, собственно, из-за этого и звоню. — Ли чувствует, как вмиг все холодеет внутри. — Мы так давно вместе не занимались. И мелкие по тебе соскучились — последний раз два месяца назад приходил! Ты не хочешь прийти к нам сегодня? Феликс сглатывает. От подступающей лжи сердце бьется в два раза сильнее и воет разочарованием. — Нет, Хо, извини, у меня очень много домашки. Я прогуляться-то минут на двадцать иду. — рот вяжет, как будто слова способны обретать вкус. И у этих он противный, приторный. — А, да ничего. Приходи к нам в следующий раз! Малышня будет очень рада. И я тоже. — тише добавляет брат, чем Феликса добивает. Он сжимает губы в полоску, а рука, держащая телефон, белеет. — Извини, Хо. Обязательно приду. Скоро увидимся. — Покедова, мелкий. Эй! Хватит портить инвентарь! Мелкие вандалы… — речь Хо быстро обрывается гудками. Ли снова остается один, в тишине. На душе теперь еще поганее. Единственный, перед кем Ли хочет выглядеть хорошим не в угоду общественности или каким-то общепринятым идеалам, а потому что он заслуживает лучших родственников — старший брат. Единственный, до кого Феликсу всегда будет дело. Отказывать, врать ему… Ли чувствует, как мерзкий ком скручивает глотку еще сильнее, а глаза жжет влагой. Плакать не из-за чего, но Минхо явно расстроился. А печалить старшего брата Феликс ненавидит больше всего в жизни. Тот заслуживает всего самого лучшего; заслуживает брата, который всегда будет на его стороне, который будет с ним рядом. Минхо ведь всегда был. Только для него Феликс всегда был достаточно интересным и нужным, чтобы приходить к нему, писать каждый день, отменять важные дела ради младшего брата. Феликс, погрязший в чем-то, что он даже идентифицировать не может, в который раз меняет приятный вечер с Минхо на вонь спирта и чужую растянутую задницу. И ненавидит себя сейчас чуточку больше, чем окружающих. В расстроенных чувствах Ли щелкает замком своей съемной квартиры. В таких же и возвращается. Алкоголь в горло не лез. Развязывать драку, а уж тем более ввязываться в нее тоже не хотелось. Даже привычный, самый приятный способ не помог, только выбесил еще больше — пришлось с парнем разойтись. Все, что могло пойти наперекосяк — пошло. И Феликс убеждается в этом еще раз, когда из праздного любопытства лезет в личный кабинет студента. На прошлой неделе была контрольная по теории вероятности. Феликс готовился действительно много: зубрил, нарешивал, смотрел видео на ютубе, читал прикрепленные преподавателем материалы. А в итоге все равно получил неуд.***
Феликс сидит в привычном кругу товарищей и не пытается давить из себя улыбку. Атмосфера в группе настолько угнетающа, что даже распахнутое окно не способно выветрить общее разочарование и отчаяние. Все сегодня не в настроении, так что юноша позволяет и себе тоже. — Знаете, что мне интересно. — вдруг вскидывается одногруппница и резво лезет в телефон. Феликсу почти стыдно — он совсем не помнит ее имени. Что ж, называя этих ребят товарищами, он определенно имел ввиду, что с ними он общается между парами и ходит в кафетерий. Если так подумать, его единственным другом является старший брат. М-да, не густо. — Что? — уныло гундит другой одногруппник и поднимает усталые глаза на подругу. — Кто все-таки получил нормальную оценку. — резюмирует девушка, вбивая что-то в телефоне. — Кто-то же у нас сдал и не чудом, я видела нашу группу высоко в рейтинге. Спросим у них, что да… — она обрывает себя на полуслове и забавно удивляется. Даже рот приоткрывает от шока. Феликса это, почему-то, бесит. Он поправляет выпавшую из прически прядку и слушает все так же без энтузиазма. — Да я не верю. — Что такое? Кто там? — оживляется компания и навязчиво лезет к все еще пораженной девушке. Та отпихивает любопытных локтями и нервно перегружает страницу, как будто надеется, что ей показалось. — Да отлепитесь вы все! — раздраженно прикрикивает одногруппница и откидывает телефон в сторону. — Налетели как мухи. Хан Джисон и Хван Хенджин получили максимум. Они единственные из нашей группы, у остальных либо на удовлетворительно, либо неуд. За столом повисает тишина. Феликс со злорадством и отвращением замечает знакомые эмоции на лицах одногруппников. «Почему эти получили такую оценку, а я нет?» Злорадствует Ли, потому что не один опускается до подобных мыслей. Не его одного преследует сомнительная идея собственного величия — он никак не может противиться своей жалкой натуре, хотя где-то там, в отдалении разума, прекрасно осознает, что вся его неприязнь — неправильна. Отвращение целует Феликса в висок— неужели именно так юноша выглядит со стороны? Нет, конечно, он показывал свою такую сторону всего раз, но…не уж-то это смотрелось настолько гадко? — Да быть не может. Они же вообще не учатся. А ты-то откуда знаешь? — хочется язвительно спросить Феликсу, но он вовремя прикусывает язык. — Мне кажется, нужно у них спросить. Может, они нашли где-то более простое объяснение. — вставляет свои пять копеек Ли, пока взглядом ищет две знакомые олимпийки. — Ты слишком наивен, Ликс. — ласково улыбается одногруппница, словно бы разговаривает с нерадивым ребенком. — Конечно же они списали! — Как? — задает резонный вопрос другой парень, недоверчиво глядя на девушку. — Телефоны у нас собрали, а в гугле ничего нет. У препода списывали? — Как-нибудь, да списывали. — отфыркивается она. — Надо бы только узнать как… — Ну, вот у них и спроси. В кабинет довольно вплывают два закадычных друга. У них, как обычно, руки по локоть в каких-то дешевых чипсах, а ноги в аддиках. — Хэй, ребята! Подойдите сюда, пожалуйста! — одногруппница громко зовет Хана и Хвана, чем привлекает внимание группы. Феликсу от чего-то становится не по себе. — Здарова. — почти вежливо здоровается Хан. — Че стряслось? — Мы тут посмотрели в рейтинге, что вы лучше всех написали последнюю работу по теорверу. — мило улыбаясь, начинает она, чем у большинства вызывает недоумение, а у Феликса — рвотный позыв. — Как вы это сделали? Вы знаете кого-то, кто хорошо разбирается в теме? — Не, — отмахивается Хван и трясет нетипичной для гопников чистой головой. — сами решили. Там же на изи. Гляньте че в учебники настрочили — сразу все поймете. — Да ладно вам, перед нами можно и не врать. — Ли хочется ударить себя ладонью по лицу. Настолько открыто высказывать пренебрежение — насколько вообще дурой надо быть? — Мы никому не скажем, главное, кто вам помог? — Слушай, бля, — мгновенно кипятится Джисон, хмурясь. — мы тебе уже все сказали. Написали сами. Не веришь — ну не надо, нам похуй. У кого сдуть — мы понятия не имеем. Все, чао. — ребята мгновенно удаляются в другой конец лекционного зала, оставляя пристыженную девушку гневно сопеть. — Нет, ну вы слышали?! — злобно бухтит она, утыкаясь в телефон. — Гопники долбанные, от них другого и нельзя было ожидать. — А по-моему, это ты — дура. — как-то тухло хмыкает одногруппник, бросая тетрадь на парту в неясном жесте бессилия. — Ты почти прямым текстом сказала, что считаешь их тупыми. Думать можешь все, что угодно, но не удивляйся их грубости, если повела себя по-скотски. Феликс хмыкает — с одногруппником он согласен, жаль только придется выслушивать брюзжащие недовольства на вполне справедливые замечания. Юноша кидает задумчивые взгляды в сторону хихикающих друзей. В общем и целом, по ощущениям, его гордость вполне смиряется с поражением. Не без отрицания и злобы, не без жгучего, противного, как лекарство на вкус разочарования, но все же. Остаться со стипендией стоит явно дороже ничем не подпитанной гордости. Феликс, быть может, и заносчив местами, но как поступить лучше для себя — знает. Он поднимается с места и, отмахиваясь простым «я сейчас», двигает в сторону Хана и Хвана. Ли ожидает жуткого сопротивления внутри себя, но ощущения от предстоящего разговора вполне себе спокойные. — Ребята, привет. — вежливо здоровается Феликс, легко улыбаясь. — Вы ведь написали контрольную на максимум? — Ага. — Ли не без тревоги отмечает очевидно многозначительные переглядки между друзьями. Что-что, а вызывать подозрений у тех, кто ему нужен, не хочется. — Если вас не затруднит, сможете мне объяснить, как это решать? Я и учебник, и ютуб прошерстил, но результаты не очень, как видите. Может, ваше понимание мне поможет. Не за «спасибо», конечно. — Сорян, бро, я занят всю эту и следующую неделю по вечерам. — качает головой Хан. — Ты че? — Я не