Тест на ориентацию

— Ну всё, отстрелялись, — первое, что выдаёт Поз, когда все импровизаторы переступают порог их общей гримёрной, буквально валятся с ног от усталости и из последних сил ещё продолжают улыбаться удачно прошедшему сегодня концерту. Потому что понравилось, было о чём подумать и что обсудить. Потому что у них как всегда форс-мажор с оборудованием — но это фигня, было и хуже.       Антон в расслабленном состоянии подходит к столу, берёт цветную коробочку с мультифруктовым соком, наливает в одноразовый пластиковый стаканчик, стоящий неподалёку, выпивая буквально залпом, повторяя своё действие ещё раз, подавляя улыбку. Его эмоциональный заряд почти на нуле, неплохо бы сменить батарейку. Шастун ещё от концерта не отошёл, куда уж ему со всеми сейчас взаимодействовать. Да и стоит ли напоминать самому себе, что произошло перед этим буквально несколько часов назад, ведь на те сообщения Попова он так и не ответил.       Стас вновь обсуждает с Оксаной какой-то рабочий процесс после небольшого монолога с ребятами, показывает девушке что-то в своём телефоне, отходит от парней в соседнюю комнату. Мужчина вновь погружён в работу, и надо бы когда-то ему отдохнуть, но это в последнюю очередь, сейчас он на этом завис. — Я ебал… — Позов вальяжно уселся в мягком кресле, достал из карманов брюк телефон и тут же принялся что-то печатать своей жене в мессенджере. Матвиенко устроился возле него на подлокотнике, а Попов вновь пытался найти что-то в своём отражении — изъяны, что ли, — крутясь возле висящего неподалёку, на уровне плеч, зеркала, в какой-то момент боковым зрением замечая стоящего возле окна Антона, смотрящего в тот момент вдаль, на тёмные дома с блеклыми угольками света напротив.       «Помнит, он, сука, помнит!»       Шастуну проще было бы сейчас раствориться. На концерте вроде как обстановка не то что улучшилась, там попросту было не до этого, мозг был занят совсем другим, и даже похуй на мимолетные касания, взгляды, подъёбы друзей, которые сами того не ведая вновь подняли запретную тему, а тут, блять, всё как на ладони, что его лишь хватало на помолчать. — Да ладно тебе, в первый раз, что ли? — Матвиенко в качестве поддержки похлопал Димку по плечу, захватил со стола пару рандомных конфет из стеклянной вазы и, вновь пристраиваясь рядом, быстро закинул их в рот. Корчась от слишком кислого вкуса, он почти сразу же сплюнул их в ладонь, вытираясь влажной салфеткой. Сегодня не его день. Определённо.       Все были настолько измотанные и уставшие, что уже хотелось не то что есть: приехать в гостиницу, переодеться, сходить из последних сил в душ, а после на несколько часов развалиться на кровати, отключаясь от реальности, вполне заслуженно, учитывая предстоящий один у них выходной и ранний вылет завтра утром. На автограф-сессию сил уже нет, а насильно тянуть из себя что-то вряд ли бы получилось. Хотя у Попова, может, и вышло бы — он же актёр по образованию, между прочим. Ему бы в театрах выступать, собирать полные залы, а он всё равно закомфортился тут, и выбор бы был очевиден. — А хорошо же ведь, что ты перестал записывать все концерты! — Серёга неоднозначно громко выпалил то, что сидело у него в голове уже достаточно долгое время, как-то подозрительно косясь на Арсения, пока Шеминов взаимодействовал в их общей беседе через соседнюю стенку, на что Попов даже не обратил никакого внимания. Матвиенко всё знает, его, блять, не проведёшь. Слишком долго они знакомы, чтобы от него что-то скрывать, да и не сдаст он его, если только в шуточной форме, но это ведь не считается? Хотя как посмотреть. — Ведёте себя порой как два долбоёба. Аж тошно смотреть. — А тебя никто и не заставляет. — Ага, как же!       Это было не так давно, но даже тогда Матвиенко успел конкретно так подзаебать всех подряд.       Не то чтобы он был против таких отношений, но видя, как его друг каждый раз мучается при объекте своей любви или заинтересованности — вообще поебать, — хотелось схватить под ручку, как дитё, подвести к Шастуну и прямо в лоб уже разрешить все эти вопросы.       Ну чудо, а не мужик, вот только не всё так было просто. — Вроде взрослый мужик, а всё чё-то телишься. Я тебя, блять, не узнаю. — Матвиенко непонимающе мотал головой.       Чуть ли не всегда Серый начинал так их диалог, когда импровизаторы оставались один на один, и Арсения порой это дико выбешивало.       Кому понравится, когда лезут в его личную жизнь? А может, это был лишний повод до него доебаться?       