I'll Be Here

В комнате было трудно определить время. Костры горели около восьми часов, а потом треск и мерцающий свет прекратились. И тогда в темноте остался только Алатус. Время шло медленнее без какой-либо движения, но Алатус не позволял своему разуму путешествовать. Большая часть его сознания была сосредоточена на том, чтобы повредить цепи. Каждый взрыв энергии Анемо через материал, который, как Алатус был почти уверен, на самом деле не был железом, делал только хуже из-за непрекращающегося звона. Плечи жгло от натяжения еще не зажившей кожи, а наручники впились в запястья до кровавой сырости. Угол наклона цепи заставлял его руки находиться в неудобном согнутом положении, и мышцы болели при малейшем движении. Но все было в порядке! Если он чувствовал, что его разум начинает думать о доме, о семье, о еде, о небе или о пении, он гремел цепями сильнее, до крови. Он думал о своем дискомфорте. Это было легче, чем думать о чем-то другом. Возвращение заняло у Чжу И меньше времени, чем в первый раз. Он сразу же сморщил нос, увидев Алатуса, покрытого реками крови, которая стекала по его рукам. — О, архонты. Что ты с собой сделал? — он протянул руку. Цепи ослабли настолько, что Алатус смог опуститься на колени на пол, но не настолько, чтобы он смог согнуть локти более чем на несколько сантиметров. Алатус не ответил. Он вытянул запястья назад, насколько они могли дотянуться, и выдохнул с облегчением. — Я принес это для тебя, — Чжу И придвинулся ближе, и Алатус отстраненно заметил, что на нем все еще ханьфу вместо доспехов, а в руках он держит стеклянную чашу. — Не хочу, — это были первые слова, которые Алатус произнес за столько времени. Его голос болезненно хрипел в измученном горле. Чжу И закатил глаза. — Не будь ребенком, — он опустился на уровень глаз Алатуса, грубо схватил его за челюсть и засунул ложку ему в рот. Алатус отпрянул, готовый выплюнуть - но тут вкус ягод обволок его язык, и хрустящий лед захрустел на зубах, успокаивая горло, когда он рефлекторно сглотнул. Клочья плоти, казалось, зажили, и он осторожно открыл рот, чтобы откусить еще кусочек. — Я так и думал, — проворчал Чжу И. — Я не понимаю, почему ты просто не позволишь себе довериться мне. Как бы Алатус не ненавидел одиночество, но еще больше он ненавидел, когда его, как ребенка, кормил человек, которого он прозвал своим кровным врагом. — Что это такое? — пробормотал он, принимая еще одну ложку с невыносимой снисходительностью. — Снег в масле, — он поскреб стенки стеклянной миски, издавая приятные звенящие звуки. — Снег - это еда? — Алатус проглотил следующий кусочек, чувствуя себя более свежим и энергичным, чем когда-либо прежде. — В Ли Юэ его так мало. Где ты вообще его достал? Чжу И рассмеялся, и Алатус мысленно проклял себя за то, что снова позволил любопытству взять верх. — Ты не единственный, с которым я общаюсь, Алатус. Я бываю в разных местах. Я знаю людей. — он опротолкнул последнюю ложку снега между губ Алатуса. Алатус скрещивал и разкрещивал ноги, пытаясь вернуть в них чувствительность. Цепи вокруг его лодыжек звенели. Он уже начал уставать от этого звука. — Так зачем ты здесь, если не собираешься снимать их сегодня? Чжу И приподнял одну бровь и улыбнулся. Криво. — Мне нравится смотреть на тебя, Алатус. В цепях ты особенно красив, — он снова рассмеялся, когда Алатус застонал от отвращения. — Ты когда-нибудь пробовал медитировать" — Медитировать? Нет...? — Какое отношение медитация имеет к чему-либо? Бог взмахнул рукой, и пустая чаша исчезла. — Медитация - это когда ты пытаешься глубоко задуматься или сосредоточиться на чем-то одном. Или ни на чем. Зависит от того, кого ты спросишь, — размышлял он. — В других мирах тоже есть своя версия медитации. Я думаю, буддисты стараются думать ни о чем. А другие пытаются думать о чем-то. Наверно