занят. — пожимает плечами Хван и лезет в рюкзак, смешно топыря пальцы, чтобы не испачкать его в крошках. — Бля, да где тэха…? Нашел! Ща, я гляну, че там у меня стоит в делах. — Хуя ты старикашка важный, у тебя серьезно есть ежедневник? Мрачновато, чел. — Та отвянь ты. — беззлобно отмахивается Хенджин, легко улыбаясь. — Башка у меня дырявая, не помню нихера. Я так все на свете пропущу. Когда у тебя пересдача? — На следующей неделе, в пятницу. — Пон. Ну… погнали сегодня, э-э-э, в субботу можно, в понедельник и вторник. Или тебе еще больше надо? Феликс не может скрыть своего удивления. Он ожидает, что сможет выторговать себе дай Бог два занятия, а тут Хван сам, без его просьб, предлагает больше, да еще спрашивает, достаточно ли. Чужая бескорыстная доброта набивает горькую оскомину на корне языка. — Думаю, мне хватит. — отзывается Ли куда тише. — Тебе точно не будет проблемно? — Да нет. — пожимает плечами старший и откладывает телефон. — С тебя три биг мака и пивка бы. Сам выберешь, на свой вкус. — И-и все? Я думал, ты деньгами попросишь… — Да я их особо не трачу. — как у Хвана только плечи не болят — он уже раз десять ими пожал. — Этого хватит. — Хорошо, тогда сегодня, после пар встречаемся? — Ага. Тут до моего шалаша минут десять топать, так что дойдем вместе. Да чего ты так пялишь, пошутил я про шалаш. — улыбается Хван на застывшего Ли. — Понял. Эм, спасибо огромное. Я даже не знаю, что и сказать… — Феликс неловко кланяется в уважительном жесте и отступает. За время разговора злоба не настигает его ни на секунду. Только странное смущение и удивление. Это совсем не то, что он ожидает от разговора. — Ниче не надо, «спасибо» и мака достаточно. — Хенджин снова улыбается и отворачивается к другу, показывая, что беседа окончена. — Покедова. — Ага, пока. Отходя от злополучной парты все дальше и дальше, Феликс не перестает ощущать себя ужасно неловко. Как будто все, что он думает, было сказано во всеуслышание, но с ним все равно обходятся хорошо. Хвановская безыскусственность обходится дорого разуму юноши — добрый, открытый взгляд преследует его до самого окончания пар. Настроение падает просто до нуля — хочется огрызаться на каждого встречного-поперечного. И, как только преследующее видение более или менее отпускает, Ли понимает — пора идти к одногруппнику домой.***
Феликс не думает, что у него было какое-то жестокое или плохое детство. Он никогда не вдается в анализ своих поступков и слов — почти слепо уверен в правоте, быть может. Правда, он точно помнит, что в детстве таким, как сейчас не был. У него все как будто было нормально, но в воспоминаниях слишком много мелочей, незначимых инцидентов или слов, но они запомнились. Вроде не очень обидные, почти незаметные, но в конечном итоге, когда этих мелочей становится слишком много, голова начинает болеть, а на душе как кошки насрали. Самый ранний неприятный инцидент произошел так давно, что Феликс до него себя еще не помнит. Он был еще в детском саду, когда внезапно забирать его стали бабушка с дедушкой. Отсутствие родителей повторялось все чаще, и приходили они за сыном все позже и позже. Однажды Ли засиделся в доме бабушки до одиннадцати ночи. Родители стали меньше с ним разговаривать. Меньше читали сказок на ночь, а к выпуску из детского сада и совсем перестали. В доме как будто вообще все прекратили разговаривать. Позже Ли понял, тишина — вестник развода. Мама и папа развелись, когда юноша пошел в первый класс. Сначала Феликс жил с папой. По ощущениям — жил сам по себе. В квартире отца была еда, любые развлечения; можно было сидеть в компьютере допоздна и подъедать печенье без ограничений. Только вот самого папы — не было. Ли решил, что дело было в учебе, но даже первый класс, завершенный без единой четверки отца домой не вернул. Умение мыть посуду, полы и готовить яичницу — тоже. Когда забрала мама, стало полегче. Феликс все еще учился отлично, страшась, что если перестанет — и она уйдет. Ему казалось, что отец просто не замечал, а вот матушка увидела и заинтересовалась. Они снова часами сидели на кухне, болтая без умолку, вместе играли и ездили отдыхать. Хотя, через два года у мамы появился мужчина, и посиделки на кухне стали короче, а мамино внимание - рассеяннее. Как будто телефон стал ее вторым ребенком. Отца малыш видел раз в месяц, но тот словно бы всегда был не с ним. Но звонил исправно — дважды в неделю, и даже подарки делал просто так. Но все это — обычное дело, не так ли? Почти у всех такие семьи. Дети ведь должны что-то значимое делать, чтобы внимание родителей было на них? Феликс в этой константе был уверен. Только вот подобное простое уравнение знатно подводило в школе. Для сверстников куда интереснее были игры, клевые игрушки и новые мультики и аниме. Феликс заинтересовался и этим. Друзья у него были хорошие, правда. Они часто зависали после школы, что-то смотрели или играли вместе. Правда, Ли ни за что не вспомнит ни одну такую посиделку. Зато некоторые слова и действия остались для него вечными спутниками. Феликс узнавал все чуть позже, потому что много учился. Друзья обычно сначала обсуждали между собой — они-то уже все знают, надо поделиться эмоциями! — и только после этого болтали с Ли, куда менее оживленно — все самое важное-то уже проговорено. Его могли забыть позвать — по случайности, они правда не хотели обидеть мальчишку. Могли неудачно пошутить уже в классах постарше. Например, Ли никогда не успевал, да и не горел желанием следить за модой, поэтому выглядел довольно простенько, хоть и был объективно красивым. Ему нравилось делать комплименты друзьям, говорить, что им очень к лицу новый наряд, только вот однажды одна девочка слишком уж саркастично сказала: «да, ты-то точно разбираешься. Ребят, ну вы-то что думаете?» Тогда Феликс стал разбираться во всем. Даже в том, как нужно отвечать, чтобы все взгляды были устремлены только на него. Чтобы встречи не состоялось, если его там не было. Это не плохие события. Такое случается с каждым. Феликс не травмирован и ничем не обделен — ни вниманием, ни друзьями, ни благами. Только вот почему-то, глядя на себя десятилетнего, Ли не может найти ни одного сходства с тем, кто держит фотографию. Но ведь мы все вырастаем. И тосковать по себе маленькому, беззаботному, правильному — нормально? Феликс ответа не знает. — Чел, ты че завис? — неугомонный Хан машет рукой ему перед лицом и легко улыбается. — Ты ведь меня совсем не слушал, да? — Нет, извини. — вздыхает Феликс, отмахиваясь от нахлынувших мелочей. — Задумался сильно. Расскажешь еще раз? — Та не, там по хуйне. — легко отзывается юноша, запрыгивая на широкую перегородку в парке. Они ждут Хенджина уже по меньшей мере пятнадцать минут, и Ли начинает раздражаться. Поразительно, но один только Джисон в нем гнева особого не вызывает. Он даже…миленький. — А где Хенджин? — спрашивает Феликс, брезгливо отодвигая штанину в сторону. Лавочка, на которой всегда сидят закадычные друзья, заляпана подозрительными белыми пятнышками. И над ними кружит подозрительно много птиц, ага. — С научруком трещит сто проц. — хмыкает Джисон, пиная валяющуюся на асфальте банку. — Свиньи бля. — брезгливо морщится он и поднимает двумя пальцами грязную железяку, относя к мусорке. Феликсу людская грязь на земле тоже не нравится, но он с досадой понимает, что вот так никогда не делал. — Согласен. — вздыхает Ли и откидывается на спинку скамейке. Тут же испуганно вздрагивает, когда затылка что-то касается. Оказывается — просто веточка. — Не знаешь, долго ли он там будет? — В душе не ебу. Давай звякнем ему. — Да нет, не нуж- — Не, не, чет долго он там уже пиздит. — Хан его не слушает и быстро набирает что-то в телефоне. — Але? — У аппарата. — грубовато хмыкают справа голосом Хвана. — Пардон парни, их древние ящики мою флешку видеть не хотели. Че, погнали ко мне? — а, это, кажется, к Феликсу обращение? — Д-да, пошли. — Ли заикается от неожиданности, но тут же поджимает губы — Джисон совсем не величественно харкает в траву. Компания на десять семочек из десяти.***