Так и жили. Матвиенко всегда провоцировал Попова, пытаясь вызвать у того хоть какие-то эмоции на этот счёт. «А нихуя!» — уверенно заявлял Арсений. С Шастом он уж и сам как-нибудь разберётся. Позов понимал, что в коллективе происходит что-то не то, но не принимал никаких ответных действий, у того и так было куча забот, помимо самого телешоу, а Антон… Антон ещё очень давно понял, что не может так больше это всё продолжаться. Но каждый раз, одёргивая себя от решающих действий, получал в ответ заинтересованный взгляд напротив, буквально в пару секунд, чтобы не попасться в объективы многочисленных камер. Попов пытался его прочитать, но, кроме актёрской игры, ничего не видел. А Шастун тем временем растворялся в океане голубых глаз, что штормил всё тело, каждый раз приятным теплом оседая на бархатистой коже. — Я бы заебался потом их все вырезать, — выдал как есть, уже в тысячный раз, креативный продюсер, поправляя кепку, прекрасно зная, какой ажиотаж вызвали записи с их предыдущих концертов, разосланные по всем соцсетям и до сих пор гуляющие в многочисленных обработках.       Просто потому, что кто-то слишком много любит шутить, слишком часто используя гейские подтексты и совершенно не умея вовремя остановиться, когда вроде бы всё, шутка уже себя изжила, но нет, нам же, блять, мало, ебашим ещё поводов для новых сплетен, чтобы наверняка. А потом уже не наверняка, так точно бы докопались, потому что это Россия, а жить в России уже небезопасно, знаете ли. — А мы бы заебались откачивать тебя потом от инфаркта, — закончил мысль команды за всех Димка, прикрывая ладонями уставшие от света и недосыпа красные глаза, откладывая смартфон в сторону, стараясь перевести дух и обмахивая себя каким-то пестрящим журналом вместо веера. — Ну, согласись, вы же сами подливаете масла в огонь, когда вытворяете такое, что хуже быть и не могло даже, — обращается скорее к Антону с Арсом, нежели ко всей четвёрке, Стас, заходя в комнату. Оксана уходит в номер, ссылаясь на усталость, едва слышно хлопая дверью и оставляя после себя цветочный шлейф духов. — Прекращайте уже просто, блять, правда.       Арсений пропускает его слова мимо ушей.       Стасу нравится, что их шоу поднимает высокие рейтинги, каждый раз в топе, что их билеты на концерты скупают как горячие пирожки, что значит — цепляет, и каждый из них остаётся в плюсе. Мужчина видит, что импровизаторы на полную выкладываются каждый раз, они этим живут, и это вселяет надежду на хороший исход. А то, что за кулисами… Не его, собственно, дело, но для них он уже в какой-то степени как отец, и, естественно, мужчину волнует то, что там происходит.       Шеминов знает, к чему это всё может привести. И дело далеко не в телевизионной программе. У мужчины радар на обман, глаза сканируют всех насквозь, он молчит о многом, что видит, так и не решаясь напрямую поговорить с кем-то из них, потому что уже хватит. К этому его жизнь не готовила, да его в принципе жизнь не готовила к тому, чтобы влезать в чьё-то личное. И ладно бы это всё не транслировалось на весь интернет, но публичность даёт о себе знает, и как разруливать эти все вопросы потом — тоже. Он же, блять, за них отвечает и за каждый их проёб — тоже. — Пиздюлей-то получать от меня вы будете оба! — Не помогает ни в сотый раз, ни в тысячный. Парней, блять, тянет друг к другу как магнитом, и для продюсера это так сложно признать, что лучше бы вообще оградить себя от гадких сплетен и наводящих вопросов.       А Антон смотрит на всех так серьёзно, почти нечитаемо, крутит браслеты на руках, явно нервничая, вцепляясь в искусственную кожу так, что впору их быстро испортить, встречается с глазами-океанами напротив, которые сейчас отражают смесь усталости и далёкой грусти, прекрасно понимая, что от этой темы им не уйти. Их она, как ему кажется, преследует уже довольно-таки долго, начиная от начала их знакомства, переплетаясь с его прошлыми отношениями с Кузнецовой, их разрывом и до сих пор продолжая существовать вот уже как несколько лет, на подкорке его сознания. По-блядски неправильно, спасительной шлюпкой оседая внутри, не находя пути для своего собственного спасения, насилуя разум, но каждый раз возвращая неправильные мысли на место, лишь больше разъедая-разъедая-разъедая.       