те, кто хрустит гранолой, пытаются думать о... Листовых зеленых овощах, которые они могут пить или вроде того. Алатус моргнул, глядя на него. Должно быть, он совсем потерял рассудок. — Я шучу! — Чжу И сел в появившееся кресло напротив Алатуса. — Люди используют медитацию по разным причинам. Некоторые верят, что это поможет им быстрее исцелиться, вознестись к Селестии, или получить Глаз Бога. Как будто если сидеть и напряженно думать, то Небесный Порядок заметит тебя и даст тебе Глаз Бога, — он закатил глаза. — Нет. Я хочу, чтобы ты использовал медитацию для того, чтобы суметь дольше носить маску. Сердце Алатуса забилось быстрее. — Ты вернешь мне мою маску? — Разумеется, — Чжу И неопределенно махнул рукой. — Я не думаю, что даже с маской ты сможешь разорвать эти цепи. На их создание ушли эоны. Но, возможно, ты сможешь, если потратить достаточно времени; вот почему я хочу, чтобы ты попробовал носить ее подольше. Алатус был настолько отвлечен мыслью о возвращении своей маски, что не сразу понял, о чём говорит Чжу И. — Подожди. Я не носил ее дольше пяти секунд за раз. — Я знаю, — просто ответил Чжу И. — Она говорит внутри моей головы. Я не привык к этому. — Я знаю. — Я использую его только для прыжков и атака в падении. — Я знаю. Отчаяние начало бурлить в венах Алатуса. Его кожа продрогла, зазвенев цепями. — Она высасывает мою жизненную энергию, буквально мою жизнь, я уже чувствовал это раньше, это очень болезненно на протяжении всего времени, она шепчет... — Я знаю! — Чжу И заставила его замолчать взглядом. — Конечно, я бы не заставил тебя держать её на себе так долго, чтобы ты умер. Я не для того проводил все эти исследования и подготовку, чтобы ты умер после такого короткого времени, проведённого со мной. Не будь глупцом, — он щелчком призвал маску. — Поэтому давай просто проверим ее, почему бы и нет? — без предисловий он протянул руку и приложил маску к лицу Алатуса. Прохладная тяжесть маски была знакомой, почти успокаивающей, но шепот оказался громче, чем когда-либо. Энергия Анемо хлынула в конечности Алатуса, наполняя его силой, которая сотрясала цепи до самого их основания в стенах. Он инстинктивно попытался снять ее, дематериализовать так же, как и копье, но не мог думать из-за шепота, не мог вспомнить, как это сделать, словно маска настойчиво заставляла его ощутить всю боль предыдущих жертв, а также дать ему разрушительную силу, чтобы причинить еще больше боли. Он резко вдохнул, когда вся сила, потраченная на то, чтобы выдержать это, только усилила адскую боль на его запястьях. Ничтожный бесполезный ущербный мусор жалкий жалкий ублюдок ненавижу тебя ненавижу тебя ненавижу тебя. Он запрокинул голову назад, плотно закрыв глаза, пытаясь отгородиться от голосов, но эту энергию было некуда перенаправить. Шепот становился все громче, в голове нарастал ритм, в ушах зазвенело. НичтожныйбесполезныйущербныйНЕНАВИЖУ ТЕБЯНЕНАВИЖУТЕБЯНЕНАВИЖУТЕБЯНЕНАВИЖУТЕБЯ Его сердце было вибрирующим гонгом. Он не мог различить каждый отдельный удар в этом грохоте. НЕНАВИЖУНЕНАВИЖУНЕНАВИЖУНЕНАВИЖУНЕНАВИЖУНЕНАВИЖУНЕНАВИЖУНЕНАВИЖУНЕНАВИЖУНЕНАВИЖУ От его кожи начали исходить завитки зеленовато-черного дыма. Он чувствовал, как его плоть начинает истончаться, словно его душа вытягивалась, пытаясь сохранить единство тела. Алатус опустил голову вперед, скрежеща зубами так сильно, что почувствовал, как его челюстные кости выступили, шипя от напряжения, вызванного сжиманием каждой ниточки мышц. — Хннг… — его туловище искривилось. УМРИТЫНИКЧЕМНЫЙБЕСПОЛЕЗНЫЙНЕПОЛНОЦЕННЫЙ ОТБРОСНЕНАВИЖУТЕБЯНЕНАВИЖУТЕБЯНЕНАВИЖУТЕБЯНЕНАВИЖУТЕБЯ Он задохнулся, когда маска была сорвана с его лица. Дым рассеялся, и его тело внезапно потяжелело, когда его клетки воссоединились. В ушах все еще звенело, и он посмотрел вниз, внезапно осознав, что у него