Хан прощается с другом и Ли как только они доходят до подъезда старшего. Феликсу почти больно от чужой доброжелательности — руку Джисон ему сжимает нещадно. И, если до этого компания была шумной и веселой, то оставшийся наедине с Хенджином юноша совершенно не знает, как себя вести. Становится жутко неловко, но, видимо, только Феликсу — старший совершенно безмятежен. Ли ловит себя на недюжем волнении — что там в квартире Хвана вообще происходит? Стереотипы и надуманные представления бегут впереди Феликса — он уже в красках представляет себе бардак, запах дешевой пищи и сигарет. Хенджин еще больше усугубляет навязчивые мысли: — Не обессудь, у меня там мальца не убрано. — зевает старший, поправляя козырек кепки. До того, как тормозит лифт, он быстро расстегивает олимпийку и выуживает из заднего кармана ключи. — Бляха, я забыл спросить — у тебя есть аллергия? — Только на цитрусы. — Слава богу. — туманно отвечает Хенджин, чем вгоняет Феликса в еще большее напряжение. На что там у него должна начаться аллергия? Когда дверь открывается, Ли честно чувствует, как дарование речи покидает его. Он даже родной английский сейчас не вспомнит, не то, что с трудом выученный корейский. Стереотипы о Хенджине ломаются прямо о голову Феликса. В прихожей старшего очень светло. Квартирка явно старая, но очень чистая, даже с такого угла обзора (о каком бардаке он там говорил?). На полу милый, цветастый коврик; шкаф в прихожей не изобилует верхней одеждой, зато вот зонтиков на любой вкус и цвет — хоть отбавляй; зеркало в полный рост с привязанными по бокам ленточками и, что совершенно неожиданно, три разноцветных глаза, уставившихся не враждебно, но удивленно на нового гостя. — Коми, Хун, а ну-ка брысь с дороги. Да еб…! Вот же жопы пушистые, идите на Феликса нападайте, у меня штаны чистые. — Эй, у меня тоже чистые штаны! — ни капли не обидевшись, восклицает юноша, присаживаясь на корточки. — Привет красавчики. — что ж, имея в качестве старшего брата Минхо, Ли просто не мог не стать кошатником. Хотя в детстве ему очень хотелось собаку — она ведь лучший друг человека. Коты оказываются очень ласковыми. По ним видно, что дворовые — никаких особых признаков породы нет. Феликс не может сдержать сочувственного выдоха, когда замечает, что у пушистого белого нет глаза, а рыжий прихрамывает. — Что с ними случилось? — Хз. Я их такими из приюта забрал. Бедолаг никто брать не хотел, потому что «некрасивые». Долбоебы. — презрительно фыркает старший, садясь на корточки прямо напротив Ли. — Вы мои красавчики, да? — Хван гладит сразу двоих и улыбается. — И правда, очень красивые. — вторит улыбке старшего Феликс. В комнате Хенджина Ли теряет дар речи повторно. По всему периметру расставлены массивные, широкие шкафы. И все они — снизу до верху — забиты книгами. Невольно возникает вопрос: если Хван это все читал — как в его словарном запасе может быть все настолько плохо? Феликс снова ловит себя на том, что злится. — Как у тебя много книг… — выдыхает Ли, стараясь контролировать тон. Его раздражает собственная злоба. Может, пора сходить к доктору? Это не кажется нормальным. — Это не мои — бабушкины. — от этой реплики Феликс чувствует осязаемое облегчение. — Но я большинство читал. Во время карантина делать было совсем нехуй, а потом как-то пристрастился. — Ого, ты молодец. — искренности в его словах ноль. Это Ли тоже не кажется правильным, но нам же всем свойственны не самые доблестные порывы? Так ведь? — Пасиб. Проходи, садись, любой стул выбирай. Я переоденусь и вернусь. — Я могу выйти из комнаты. — Мне и в ванной норм. — отмахивается старший, будто и не замечает замешательства Феликса. Юноша остается один в комнате и все еще не может поверить глазам. Он бы с большей вероятностью поверил, что находится в доме у очень статной и образованной женщины в возрасте, нежели у парня с повадками гопника, с вечными сухариками с чесноком во рту. Тут приятно пахнет — Ли замечает в углу стола благовонии; весь подоконник в цветочках, а в углу, у окна, мольберт и стопка бумаги. — Ты голоден? — Феликс вздрагивает от громкого голоса за стенкой и стыдливо мечется к стулу. — Нет, спасибо. — Кофе или чай хочешь? — Кофе, если можно! С молоком и сахаром. Через пару минут Хенджин возвращается и добивает внешним видом и без того обескураженного Ли. В простых домашних штанах, футболке со Спанч Бобом и с тысячей заколочек в волосах, он выглядит как воспитатель в детском саду. Ужасно мило и совершенно непривычно. Может быть, ему снится из раза в раз в универе, что Хенджин, ну…быдло? Он настолько натурально выглядит в условиях своей теплой комнаты творца, что, если бы Феликс не видел его на учебе, ни за что бы не поверил в то, что он может быть похож на гопника. — И как вы эту мочу пьете… — бурчит себе под нос старший, брезгливо поглядывая в сторону кружки кофе юноши. — Что, прости? — Люди, которые пьют кофе и чай с сахаром — извращенцы. — фыркает Хенджин и почти манерно поправляет выбившуюся из прически прядку. Феликс хихикает с такого представления. — Жопа у вас у всех слипнется. — Я еще и сладким это люблю заедать. — лицо старшего кривится просто до смешного нелепо, и Ли смеется в голос. — Открывай уже учебник, пока мне зубы не свело. Феликс думал, что убежит из дома Хвана сразу же, как только они закончат заниматься. Они точно не будут болтать о всякой ерунде два часа к ряду, не будут обсуждать кофе и книги на полке старшего. Феликс не будет смеяться над историями старшего, так легко ему улыбаться и не чувствовать тяжести на плечах от непрекращающихся войн в голове. Он вообще был уверен, что объяснения у Хенджина толкового не получится — только вот ушел с большим количеством знаний в голове, чем за всю ту бессонную ночь с учебником и ютубом. И снова разозлился. И в этот раз даже не понял, из-за чего.***
Феликс ощущает, как гнев готовится выйти из ушей паром. Когда он просил помощи у Хенджина, точно не упоминал, что ему не хватает друзей в университете. Иной причины, почему Джисон уже минут десять трещит на ухо, панибратски тыкая Ли в плечо, Феликс найти не может. И что друг Хенджина делает за его партой, тоже понять не может. Еще больше бесит, что на них смотрят буквально все. Может, Феликсу и кажется, но быть объектом такого внимания даже в мыслях не хочется. Хватило уже в младшей школе. — Феликс! — громким шепотом вещает Хан и активно дергает за рукав. Ли призывает все свое самообладание, чтобы не разразиться гневной речью. — Что такое? — Пошли-пошли! Нас Хенджин зовет, что-то случилось. Кого — «нас»? Давно ли Феликс стал частью этого «нас»? Кажется, его никто особо и не спрашивает. Ли сдерживает свои злостные порывы — сдать-то долбанную контрольную еще нужно. Вот что делать потом — вопрос. — Джисон, а куда мы идем? — В туалет на втором. Джинни написал, что что-то ужасное случилось, но я предпочитаю делить его оценку происходящего на два — он драматичный до жопы. Сейчас сам убедишься. — Понятно. — нет, если честно, ничего не понятно. Особенно, что Феликс делает в туалете второго этажа. — Джинни! — громко зовет Хан, заставляя Ли зажмуриться. Сейчас уши лопнут. — Бро, ты где? — В пизде! — истерично выкрикивают за поворотом, и парни мгновенно ретируются в сторону стенаний. Хенджин встречает их нервным взглядом и довольно неоднозначной позой. Даже Феликсу становится не по себе. — Бро, ты че это… — ошарашенно выдыхает Джисон, теряя всю спесь и веселье. — Ты это из-за пива так? Ну пролил и пролил, че из окна то сигать. — Ты только сломаешь себе что-нибудь, это же второй этаж. — нервно добавляет Ли, дергаясь от того, насколько у него писклявый голос. Это все от тревоги. — Не добавляй ему идей. — шепчет Хан, кидая выразительный взгляд. Феликс хмурится, чтобы не улыбнуться — у Джисона очень смешно округляются глаза и надуваются щеки. — Вы че, долбоебы? — скептично тянет Хван, отворачиваясь от открытого настежь окна. Нога, до того свисавшая с подоконника со стороны улицы, возвращается в здание. — Я по-вашему сброситься решил? — Ты сидишь тухлый у открытого окна. — И ногу туда высунул. — У тебя драма в ДНК. Кто тя знает… — Ой, да иди нахер. — беззлобно отмахивается Хенджин. — Феликс, я думал, хоть ты благоразумен. Ну я же не совсем тупой. Захотел бы сброситься, сказал бы вам, что ли? — А тебя посещают такие мыслишки? — настороженно уточняет Хан, делая опасливый шаг вперед. — Братуха, для тебя на мозгоправа деньги всегда найдутся… — Да че ты мелешь?! Не хочу я подыхать! — взрывается Хван и разворачивается обратно к окну. — Идите сюда. Оба! И сами догоните. Феликс выдыхает, чувствуя, как пальцы немеют от напряжения. Вот это сходил «подсобить», или как там это на их сленге называется. — А. — забавно крякает Джисон, когда они с Ли подходят к подоконнику и