Арсению стыдно за то, что не может попросту совладать с самим собой. Уже вот в который раз он буквально заставляет оторвать свой взгляд от Шастуна, тем самым лишь больше пригвождая себя к скользкому полу, не слушает свой организм, потому что не может, не хочет, да и не станет в этом ничего менять. Потому что хочется, физически тянет, на подсознательном уровне, с надрывом, кричит: «Моё!», восклицая несколько раз, не по ошибке, а по своим собственным убеждениям. Ему просто, блять, нравится зависеть, ощущать, вдыхать, тянуть в который раз тот момент, когда нужно бы что-то делать, что-то сказать и как-то всё разъяснить, но Попов бежит от своих собственных мыслей, теряется между шутками и реальностью, и это открытым огнём проходит по всему уже эмоционально искалеченному состоянию. Это невыносимо в который раз разъёбывает психику так, что ни один врач, кажется, не возьмётся за исправление, но он терпит ещё и, кажется, даже и дальше готов терпеть, пока его самого не попросят остановиться.       Антону не стыдно вообще. Он повзрослел, знает все трещины шоу-бизнеса. Антон не кричит о своей любви, ровно так же как и не готов любому из его новых-старых людей оголить свою грешную душу. Шастун скорее топит себя, после опять позволяя, всплывая, вдохнуть то, что так давно терзало внутри, но надолго его не хватает, и он сам собственноручно пытается в себе это всё заглушить. Несколько лет неплохо так получалось. Ему даже льстит, что почти все поверили в то, что в тех отношениях, он действительно может быть счастлив, фраза: «В личной жизни у меня всё хорошо», приварилась буквально намертво, когда мужчина лишь угасал, потому что спасать там, риторически, было и нечего. Нельзя спасти то, что не зажжено. Но попытаться стоило. Хотя Кузнецовой было всё равно.       Это был ещё один маленький секрет. Вот только Антон непозволительно сильно проебался и с тем, что с Ириной он делил лишь постель, а с Поповым целую жизнь, если не больше.

***

      У всех такое бывает, что навязчивые мысли не хотят тебя покидать, ты вроде бы и пытаешься выкинуть из головы, но что-то предательски сильно тебя туда вновь возвращает, и ты в тысячный раз прокручиваешь внутри те события, которые могли бы произойти совсем по-другому, если бы не…       Как скоро человек понимает, что влюбляется? Как часто неосознанно возвращается к признанию того, что жить уже не может без присутствия другого человека в его жизни? Как быстро приходит к тому, что катастрофически сильно терзает его душу, лишает стабильности, плавит разум, и как скоро примет тот факт, что чувства нельзя удержать, как бы ты от них ни бежал, пытаясь вырвать с корнями? Любовь нельзя объяснить, как и сложно избавиться от навязчивых мыслей. Ты либо любишь, либо нет, другого не дано, но сделать очевидный выбор всегда бывает страшно, это же не фильм, где сюжет прописан до конечной. Со сценарием легче: ты всегда знаешь, что нужно сказать, как это сделать, в жизни же сплошные проёбы. Ты не можешь контролировать то, что рвётся изнутри, и это провал. Заберите и распишитесь, как говорится.       Попов просыпается посреди ночи в холодном поту в своём номере от осознания, что больше не может так. Не хочет он терять из своей жизни Шастуна, он просто, блять, без него не сможет. Прикипел настолько, что впору любить лишь. Да, неправильно, тактильно, так близко, но заглушить уже не может, как бы ни пытался выйти в новый полёт.       Одинокая прозрачная слеза катится по лицу, растворяясь в ночной тиши. Мужчина комкает в руках пуховое одеяло, принимает сидячее положение, ставя подушку под голову для удобства, от шума в глазах после сна потирает глаза, включает торшер возле тумбочки, пытаясь на чём-то сфокусироваться, и смотрит сквозь себя, ещё раз прокручивая всё в своей голове, терзая собственные мысли.       Арсений понимает, что ему чертовски сильно повезло с тем, что он принципе работает там, где хочет, у него есть хороший достаток, он может себе ни в чём не отказывать, о его существовании знает чуть ли не весь мир, но больше всего мужчина понимает, что если бы не шоу «Импровизация», их сплочённый и слаженный коллектив, то вряд ли бы у их команды что-то бы получилось. Вряд ли бы они встретились с Шастуном, вряд ли бы он самому себе смог открыться, вряд ли бы разорвал прошлые отношения, зажимавшие его в тиски, вряд ли бы ещё раз согласился бы на что-то необдуманное. Попов мало что говорил о себе другим, но себя изматывал своими собственными мыслями знатно. Брюнет всегда знал ответ на любой вопрос, но в этом случае было слишком много проёбов. Поговорить с Шастом в любом случае надо было, но что из этого выйдет — уже другая история. Но он попытается, обязательно. Ведь так уже невозможно.