гипервентиляция. Дыши, напомнил он себе. Вдох. Выдох. Он открыл глаза и понял, что плачет. Чжу И не двигался со своего места на полу. — Я и не подумал о последующей карме, которая возникнет из-за всех тех хиличурлов, которых ты убил на днях, — задумчиво пробормотал он. — Я забыл и о людях... Их голоса должны быть намного громче. Ты хорошо справляешься, — он протянул руку, чтобы убрать прядь волос Алатуса за ухо. Алатус попытался отстраниться. Отодвинуться. Уйти. Руки Чжу И были холодными. Внутри и снаружи. Не прикасайся ко мне. Вдох-выдох, вдох-выдох. — Я заметил, когда мы впервые встретились, что ты сосредотачиваешься на своем дыхании, когда паникуешь, — прокомментировал Чжу И. Его голос был тихим. Алатус тяжело сглотнул. Вдохнуть. Выдох. — Хорошее определение того, как ты похитил меня из моей семьи. — Согласен, — Чжу И продолжал, не обращая внимания. — Я не знал, зачем ты это делал. Вот почему в первое свое обращение к тебе я заставил тебя молчать. — Это не очень-то помогло. Если что, это только усилило мою панику, — Алатус быстро моргнул. Уголки его глаз зудели от высыхающих слез, но он чувствовал, как его сердце очень медленно возвращается к нормальному пульсу. — Мне жаль, — мягко сказал Чжу И. — Я думал, что так будет лучше, — он помолчал еще мгновение, дожидаясь, пока дыхание Алатуса полностью успокоится. — Как ты всё чувствовал? Становился ли сильнее, чем дольше он оставался в маске? Это был первый раз, когда ты начал так распадаться? Алатус посмотрел на Чжу сквозь ресницы. Архонт улыбнулся и наклонил голову. — В некоторых случаях медитация позволяет тебе лучше ориентироваться в мозговых волнах других людей, которых ты слышишь. Боги, получающие молитвы, могут слышать желания людей, которые им поклоняются. В моём случаи это означает, что я могу сказать, о чем ты думаешь, Алатус. — ... — Ты думаешь о том, как сильно ты меня ненавидишь. — Да. — Хм… — Чжу И задумчиво сложил руки. — Почему бы тебе не попробовать вот что. Расскажи мне о своем счастливом месте. Перечисли мне список вещей, которые тебе нравятся. Алатус удивленно хмыкнул и покачал головой, вычищая последние призраки голосов из своего разума. — Зачем? — Это часть процесса медитации. Не задавай мне вопросов, — в голосе Чжу И было достаточно опасности, чтобы Алатус вздрогнул. — Я… — он все еще колебался. Трудно было думать о счастливых вещах; это только усложняло возвращение к реальности. — Алатус. Было ужасно слышать, как его имя произносят таким образом. — Мне нравится моя семья, — начал он. — Мне нравится плавать. Мне нравится петь и танцевать, — Мне нравятся разговоры с Бонанас, мне нравится слушать истории Меногиаса. — Я очень люблю сладкую еду, но острая пища тоже хороша, — Мне нравятся спарринги с Индариас. Мне нравится отправляться в путешествия с Босациусом, — Я люблю цветы... Водяные лилии, и цинсинь, и даже цветки-сахарки, — Думают ли они обо мне прямо сейчас? — Меногиас сказал мне, что в Мондштадте есть особенные белые цветы, и я хочу однажды увидеть один из них. Кажется, Сесилии - так они называются… — его сердце сжалось. Возможно, он никогда не увидит их. Он покачал головой. Не думай об этом. Выражение лица Чжу И было спокойным. — Тогда медитируй на эти вещи. Думай о том, что они заставляют тебя чувствовать, и сосредоточься на этих эмоциях. Постарайся сделать так, чтобы ты забыл обо всем, кроме этого счастья. Алатус снова закрыл глаза. Он представил себе солнце и ветер. Он представил, что холодная, липкая от крови тяжесть железных наручников исчезла. Он представил тарелку со сладкими хрустящими хлопьями лотоса и лунными пирожными. Он представил себе голову Чжу И на пике. Он представил, как его товарищи-якши, сияя, учат его всему, что знают, и говорят ему, что его любят. Он почти чувствовал запах свежего, неоскверненного