выглядывают в окно. — Бля, Джинни. Ты зверинец у себя собрался развести? Вот честно, Ли ожидает чего угодно, даже кентавра в одной из кабинок, но не вот этого. — Не будь таким бессердечным! — верещит старший, опасно вываливаясь в окно. Феликс, и без того нервничающий от происходящего, дергается в сторону Хвана. — Ты посмотри на него! Бедный малыш, сколько же он там просидел. Надо обязательно его достать. Подержите меня, а? — Ты поэтому мне трезвонил? Ты хочешь, чтобы мы помогли тебе достать кота с вентиляции? — неверяще уточняет Хан. — Ты как с ним на парах сидеть собираешься, умник? — Кто сказал, что я буду на них сидеть. — фыркает старший. — Еще ни одной не проебланил, могу разок себе позволить. Феликс задумывается — а ведь и правда, даже он сам чаще пропускает, чем старший. Не вписывается в представления, если честно. Снова. — Так а что от нас-то ты хочешь? — нетерпеливо уточняет юноша, в надежде поскорее избавиться от компании. От такой особенно. Внутри кипит раздражение и еще что-то. — Подсобите, а! — сложив руки в умоляющем жесте, просит Хенджин. — Подержите меня за ноги, пока шкета достаю. Я тощий, точно не уроните! — Ты долбоящер?! Ебнуться решил со второго этажа? — Так ты не отпускай. — парирует Хван и лыбится. — Ликс, ну хоть ты скажи ему. Феликс сейчас им обоим скажет. Когда это он успел стать частью их гениальных планов? Когда «мы» стали включать в себя Феликса? Когда он разрешал называть себя Ликсом! Что за отношение фамильярное? Ли вздыхает и считает в голове до трех. — Я согласен с Джисоном. — непреклонно заявляет младший, складывая руки на груди. — Это опасно, ты поранишься. Подумай головой, в конце концов, бездумный альтруизм не стоит переломанных костей. — Это же кот! — ошеломленно восклицает Хван, стреляя оскорбленными взглядами в парней. — И всего-то он стоит! Ну, не хотите помогать, значит сам полезу. — Стой! — в унисон выкрикивают Джисон и Феликс. — Мы поможем. — у Ли ощущение, что он разговаривает с душевно больным — так мягок и осторожен его тон. — Только не вздумай лезть один! — Хорошо! — тут же сияет Хенджин и разворачивается задницей к парням. Он ложится на подоконник животом и вытягивает ноги. — Держите за них крепче! Не дай Богиня кокнусь. — А ты нелегкий, подружка. — хрипит Джисон, когда вес тела старшего по-тихоньку ощущается в руках. Феликс предпочитает молчать, чтобы не обматерить зачинщиков и не захныкать от непривычной нагрузки. — Не думал поменьше пива хлебать? — В зеркало это скажи, гадюка! — орет Хван, и Феликс испуганно вздрагивает. Придурок голосистый, сейчас столько публики под окнами соберет! Гениальное зрелище, до слез просто, шпала в олимпийке, кот и сомнительные карабины с двадцатью пальцами в совокупности. — Схватил! Тащите обратно! Боже, блять, что Феликс тут вообще забыл? — Хван, пиздец, ты за что там уцепился? — хрипит Хан, безуспешно дергая за ногу старшего, но по итогу только скользя руками по штанине. — Бля, ладошки вспотели. — Хватит ногу мне надрачивать! Я зацепился! — Ну так отцепись! — кряхтит Ли, уперевшийся в стену лоферами, чтобы по плитке не скользить. — Да как?! У меня же кот в руках! — Держи его одной! — Вы мне сейчас ноги оторвете! Хватит тянуть по очереди! — Возьми шкета в одну руку, иначе оба ебнетесь, дебил! — вопит Джисон и дергает в последний раз — куда сильнее. Слышится треск одежды, единые сдавленные охи и грохот. В копчик и грудь ударяет тупой болью — от кафеля и от чужой задницы, приземлившейся прямо на Феликса. А еще на лице олимпийка и горячая, широкая спина, потому что Хван падает прямо на Ли. Ну и тощая же жопа у Хенджина, костями вдавливает в самые ребра! И спина…слишком большая, Феликсу нос прямо в череп вколачивает. Да добей, чего уж мелочиться. — Ой, сорян. — беспечно улыбается старший, тяжело приподнимаясь. Он успевает задеть Феликса по носу, раздражить его и того больше, но тут же обезоруживающе улыбнуться, сверкая глазами-полумесяцами. Ли чувствует, как всю злобу чужая улыбка ластиком стирает. О, он точно потом выбесится из-за этой ситуации еще больше. — Ничего страшного. — кряхтит Феликс, потирая ушибленную грудь. — Эм, парни, у вас все в порядке? О, ну что-то обязано пойти не так! Ли испуганно оборачивается и подталкивает Хенджина, чтобы слез с него. Тот не упирается, напротив, помогает младшему встать, придерживая маленького котенка рукой. Прямо перед ними стоит их одногруппник собственной персоной — с весьма озадаченным выражением лица. — Все в порядке. — все так же беспечно отзывается Хенджин, пряча кота в полах олимпийки. — Я просто на Феликса упал. — и пожимает плечами, как будто это обычное дело, сваливаться на людей, точно дождик, посреди дня. — Э-э-э, ясно. — кивает парень и отступает в сторону выхода. — Ну, я пошел. — Чао! — выкрикивает ему вслед Хан, и Феликс чувствует, что почти готов на убийство. Когда дверь закрывается, он воет в сложенные ладони. — Боже…и что он только подумает о нас?! — восклицает младший, потирая от стыда щеки. Все в груди горит пламенем — он уже который день старательно пятнает свою репутацию. Теперь еще и Хенджином, полежавшим на нем в выглаженной блузке и брюках посреди грязного туалета. — А тебе есть до этого дело? — хмыкает Хван, рассматривая котенка. Тот жалобно мяукает, но не выглядит напуганным. — Ты же не пачка бачей, чтобы всем нравиться. Если всю жизнь думать о том, как бы что сделать, чтобы другим понравиться, что останется от тебя? Ли оставляет эту реплику без ответа. Они молча возвращаются в лекционный зал (ну, это он молчит, закадычные друзья вовсю над чем-то хохочут) и рассаживаются по своим местам. Только вот Феликса до самого вечера не отпускает. А что там вообще от него осталось?***
В следующий раз Ли приходит к Хвану загруженный донельзя. Странные мысли витают в голове, он замечает за собой рассеянность и медлительность. Вон, зонтик забыл взять и промок до нитки. А еще он постоянно думает о Хёнджине. Это перестает злить — но пугать начинает. Тот факт, что Хенджин может не обрадоваться перспективе запачканной квартиры Феликс осознает, когда стоит у порога дома старшего и вжимает дверной звонок. Ли испуганно оглядывает себя, когда слышит приближающиеся шаги. Боже, он ведь наверняка выглядит как мокрая курица! Если Хван его пошлет — будет абсолюнто прав. — Феликс! — восклицает Хенджин, оглядывая юношу с ног до головы. Он не выглядит оскорбленно. — Че у порога мнешься, заходи быстрее, заболеешь ведь! О да, он снова теряет дар речи. Это становится довольно постыдной традицией при посещении этой квартиры. — Я тебе сейчас тут все залью… — растерянно шепчет юноша, неловко топчась на коврике у входа. Хенджин смотрит на него так, словно бы он сказал самую большую глупость на этой планете. — Щас стукну. — предупреждающе бурчит он, метаясь по квартире, пытаясь не споткнуться об активизировавшихся котов. — Блять, ну ребята, ну хорош под ноги лезть, ну. Идите жрите, я вам только поесть положил. Хван носится с ним, как с писанной торбой. У него на лице мелькает такое беспокойство, как будто Феликс пришел с отрезанной рукой и попросил пришить ее обратно. Только спор длинною в двадцать минут о том, что Ли стоит сходить в теплую ванну чего стоит. Феликс упорствует до конца, но от сухой, теплой одежды отвертеться не получается. От чая тоже. Хенджин даже на супе настаивает, приговаривая, что тот еще горячий — только приготовил. Ли не знает, куда себя от смущения деть. — Хенджин, успокойся, пожалуйста, я же не умираю. — воет Феликс, когда Хван, поверх и так всученной силой толстовки пытается заставить надеть его еще и плюшевую кофту (Ли старается не показывать удивления, что чужой гардероб включает в себя такие милые вещи). — Если не хочешь помереть, делай, что велят. — бурчит он, наворчивая круги по комнате в поисках подобранного недавно котенка. Ли не может сдержать расщепляющего холод продрогшего тела тепла, от вида Хенджина в ворохе домашней одежды с мурчащим комком на руках, найденным за креслом. Хван нервно гладит его, и Феликсу становится очень неловко — старший видимо очень переживает. - Сделаю-сделаю, только не переживай так, прошу. - успокаивающе шепчет Феликс и позволяет странному порыву заполнить сознание. Он встает с насиженного места и приглашающие открывает руки. Хенджин нервно косится на него, но подлетает почти сразу же, стискивая крепко одной рукой, почти до боли. Феликс бы назвал эти объятия