Чем тише омут…

      «Я их не разбивал. Они сами. Причин в ношении больше не было, вот и закинул поглубже в походный узел. Забыл, что стекло слишком тонкое, — жестикулировал зеленоволосый парень, — к тому же, смотреть на полыхающих и без того горячих цыпочек было уже слишком…»       — Горячих цыпочек? — переспросил Курон, — опять ты о своих любовных похождениях…       «А что в этом плохого? Можно подумать, тебе не нравится, что я рассказываю про…» — для обозначения названий в справочнике ничего путного не нашлось. Учить жестовую азбуку Ару, ради таких мелочей, наотрез отказывался. Поэтому сейчас он опустил руки на колени, одними губами произнеся название сердцевидной страны и хитро сощурился. Курон демонстративно щёлкнул автоматическим карандашом, хотя ушей тронул стыдливый жар.       — Продолжай, — равнодушно произнёс куроградец, подмечая разочарованное выражение на лице напротив.       «Сам знаешь, какие там все гостеприимные, и раскрепощенные, и мягкие… Особенно здесь,» — Ару, ехидно ухмыльнувшись, коснулся собственной груди, сжимая ладони. Ворот серой пижамы потянулся вниз, обнажая острые ключицы.       Курон сглотнул скопившуюся слюну. Карандаш в его руке уже бездельно водил по бумаге, не записывая ничего конкретного. Серые глаза были устремлены на играющего чужими эмоциями и, явно этим наслаждающегося, парня. Курону даже не было смысла следить за движениями чужих рук, чтобы понимать доносимое. Ухмыляющийся рот беззвучно вторил рукам, гиперболизировано «выговаривая», то, что хотелось сказать. Курону, казалось, что ещё чуть-чуть и он услышит соблазняющий шёпот вечно молчавшего собеседника.       Смуглые ладони скользнули к бёдрам и потянулись вверх, словно очерчивая фигуру, но мгновенно вернулись к «разговору». Руки вели свой монолог о том, какие развратные вещи сопровождали варулендца в том недолгом путешествии. Как накрашенные, наверняка розовой помадой, губы касались его. Курон почти видел эти ярко-алые отпечатки в разрезе пижамы. Сердце бешено колотилось внутри, готовое сорваться в аритмическом припадке. Видения чужого рассказа материализовывались перед глазами. Чьи-то эфемерные руки сжимали, гладили, раскладывали Ару на… да, хотя бы на кровати Курона, забирались под одежду, продолжая свои немыслимые ласки…       Ару играючи облизнулся, не упуская возможности хитро стрельнуть глазами. Курон на этот жест лишь закинул ногу на ногу и бросил взгляд на блокнот. Тот был исчерчен непонятными загогулинами. И чем ниже, тем больше и острее они становились, выдавая возбуждение того, кто их начертил.