***

      «Буду делать вид, что ничего не случилось», — думал Антон весь последующий день и так до конца концерта.       Хорошая тактика, не правда ли? Учитывая, что Попов поступил точно так же, даже глазом не повёл за весь прошедший концерт, хотя и хотел бы что-то добавить. Только цеплялся, зараза, к мелочам. Но это простительно, он же вроде как свой, да?       Появился не в то время не в том месте, да и не должен был он это читать, не должен был видеть эту историю, из-за которой голова уже шла кругом, и это, блять, чересчур. Как в ёбаном фанфике проебался с таким азартом и только потом понял почему.       Почему-то рядом с Арсом думается проще, все импровизационные моменты текут как рекой, и время летит так стремительно, что ненароком забываешь дышать. Иногда Антон корил себя за столь сильно нахлынувшие на него мысли, запирал на замок, выкидывал в темноту почти заржавевший ключик, стараясь никому не показывать, что действительно на душе, иногда сил не было даже на это. Открыто терзал себя, тешил иллюзией, что вроде как всё в порядке, сейчас просто такой сложный период, всё пройдёт. Не проходило ни через год, ни через пять, лишь сильнее парировало в самоистязание.

Вы знаете, как это — болеть человеком? Как можно зависеть и быть на всё слеп? Как можно теряться в затишье И не замечать вездесущих проблем? В своих же речах таить много смысла, Транслируя публике нужный контент. И кто-то кричит: «Ты опять, Тоха, виснешь!» И это почти что уже беспредел. Как можно любить и не бояться? Как можно беречь в себе чистый лишь свет? И целые залы сгребая в овации, А в мыслях стремительно только: «Арсен…» Как падка любовь на забаву со страстью, Как чувства нельзя ничем заглушить. И даже тогда когда в сердце ненастье, Ты всё ещё можешь позволить любить. Люби, воскресай, угасай, сука, действуй! Не потеряй свой тактичный дуэт. И даже когда этим чувствам нет места, В душе-то настойчиво криком лишь: «Есть!». Ты растворяешься в нём без остатка, Ты просто им, сука, живёшь. И надо ли всё выяснять, когда сладко? Возможно и да, возможно и нет.

***

— Чё покисли? — Шастун в приподнятом настроении, как можно сильнее натянув кепку на глаза, стараясь по минимуму контактировать сейчас с солнцем после вчерашнего недосыпа, вваливается в микроавтобус с багажом в руке, находит глазами свободное место, подальше от Арсения, и тут же плюхается на мягкое сидение посередине. Попов выбрал место сзади и не подаёт вида, что что-то не так, остаётся в своих мыслях, и от этого расклада даже как-то лучше. Не нужно им сейчас говорить. Не готов Антон обсуждать с ним всё произошедшее.       Шеминов, наблюдая за этой картиной, упорно молчит. Всем им сейчас не помешало бы разрядиться.       До аэропорта они едут на удивление спокойно и быстро. Регистрируются, в прострации отправляются в полёт.       Своё место рядом с Поповым Антон скорее считает «везением», верить в совпадения он разучился ещё несколько лет назад.       Остальной состав команды находится от них не так далеко, что успокаивает. Шастун насильно перечёркивает в своей голове, что лишь с Арсением он может найти своё успокоение. Понятие неправильности своих действий летят в тартарары.       Попов безучастно смотрит в окно.       Шатен от излишней усталости надевает на лицо маску для сна, надеясь хоть немного поспать, чтобы сейчас его точно уже никто не побеспокоил, насколько это сейчас возможно поудобнее устраивается на своём не совсем мягком сидении. За спиной кто-то едва слышно переговаривается, просит чай. Арсений, кажется, не готов вступать с ним в диалог. Оно же лучше. Хватит ему этим самым себя изводить.       