жадными, потому что цеплялся за него Хван так, будто бы младший сейчас же испарится. Котенок, прижатый выше феликсова лица, ласково тычется носиком младшему в висок. Хенджин утыкается щекой в волосы, а Феликсу бы хотелось, чтобы в губы. И Ли никуда не собирается. Ему так тепло и хорошо, как будто он с Минхо обнимается. Как будто от всего мира защищен и больше никто и никогда его не обидит. Как будто эти объятия, с этим человеком и бродячим котом - могут заменить ему все холодные встречи с людьми, имен которых он даже не вспомнит. — Спасибо, Джинни. — тихо шепчет Ли, поглаживая спину старшего. Ласковая форма имения для Хенджина на языке ощущается странно, Феликс сглатывает, стараясь справиться с вязью во рту. Внутри так хорошо, но объятия приходится разорвать - микроволновка догревает ужин Хвана. Феликс садится на стул и, если честно, вообще понять не может, что чувствует по отношению к Хенджину. Раньше он его ужасно раздражал (и ведь именно он, на Хана и особенно внимания не обращал!) Хотелось не видеть его и не слышать никогда в жизни. Феликс не может понять, почему помнит так много всего, связанного с Хенджином. Неужели он и в правду так много за ним наблюдает? Ли теряется от такого умозаключения — он же, вроде как, видеть старшего никогда не желал. Но он бы с уверенностью воспроизвел, как Хенджин смеется или пиво пьет на скамейке в парке, нежели чем хоть одно имя товарища в группе. А сейчас…а сейчас Феликс совсем не понимает, что чувствует. Он определенно ощущает обиду и злобу, когда уходит от старшего или думает о нем наедине с собой. Ему ужасно от того, что он о Хване думал (еще хуже будет сегодня вечером, после такого-то отношения), и Ли бесится из-за всего. Феликс даже не может описать, кто его раздражает больше — слишком хороший Хенджин или он сам, грубый и самодовольный. Еще Ли ощущает тепло. Очень странное тепло, объяснение которому он найти совершенно не может. Феликс смотрит на старшего — такого умного, немного драматичного, очень доброго и сердобольного и ему хочется улыбаться. Хочется коснуться, обнять — Феликс ведь раньше был очень тактильным, всегда любил объятия. А потом, когда Ли уходит, его накрывает жгучая зависть. Что именно Хенджин такой, а он — нет. Феликса от чувств просто разрывает. Он метается от одного огня к другому и везде обжигается, не могущий понять, что правильно, а что нет. — Тебе не за что меня благодарить. — пожимает плечами Хенджин, продолжая гладить котенка, подобранного тогда в университете. Второй, чуть более отстраненный и задиристый, мнется у стула Феликса. Тот без раздумий его поднимает и чешет макушку. Кот поддается с удовольствием, но все равно кусает — для профилактики. Где белый дуралей Ли не знает. — Мне тебя выпереть надо было, что ли? Феликсу так хорошо у Хвана дома. И от этого же — ужасно плохо. — Честно? Я подумал, что ты так и сделаешь. — За кого меня принимаешь, э?! — м-да, все-таки гопника в словах Хвана больше, чем в самом Хване. — Я же не какой-то бессердечный чурбан. Хун! Куда драпанул, кончелыга! Кот, мирно покоившийся на коленях Феликса подпрыгивает и уносится. Вверх. Прямо по полкам Хвана. Кучка листов летит на стол, валятся ручки, кисточки и точилки. Сточенные грифели рассыпаются по столу, пачкая все вокруг. Феликс не может сдержать смешка, слыша, как ругается Хван. Ли встает, чтобы помочь собрать все, что свалилось и ненароком читает то, что от руки было написано на листах. Феликс давится своим же вдохом. — Ты стихи пишешь? — ошарашенно выдает младший не своим голосом, пока пробегается взглядом по строкам. Да он талантище. — Нет! — как-то испуганно восклицает Хван, небрежно и резво сгребая листы в одну кучу. Он шустро прячет их обратно на полку и кидает испепеляющий взгляд в сторону облизывающейся кошки. — В смысле…бля. Жопа ты пушистая, ну! — измученно кидает он обидку в сторону животного и заливается краской. Феликс пялится, как сумасшедший на алеющие уши и щеки.***
Ли вообще не понимает, что происходит. На этот раз сомнения не представляются сомнительным ворохом чего-то непонятного: каждая мысль в его голове обретает форму, значение, смысл. Но от этого ничуть не легче. Ему определенно нравится проводить время с Хенджином и Ханом. Они жутко буйные, да и речь скверная, иногда Феликсу хочется поморщиться и ударить их по губам, но с ними правда интересно, весело и легко. Феликс чувствует тоску и отвращение, когда время от времени сидит в кружке товарищей по интересам. Ну, которых раньше он считал самыми нормальными людьми в группе. Ли нравится у Хенджина дома намного больше, чем у себя. Квартира Хвана то место, которое домом хочется называть. И Хенджин ему тоже нравится. Не в том смысле! В плане, он очень умный, с ним здорово разговаривать и обсуждать что-то; Хван заботливый и добрый — что-то внутри больно колется, когда Феликс наблюдает за тем, как старший выхаживает подобранного в университете котенка. Хенджин очень красив, Ли не может отрицать этого и считает свой интерес исключительно эстетическим, когда ловит себя на том, что залипает на красивое лицо нещадно. Хенджин…очень хороший. И Ли никогда не сможет этого отрицать. Но Феликс знает, что он говорил о Хане и Хване. Помнит, что сделал, как себя повел. Чувствует себя ужасно некомфортно, когда кто-то из его компании товарищей видит Ли с Ханом и Хваном — злится, думает, что же о нем скажут товарищи, как отвечать на вопросы, почему он проводит время, ну, с ними. Он не может избавиться от постоянного раздражения, потому что к тем, кто является его причиной тянет. Как пополам разрывает, и Феликс не знает, что правильно, а что нет. — Ты чего тут мнешься? — Ли поднимает голову и тяжело сглатывает — Хенджин с кучей пакетов в руках стоит прямо перед ним и выглядит удивленно. У них сегодня последнее занятие, но Хван предупредил, что немного задержится в магазине и попросил перенести встречу на полчаса попозже. — Просто рано пришел. — сипло отвечает Феликс, насильно отрывая взгляд от старшего. Как же он злится, что хочется никогда не отворачиваться. — Балда, говорил же, задержусь. — беззлобно фыркает Хенджин и улыбается. — Слухай, раз ты тут, подсоби, достань у меня из кармана ключи. О нет. Ли от стыда лопнет. — Хорошо. Где у тебя они? — В заднем кармане штаников. Боже, ему что, надо будет коснуться его задницы? Феликс сейчас завизжит от ужаса. Он понятия не имеет, почему ему так стыдно — просьба-то нормальная. Ли подходит к старшему и сглатывает. Клянется, что больше никогда в жизни к Хенджину в гости раньше положенного не придет***
В университете Ли не появляется всю следующую неделю. Приходит только чтобы сдать эту ебаную контрольную точку по теории вероятности и почти с отвращением смотрит на максимальный балл. Как клеймо, напоминание о том, чья это заслуга, и как Феликс этому человеку отплатил. На душе — поганее не придумаешь. Феликс запирается дома и маринуется, как огурцы, только вместо овощей в его банке — сожаление, тоска, гнев и абсолютная, сжирающая все внутренности вина. Он чувствует, что поступил плохо, просто ужасно. Понимает, что гордыня губит все в нем хорошее — из-за нее он ставил себя выше Хвана, из-за нее так злился на свою отметку — ведь как это может так быть, чтобы какой-то гопник написал лучше Феликса? Из-за нее таскался в клубы, грязно и погано уединялся с незнакомыми людьми, развязывал драки. Из-за нее сделал больно слишком хорошему человеку. Но помимо душащей вины, Феликса кроет непониманием. Он не считает себя ужасным человеком (ну, не считал). Ему не чуждо сострадание, сочувствие, он может поступить хорошо, совершить добрый поступок просто так. Почему он так себя повел? Зачем сказал это? Он до сих пор не может осознать — откуда в нем столько злости, и почему она так сильна? Феликсу не хочется ее испытывать. Не хочется быть таким человеком — который смотрит на драку с улыбкой, который старшего брата на бокал виски меняет, который обижает человека, так искренне по-доброму к нему относящегося. Который ему… Что? И это Ли тоже не знает. Он не понимает, что чувствует по отношению к Хвану, не разбирает, что клубится в сердце и рвет его на части. Феликс осознает, что то, что он чувствует — не дружеское, но что это тогда? Хочется грязно выругаться, разнести все в округе и хорошенько прорыдаться. Но это — порыв злости. А Феликс уже видел, что случается, когда он свою ярость не сдерживает. За старые-то счета еще не заплатил, куда новых набирать. Ли переворачивается в смятой постели и тупо смотрит в потолок. От бездействия — плохо, внутри все рвется наружу, разрывается, словно бы Ли должен одной рукой дотянуться до окна, а второй — открывать входную дверь. Но если он встанет, снова сделает какую-то глупость. Феликс чувствует, что не справляется. Закрытый, никогда не просящий помощи, он осознает — сейчас тот момент, когда пора признать — он слабый. И поступил так, как сильные люди, в число коих он себя самодовольно причислял, никогда не делают. Нужен совет. Через полчаса Феликса дома уже не было.***