воздуха на вершинах Заоблачного предела... Он снова дернулся в своих цепях, когда Чжу И снова надвинул маску на его лицо. — Гах, нет! Чёрт! — он выругался впервые в жизни. Энергия захватила его тело, и он даже не заметил, как свежая кровь снова начала стекать по его рукам. Ничтожный бесполезный ущербный мусор... На этот раз он прочувствовал это, когда слезы застилали глаза, а дыхание перехватило в горле. Никчемный бесполезный ущербный мусор... Он ничего не мог сделать правильно. Он не мог справиться с таким количеством энергии. Энергии некуда было деваться, он не мог держаться на ногах, не мог выдержать, не мог дышать... — Представь себе море цветов, — сказал Чжу И, где-то очень далеко. Алатус цеплялся за его голос, возвышающийся над шепотом. — Сесилия растет в Мондштадте, только там, где дует самый сильный ветер. Она не похожа на свой аналог, ветряную астру, которая растет только там, где ветер помягче; но ветряная астра все равно красная, а у меня такое чувство, что тебе нравятся белые цветы. Он действительно любил белые цветы. Вдохнуть. Выдохнуть. — Сесилия очень похожа на водяную лилию с одним слоем лепестков, — продолжает Чжу И. — Лепестки тоже длиннее. Это красивый цветок. Думаю, он тебе понравится, — он сделал паузу. Вдруг его слова стали резкими. — Почему твои глаза закрыты? Открой глаза! Под гнетом приказа, Алатус открыл глаза, заставляя себя дышать ровно - но дым снова вился от его кожи, и паника мгновенно вернулась. Его голова дергалась из стороны в сторону. Цепи громко звякнули в ушах, которые уже отдавались биением сердца. — Я не могу. Не могу, не могу, я умираю! — задыхался Алатус, и энергия Анемо выстрелила прямым уколом боли в его грудину. — Прими это, — приказал Чжу И. — Ты уже выдержал больше времени, чем раньше. Ты должен научиться сохранять спокойствие даже с открытыми глазами. У тебя так хорошо получается! Не испорти все сейчас! ТЕБЯНЕНАВИЖУТЕБЯНЕНАВИЖУТЕБЯНЕНАВИЖУТЕБЯ Его зрение было затуманено слезами. Тело Алатуса снова искривилось, и он заскулил от боли. Чжу И вздохнул, как будто он был разочарован. — Ну и чёрт с ним, — он снял маску. — У нас был такой приятный день. Не знаю, зачем ты решил его испортить. Алатус выдохнул. Приятным сюрпризом стало то, что дыхание стало менее придушенным, хотя слезы продолжали катиться по его лицу. — Ты должен был быть хорош во всем. Печально, что твоя психика так слаба. Ты можешь добиться большего, Алатус. Я знаю, что можешь, — Чжу И перевернул руку, и цепи потянули Алатуса вверх, пока он снова не встал на ноги. Якша скорчил гримасу, пытаясь перекинуть голову на плечо, чтобы вытереть глаза мягким зеленым рукавом. Вдох. Выдох. Его сердце все еще колотилось. — Может, тогда тебе стоит самому попробовать, — защищаясь, пробормотал он себе под нос. Рука Чжу И мгновенно оказалась напротив дыхательного горла Алатуса, выбивая из него воздух с булькающим звуком. Он улыбался. Угрожающе. — Кажется, ты хотел сказать: "Спасибо, хозяин, что учил и заботился обо мне сегодня?" Желчь поднялась и обожгла горло, нос и глаза Алатуса. — Спасибо, хозяин, за... кххха... за то, что учил и заботился обо мне сегодня. Он закашлялся, когда Чжу И отпустил его, глаза щипало от свежих слез. Синяки болели и расцветали под его кожей. — Хм… — Чжу И сузил глаза. — Не за что, — он повернулся, чтобы уйти. Он не потрудился вновь зажечь костры в комнате. Двери из черного камня закрылись, и Алатус снова остался один в темноте. По крайней мере, шепота больше не было. Он закрыл глаза, чтобы отгородиться от тусклого красного свечения. Вдох. Выдох. Он думал о цветах. Он думал о воде. Вдох. Выдох. Он тихонько напевал, достаточно тихо, чтобы не было эха. "Когда наступит тьма, знай, что я буду здесь, Всегда наблюдая за тобой, Я буду рядом". Но когда он снова открыл глаза, то все еще был один.