До Москвы лететь пару часов. Скоро новые съёмки. Уже будет не до этого. И нужно бы на всё забить. Но Попов — не Попов, если не закончит то, отчего ему уже довольно-таки давно сносит крышу. Самолёт набирает высоту, выравнивается в воздухе. Шаст всё не может нормально расслабиться, крутит массивные кольца на руках, рвано дышит. От Арсения пахнет латте и ещё чем-то сладким, что отбивает сон, пробуждая возникший аппетит, наравне с интересом, воспользуется ли Попов этим моментом.       Хотелось бы объясниться шатену? Нет. Просить прощения? Тем более. Как-никак не первый он и не последний, кто просто так попал. И в зрелом возрасте это было бы, как минимум, нелепо.       Шастун ненароком поддаётся вперёд, ближе к брюнету, слегка задевая мужчину острым плечом, так смачно чертыхаясь после, надеясь, что в действительности это не выглядит сейчас слишком комично. Арсений тем временем часто дышит, не спуская уставших глаз с слишком напряжённого Тоши. Внимательно изучает каждый изгиб его тела, россыпь родинок-созвездий на открытых частях, немного задерживаясь на тонких ключицах, всматриваясь в искусанные пухлые губы, пока есть возможность, будто что-то ещё упустил.       И вроде бы и хочется что-то сказать, а не можешь. Антон для Арса — эмоциональное солнышко. Что не так — жди беды. В долгу Шаст не останется. Можете не сомневаться. И это солнышко сейчас упрямо, но верно не хотело светить, пряча золотистые лучи за суровыми облаками, лишая возможности на полную им насладиться.       Попов сам неуверенно подаётся вперёд, отчего мужчина с кудряшками на голове вздрагивает так невзначай, кладёт шершавую руку поверх руки Шастуна, подушечками пальцев едва заметно проходясь по чужой гладкой коже, соприкасаясь с металлом массивных колец, обжигаясь, будто бы проверяя того на уязвимость, не замечая преград. Антона переёбывает током так, что искры из глаз лишь, что хочется зайтись в нервном кашле, поставить на «стоп», отдышаться и только потом уже продолжать. Он надеется, что ему показалось. Сложно контролировать весь этот процесс, когда ты просто теряешь и теряешь себя. Сердце заходится в бешеном ритме, кричит почти в унисон, по телу бежит стадо мурашек. И где-то в тумане: Что, блять, вообще происходит?       Спустя какое-то время Шаст расслабляется, медленно снимает так и не пригодившуюся маску для сна со своего лица, отделяющую его сейчас от Попова. Антон в сидячем положении поворачивается к коллеге так, как это сейчас возможно, уверенно смотрит в глаза-океаны напротив, в которых потепление, домашний уют, любовь, немая просьба. Брюнет ловит каждую эмоцию на лице напротив. Расправляет плечи, собирается с силами, вздыхая как в последний раз. Сейчас или никогда. — Кажется, ты мне нравишься. — Едва слышно выдаёт заученную фразу до скрипа зубов, слегка тушуется, вновь встречаясь с глазами-сердечками напротив, но руку не убирает, лишь крепче сжимает, потому что его. Вообще поебать уже, что будет дальше. — Кажется, ты мне тоже… — Шёпотом, с хрипом, слышит в ответ. — Любовь на сцене сыграть нельзя, — цитирует свои же мысли Попов, рассыпаясь на тысячу разноцветных атомов, не решаясь собрать все осколки, ведь так хорошо. Сейчас бы просто побыть вдвоём, просто насладиться моментом, просто забыть обо всём. Арсений решительно сплетает их длинные пальцы между собой, тем самым демонстрируя своими действиями защиту. Антона просто ведёт, он поддаётся, напропалую рассекая в воздухе то, что когда-то могло стать причиной их недопонимания и частых «конфликтов».       Им ещё во многом нужно разобраться, много что обсудить, но сейчас это кажется таким незначительным и далёким. Приятное тепло разливается по всему организму, у обоих вновь появляется желание жить, отправляться в полёт, надеясь потеряться в этот раз друг в друге до бесконечности.       Антон — не гей. Он просто любит Арсения, а Арсений любит его, и это такая роскошь для них двоих, на самом-то деле.