— Ого! — Минхо свистит на всю округу и протирает глаза. — Какого гаврика ко мне ветром принесло, ты посмотри! Еще и сам пришел — не уж то соскучился? Не переживай, братец, я еще могу потерпеть. Мужчины у нас в стране в среднем восемьдесят лет живут, то-о-очно еще успеешь. — Ну Хо! — канючит Феликс, поглядывая ужасно виновато из-под отросшей челки. Уже ужасно хочется упасть в объятия брата. — Прости меня, пожалуйста. Я со следующего занятия возвращаюсь в строй, идет? Все, что угодно проси. Я заслужил. — Привези мне замороженный палец. — Ч-чего? — икает Ли. — Ну, ты же сам сказал — что угодно. Я хочу палец. — Зачем тебе? — В носу ковыряться. Свои на сопли жалко марать. — Фу. — с чувством произносит Феликс и улыбается — Хо шутит, а значит, он чуточку ближе к прощению, чем было изначально. — Ладно, хвост с тобой. — фыркает старший, недовольно хмурясь, пропуская Ли в зал. Феликс семенит за ним и садится рядом на диване. — Чего приперся-то? — Мне…нужен твой совет. — Ого! — восклицает еще громче Минхо. — Мне премию сегодня выдадут? — Ты владелец студии — сам себе и выдавай. — Ну какой же я молодец. — самодовольно ворчит мужчина, похлопывая себя по плечу. — Заслужил. Куплю себе роллов, а котикам угощения. — Минхо, я очень крупно проебался. Ужасно сильно. Я хочу поступить правильно, я знаю, что я должен сделать, но… — Феликс не мог подобрать слов, чтобы правильно описать, в чем ему нужна помощь. Хочется нелепо вскочить, взмахнуть руками и спросить: «Ну почему я такой!» — Ты кому-то денег задолжал? — Что? Нет. — Подрался? Не тому человеку дорогу перешел? Закон нарушил? — Нет, Минхо, все не то. — качает головой Ли, нервно постукивая пальцем по локтю. — Я плохо поступил с человеком, который этого совсем не заслуживал. Очень его обидел, понимаешь? Я хочу извиниться, но боюсь, что это повторится. Феликс нервно вздыхает и пересказывает все, что успело произойти за последние две недели. Он нервно заламывает пальцы, крутит головой туда-сюда, но на брата не смотрит. Ли так боится, что увидит там осуждение, а не осудить такой поступок Минхо не сможет. Феликс так не любит расстраивать старшего. И до трясучки боится его разочаровать — если уйдет Хо, юноша не знает, кому вообще будет нужен на этой чертовой планете. — Я ужасно виноват. — сипло заканчивает Феликс, прожигая дырку в бликующем паркете. — Я признаю свою вину, я готов извиняться столько, сколько потребуется, чтобы он не расстраивался больше из-за всего этого. Но я не понимаю, Хо…почему я так поступил? — Ли не сдерживает всхлипа от досады — слезы обиды на себя вырываются внезапным взрывом. — Почему я такой злой, братик? Почему я такой? — шепчет, как не в себе, цепляясь за волосы. На Минхо он все еще не смотрит. А тот молчит, как назло. — М-да, ну и дров ты наломал… — спустя долгую минуту тишины произносит брат. Феликс жмурится, пытаясь понять, слышится ему голос злым, осуждающим или спокойным. — Хорошо, хоть признаешь, что тупица. — Да как тут не признать? — грустно усмехается младший Ли и осторожно поворачивает голову в сторону Минхо. Он серьезнеет, выглядит хмуро, но не зло. Хоть что-то радует. — Ты — обделенный вниманием ребенок. — внезапно начинает мужчина. Голос его звучит строго, но не так, словно бы он его отчитывает. — По тебе заметно, как ты стараешься быть идеальным, чтобы всем нравиться. Очень заметно. То, что кто-то ниже тебя, хуже тебя, тешит твое эго. Не чувствуешь себя таким плохим, наверное. Конечно, тебя злило, что какой-то гопник, который не старается ни капельки для всеобщего одобрения лучше тебя, добрее тебя, умнее тебя. Знаешь, в чем проблема, Енбок-а? — Феликс вопросительно мычит, выдыхая в ладони. — Ты никогда не будешь нравиться всем. Никогда. Как бы ни старался, всегда найдется человек, которого ты будешь бесить, которому ты будешь не нравиться. Знаешь, ради кого стоит стараться? — Минхо останавливается, заглядывает брату в лицо и тянет того на себя. Феликс выглядит ужасно несчастным и, хотя Хо понимает, что тот виновен, чувствует щемящую горечь из-за того, что с младшим происходит. — Ради тех, кто тебя любит, ради тех, кто старается для тебя. Ради тех, кого ты любишь. — Ты так говоришь, как будто я в него влюблен. — неловко смеется Ли, зарываясь брату в воротник толстовки. Его объятия — как защита, место, где ему всегда будут рады, каким бы он ни пришел. Минхо всегда для него будет таким местом. Человеком, к которому можно прийти, спросить совет и найти силы жить дальше. Такой ироничный, ворчливый, но добрый и сострадательный старший брат — чем же Феликс его заслужил? — По-моему, это очевидно. — хмыкает старший. — Хэй! Нет! — Ты наблюдаешь за ним почти целый год, сам сказал, что бесил тебя только он, а не его дружок, что тебе было хорошо с ними время проводить. Этот парень заставляет тебя даже сейчас краснеть, братишка, не заставляй меня считать тебя бесчувственной тупой бутылкой. — Сам ты бутылка. В любом случае, даже если ты прав… — Феликс задумывается на секунду, но снова не может разобрать чувств. — Даже если ты прав, это не имеет значения — кто захочет быть с тем, кто так поступил? — Так извинись. — Минхо звучит так просто, как будто просит его ветку с улицы принести. — Не факт, что с первого раза простят…придется доказать, что ты искренен в своих побуждениях. — Унижение, унижение и еще раз унижение. — безрадостно тянет Феликс, получая по затылку. — Ауч! — Это не унижение, болван. — фыркает Минхо, взлохмачивая волосы Ли. — Это признание ошибки и принятие ответственности за свои действия. Это по-взрослому, а ты повел себя, как дитя малое. — Спасибо. — ворчит юноша, но тут же вздыхает. — Ладно, по факту. Надо извиниться сегодня же. — Не вздумай по переписке только! Я тебя на порог студии не пущу, если лично не скажешь. — Вот и пришло время, когда братик променял меня на какого-то мужика. — Придурок. — незлобно хмыкает Минхо, щипая братца за шею. — Слушай, а что за парень-то? — Ты его вряд ли знаешь. — отмахивается Ли, думая, насколько невежливо будет заявиться на порог к Хенджину сейчас. Хотя, положа руку на сердце, его последний диалог с ним был за гранью человеческого, хуже уже некуда. Несмотря на ситуацию, внутри разливается понимание. Поддержка старшего греет до самых промерзлых косточек, оживляет надежду. Феликс с удовольствием ощущает, как в нем цветет воодушевление, как подстегивает вскочить прямо сейчас и понестись исправлять ситуацию. Если это, конечно, еще возможно. — Ну, а вдруг? Колись давай. — Хван Хенджин. — недовольно вздыхает Феликс, отлепляясь от брата. Пора искать шмотье и бежать. — О, ну тогда я гарантирую тебе две вещи. — Какие? — Ты дебил. — загибает палец Минхо. — Он, конечно, нюня-канюня, но очень хороший парень. И второе — он сейчас точно дома. Всю тренировку мне ныл, как хочет в квартирку к котам и ванну с пеной. Феликс только акает. Точно, Хван же говорил, что танцует. Не то, чтобы в Сеуле мало танцевальных студий, но, если подумать логически, от Минхо до Хенджина рукой подать. Ли, кажется, растрачивает сегодня весь свой эмоциональный диапазон, потому что даже не особо удивляется тому, что Хван и Хо знакомы. — Ты как будто не ноешь, что к котам хочешь. — подтрунивает Ли уже из другого конца зала, завязывая шнурки на кроссовках. — Они — мои дети. — назидательно произносит Минхо, но тут же серьезнеет. — Хэй, Енбок-а. Я в тебя верю, ладно? Джинни парень добрый, думаю, сможет тебя принять. Только не похерь все еще больше. — Если похерю — отпинаете меня втроем. — шутливо фыркает Ли, махая на прощание брату. Из студии он практически выпрыгивает, прямо под ливень. Что-то это ему напоминает. Феликс секунду смотрит на застилающую взгляд моросящую хрень и, не думая ни секунды, скачет прямо под нее. Легкие горят, но не от бега, он чувствует, как желание изменить все, загладить вину перед Хенджином отдает не просто теплом, как в студии, но пожаром. Он пружинит на каждом широком шаге, отскакивает от бордюров, слепо наступая в глубокие лужи. Все в ногах хлюпает, он промок до трусов, но ни одно, даже самое ужасное чувство не способно затмить собою надежду. Надежду на то, что злоба, наконец, отступит. Что у него появятся друзья, может немного, но те, с которыми ему правда будет хорошо. Что любимый человек его простит. До дома Хенджина он практически долетает. Сердце отстукивает прямо в веки, в кончики пальцев и пятки. Феликс из-за этого ощущает себя маленьким резиновым мячиком — хочется отскочить от земли и прыгнуть прямо на подоконник Хвана. Однако прямо перед дверью подъезда Ли тормозит. Звонить как-то неловко — что он скажет? Если бы это была дверь квартиры — выпалил бы все, как на духу, но… Через домофон еще хуже, чем в смске. Поэтому Феликс горестно вздыхает и терпеливо ждет — должен же хоть кто-то выйти или войти? Через двадцать минут мольбы юноши срабатывают (честно, он уже и не надеялся) — какой-то отчаянный паренек выходит из подъезда и растворяется в стене дождя. Феликс пулей влетает внутрь: в три прыжка преодолевает лестницу и на одном дыхании выпархивает на шестой этаж. Перед дверью, неожиданно, запал не утихает: он чуть ли не над полом порхает. Страх мешается с надеждой, как водка с пивом — коктейль жуткий, сносящий голову; устрашающий, но все еще дающий силы. Феликс судорожно вздыхает. Воздух в глотке не застывает, напротив, пролетает быстрее и активнее, будто надышаться — просто невозможно. Пальцы подрагивают от напряжения, но Ли не отпускает хорошее предчувствие. Он вжимает дверной звонок, чуть ли не продавливая несчастную кнопку внутрь. Когда за дверью слышится копошение, ворчание на котов и бубнеж, Ли чувствует, как становится ужасно жарко. Юноша уверен — лицо у него краснее некуда. — Феликс? — Феликса нет. Он не видел Хенджина неделю, и его уставшее, удивленное, чуть припухшее лицо с патчами выбивает сердце из груди прямо на лестничную клетку. Твою мать, да он вляпался в Хвана по самые уши! Феликсу становится еще жарче — стыдом накрывает не хуже приливной волны. Ведь чужой взгляд теплый, но такой печальный. — Хенджин! — импульсивно восклицает Ли, сдерживая качнувшееся в сторону одногруппника тело. Он тушуется громкости, яркости проявляемых чувств и сжимает губы в тонкую полоску. — Хенджин, я… Я пришел извиниться. Мне очень жаль, я такой идиот! Я, я злился на тебя, правда злился и поэтому так смотрел. Мне было завидно, что ты такой крутой, умный, что ты такой, какой ты есть и не прячешь этого, хорошо живешь. Это все — мои проблемы, а я переложил их на тебя, поэтому так плохо относился. — Феликс тараторит, как слова перемалывает в перечнице. Снова смущается, потому что слова звучат как оправдание — нелепое и ненужное. Его взгляд цепляется за котенка на руках Хвана и никак не хочет отлипать. — Это ни в коем случае не оправдания! Черт, зачем вообще это болтаю… Я, — Ли сглатывает. — я очень виноват перед тобой, сорвал на тебе злость. Ты прекрасный человек, Хенджин-а. Мне очень стыдно за свой поступок, я просто обиженный придурок. Прости меня, пожалуйста! Ты никогда не заслуживал такого. Мне правда очень жаль. Феликс замолкает так резко, как будто в нем был ключ зажигания, а тут — раз! — вытащили и затих. Он пялится на котенка все так же пристально, испытывая ужасно сильное желание сцапать его и гладить, пока тревога не пройдет. Хотя, куда лучше подошли бы объятия Хвана, но это уже что-то запредельное. — Я больше не злюсь на тебя. — спокойно и мерно проговаривает Хенджин, опуская малявку на пол. — Но простить не могу. Пока тебе будет дело до других, ты будешь вести себя так же, не думаю, что что-то изменится. Так что…не стоит, короче. — Мне нет дела до других! Я больше тебя не обижу, клянусь… — в исступлении восклицает Ли, делая импульсивный шаг к старшему. Тот отступает назад и качает головой. — Прости, я не могу тебе поверить. Спасибо, что извинился, я ценю, когда человек умеет признавать ошибки. Мы не враждуем или что-то такое, в помощи я тебе никогда не откажу. Но… — Хенджин замолкает, с какой-то запредельной тоской смотря на младшего. Хван сожалеет, но легче от этого никому не становится. Феликсу хочется переродиться немым. — Ты сам понимаешь. Проходи, тебе нужно переодеться. Ты опять весь вымок. — Нет! Нет-нет… — шепчет Ли, отшатываясь от двери. Голове все еще жарко, но глотку стягивает горечью. Он сейчас точно заплачет, а старшему этого видеть не нужно. — Я…сейчас же вызову такси, не заболею. Извини, я-я пойду. Феликс разворачивается и чуть ли не бегом направляется к лестнице. Позади раздается тихое «мне жаль» и хлопок двери. На душе так погано, как будто в теле ничего не осталось, кроме сожалений. Так невыносимо хочется вернуться в тот день и все исправить, извиниться сразу же, признать ошибку. Тогда, наверное, ему было бы лучше. Он мог бы хотя бы иметь возможность быть другом Хенджину. Дерьмо. Ли выходит из подъезда, заранее зная, что сейчас произойдет. Погода подсказывает, как избавиться от тяжести хоть ненадолго — дождь все еще идет стеной. Феликс судорожно выдыхает, садится на мокрую скамейку и рыдает. Как ребенок, потерявший родителей в толпе — взахлеб, громко и сильно, почти перекрикивая дождь. Погань с сердца, что поразительно, отступает. Чем больше юноша плачет, тем легче становится. Феликс снова сталкивается с тем, что совершенно не понимает себя — ему грустно, но он не чувствует, что это — конец. Он выплакался, и ощущение отчаяния и горечи отступило, как не было. Наверное, это какое-то особенное очарование Минхо, его немалая для молодого мужчины мудрость, но… Надежда снова возвращается. Брат ведь говорил, что с первого раза может не получиться? Ли растирает нос и задирает голову к хмурому небу — что ж, если после этого Хенджин его не простит, он хотя бы будет знать, что пытался до конца.***
Феликс опаздывает на пару. Он не может заставить себя открыть дурацкую дверь в аудиторию. Ему не страшно туда войти, не страшно, увидеть лица одногруппников, не страшно разглядеть в них презрение, разочарование. Ли плевать, что они скажут, ему все равно, если в кружок «привилегированных», собирающихся на первой парте, он больше не войдет. Феликсу страшно, если его в другой кружок не пустят. Если Джисон больше не подойдет и не расскажет ему какой-нибудь абсурдный факт, абсолютно бесполезный, но почему-то запоминающийся. Если он больше не будет рассказывать дурацкие анекдоты, заставляющие улыбаться. Феликсу страшно до дрожи, до разбитого сердца, что Хенджин его не простит. Больше не улыбнется рядом с ним, не пустит к себе домой, не наворчит за кофе с сахаром. Что больше никогда не позволит быть рядом. Нет кошмара хуже для Ли. Он забудет всех в этом треклятом универе, ради Хенджина и Джисона. И заранее знает, что не пожалеет ни на секунду. В другом конце коридора становится шумно. Феликс вздрагивает, судорожно оборачивается и отмирает. Ему нужно войти, иначе к чему все это было. Секундный скрип двери по ощущениям длится вечность. Как будто пока Ли не сядет за парту, каждое мгновение будет растягиваться, как тянучка. — Здравствуйте, извините за опоздание. — Феликс кланяется и опускает голову. Хочется повернуть ее и посмотреть в сторону последней парты среднего ряда, но сейчас его и силком не сдвинешь. — Ничего, проходи Феликс. Ли разворачивается и поднимается в сторону своей парты. И вдруг, совершенно внезапно, ощущает себя таким свободным, каким не был никогда в жизни. Он чувствует обжигающие, липкие касания чужих взглядов — пораженных, разочарованных; слышит шепотки двух бывших приятелей, видит, как вместо приветливых кивков одногруппники пялятся. И ощущает себя лучше, чем в самой дорогой рубашке. Просто в один момент понимает, что это дает ему право не притворятся. Он не только вину перед Хенджином признает, но и отказывается ото всех, кто смел когда-то презрительно, высокомерно посматривать на Хвана. От себя прошлого Феликс отказывается в том числе. — Феликс. — юноша отрывает свое внимание от доски и вопросительно смотрит на повернувшуюся одногруппницу. — Что с тобой сегодня? — А что со мной? — Ли становится ужасно смешно. Хочется бровью дернуть и улыбаться ужасно саркастично. Чтобы девушке стало ужасно неловко. — Ты никогда так не одеваешься. Что это? — Одежда? Мне казалось, такое довольно часто носят. Походи по улице, посмотри. — уже в открытую издевается Ли, не могущий не веселиться с ошарашенного лица одногруппницы. Сейчас это все кажется таким глупым, даже жалким: не уж то и ему раньше пришлось бы объяснять, почему кто-то какую-то одежду примерил? — Да знаю я, что это одежда. — девушка начинает медленно закипать, совершенно не разделяя веселье Феликса. — Я спрашиваю, почему ты выглядишь, как… — она кидает презрительный взгляд в сторону парты Хана и Хвана, и Ли начинает беситься. — А что с ними не так? — куда менее дружелюбно уточняет Феликс, прокручивая ручку в пальцах. — Они же гопники! — взрывается гневным шепотом одногруппница. — И? Может, они и гопники, но кто из вас сидит на третьей пересдаче, а у кого пятерка с первого раза? — ядовито улыбается Ликс. Ему становится ужасно противно даже смотреть на нее. Девушка очевидно считает себя лучше каких-то там гопников, чем бесит до скрежета зубов. Скорее бы оскорбилась и отвернулась уже. — Феликс, что ты такое говоришь? — Правду? Где я солгал? — Ты меня обидел. — о, Феликс замечает. На лице одногруппницы отпечатком горит обида и удивление. — Если тебя обижает правда — это не моя проблема. На правду ты надулась, но зато никакой вины не чувствуешь, говоря, что я похож на Хенджина и Джисона, словно бы это эквивалентно быть похожим на говно. — Ты тоже про них так говорил! — Да, и ни капли этим не горжусь. Тебе советую тоже подумать, что ты говоришь. — Я от своих слов не отказываюсь и не считаю, что не права. — хмурится одногруппница и горделиво хмыкает. Для Феликса ее присутствие становится просто шумом. — Тогда отвернись от меня и не разговаривай со мной. — пожимает плечами, последний раз обращая на нее внимание. Уже не слышит, как девушка шипит «козел» и оскорбленно возвращается к конспектам. Феликс чувствует себя счастливым. Пара проходит на удивление легко, только вот где-то посередине Ли ощущает что-то странное. Будто бы навязчивое желание покалывает в самую шею. Или же это ощущение, что кто-то смотрит на него? Не подумав и секунды, на автопилоте, Ли привычно разворачивается и смотрит на последнюю парту ряда посередине. Джисон и Хенджин смотрят прямо на него. Хан тут же отводит взгляд, отодвигаясь, чтобы не закрывать старшего собой. Лицо у него — хитрющее, он даже ерзает от нетерпения на стуле. Ничего скрывать не может. Феликс уверен — вот у него лицо очень испуганное. Даже немного неловко. Но становится совсем не до этого, когда он переводит взгляд на Хенджина. Несколько секунд они смотрят друг на друга, и за это время Феликс чувствует, как его душа вышла и вернулась обратно. Чувство, что он испытывает, настолько всеобъемлюще, что до самой глотки пробирает, стягивая, точно проволокой. Хени смотрит на него. Смотрит тепло, даже как-то мягко и улыбается. Нежно, едва поднимая уголки губ. Феликс отворачивается и нервно, по старой привычке, проверяет пульс. Взбудораженное сердце стучит в пальцы и отдается в висках. Ли ощущает себя самым напуганным и нервным в мире. А еще — самым счастливым. Пара пролетает незаметно. Да и следующую, витая в облаках, Феликс радостно пропускает мимо ушей. После лекций, опустив взгляд в тетрадь, пропускает смешок — фразы очерчены запятыми, написаны через огромные пробелы и никак не связаны. Феликс, чуть ли не вприпрыжку, убегает в сторону раздевалок. У них следующей парой физкультура — главное не начать на ней летать. И главное — на нее прийти, потому что юноша обнаруживает себя застывшим, с одной натянутой штаниной. Зато счастливо сидит пялится в их диалог с Хенджином — тот его разблокировал! Наверное, это означает, что он прощен? Ли еще раз счастливо улыбается и откладывает телефон. Все таки университет — не сауна и сидеть в белье, носках и одной штанине довольно прохладно. По лопаткам бегут предупреждающие мурашки, и юноша тянется за отброшенной футболкой. — Феликс! А к черту эту футболку. От того, насколько резко Ли поворачивается, хрустит шея. В дверях, совершенно счастливый, улыбающийся, стоит Хенджин. Он уже в мягких спортивных штанах и излюбленной олимпийке (и когда только переодеться успел?) — Я невовремя? — еще шире улыбается старший, кивком указывая на валяющуюся на полу штанину. Феликс розовеет и под тихое хихикание натягивает штаны до конца. — Не смешно. — бурчит он, неловко заваливаясь вперед. Дурацкие штаны даже с первого раза не надеваются. — А по мне даже очень. — фыркает старший, проворачивает замок в двери и подходит ближе. — Феликс, посмотри на меня. — Ли поднимает голову, сцепляя руки в замок. Мурашками бьет по самые пятки, еще чуть-чуть, и он затрясется, точно травинка на ветру. — Я тебя прощаю и больше не злюсь. Я верю, что ты это не для галочки. Повисает тишина. Феликс выдыхает, кажется, слишком громко, но совсем этого не слышит — кровь в ушах стучит оглушающе. В собственном теле становится так жарко, что хочется и буквально, и фигурально выпрыгнуть из штанов. — Так что… Бля! Вот теперь в раздевалке правда шумно. Феликс налетает на Хенджина с крепкими, сносящими с ног объятиями, и они грузно валятся на пол. — Ай-ай-ай! — шипит старший, больно ударившийся головой об пол. — Сила твоего счастья меня убьет, Ликс, попридержи коней. — Спасибо. — судорожно шепчет юноша, сжимая пальцы на олимпийке еще сильнее. — Спасибо, Джинни. — Ну, будет тебе. — смущенно отвечает Хван, не знающий, как себя повести от такого яркого проявления чувств. Ему приятно, он тоже рад, но как-то неловко. Еще и Феликс в таком виде, что абсолютно не те мысли в голову лезут. — Прикинь, ща кто-нить зайдет и подумает еще…не того. — Да плевать. — Не боишься звания пидора? — На правду не обижаются. — отфыркивается младший, улыбаясь, когда в щеку щекоткой чужой смех отдается. — Бля, Ликс, ну ты хотя бы не ерзай. Хуй привстанет. — Не боишься звания пи…гея? — передразнивает Феликс, но сбивается на брани. Все таки ему не очень привычно ругаться. — Да у меня вообще званий дохуя: пидарок, гопник, че там еще было? — Ну прекрати! — воет Феликс и от чувств зарывается в чужую шею. Поза становится еще интимнее — хотя, казалось бы, куда. — Я все понял, я больше никогда в жизни не буду. — Дай мне немного поразвлекаться. — хрипло посмеивается старший, стараясь осторожно сдвинуть Ли. — Я столько страдал. — манерно восклицает он и судорожно вздыхает, когда младший не двигается, а только ближе прилипает. — Ликс, отцепляйся, серьезно говорю. — А что так на меня реагируешь? Нравлюсь? — Ли поднимает голову с теплой груди и хитро щурится. Ему отчего-то так весело и легко, что хочется смеяться и говорить правдивые глупости. Например, сознаться в симпатии. Улыбка с лица младшего мгновенно спадает. Лицо старшего меняется тоже — Феликс смотрит ему в глаза и не может понять, что тот чувствует. Это такой странный и глупый порыв…но так хочется. Хочется на все наплевать, поддаться чувству и сказать все прямо сейчас. Он так много всего наделал со своей влюбленностью — злился и отрицал, расстраивался и отрицал, расстраивался и принимал, что сейчас почти жжет от желания выплюнуть сидящие комом в горле слова. Да, это может все испортить, может вернуть их взаимоотношения туда же, где они и были вчера, но Феликс хотя бы будет знать, что не сделал ничего плохого. Он же старается жить по-другому сейчас, правда? Быть честным и справедливым по-настоящему, в первую очередь перед собой. Поэтому Ли, продолжая свое «нравлюсь», вновь улыбается и чуть тише добавляет: — Вот ты мне — да. — Да. Феликс мгновенно давится смехом. Хенджин поджимает губы, его лицо вытягивается, но Ли животом чувствует — смеется. — Кошмар! — Ли сотрясается, чувствуя, что вот-вот от хохота заплачет. Он скатывается с тихо смеющегося старшего и пинает воздух. — Это ж надо было вот так признаться, при чем обоим! Это самое странное и нелепое признание в моей жизни. — Феликс снова отвлекается на смех, а потом перекатывается на бок и сверлит покрасневшего от хохота Хвана хитрым, ласковым взглядом. — Но знаешь, что? По моему, самое лучшее.
Примечания:
велл, всем спасибо за прочтение! на следующей неделе будет еще одна часть, думаю, все понимают ее содержание :)
у меня есть тгк, там бывают спойлеры, тупые истории от меня, мои дражайшие коты и какие-то зарисовки, которые я не стала превращать в полные истории! всем буду очень рада!!
https://t.me/iasktomyselfwhatthefuck
за отзывы расцелую, хихи
