Кровью на снегу

Сережа почти не изменился, разве что немного вытянулся в росте, да волосы были уже не такими ярко-рыжими, какими их запомнил Олег. Сейчас они словно стали темнее, как затухающее пламя. Олегу было самому смешно от подобных сравнений, но в этом действительно был весь Сережа. На первый взгляд, как почти усмиренный и покоренный огонь, который только и может, что едва-едва греть тех, кто подойдет близко… Но только не все были способны вовремя понять, что это пламя было самым настоящим пожаром, готовым в любой момент вспыхнуть вновь: ярко, с трескучими искрами, способными спалить всех, кто неаккуратно окажется рядом. Всех, кроме Олега. Олега — никогда. Лошадь недовольно всхрапнула, когда он слишком сильно потянул поводья. Безмолвно извиняясь, Олег провел ладонью по ее шее и направил ее к дороге, уходящей еще дальше от Чернолесово. Он должен был увидеть, что произошло с так любимыми Сережей Горенками. А на это было тяжело смотреть даже ему, не привязанному к этому месту так же сильно. Олег не стал подъезжать близко и остановил лошадь на небольшом пригорке, откуда открывался вид на изувеченную усадьбу. Смотрел на трубы заводика, выплевывающие в чистое морозное синее небо сизый дым. Дым уходил высоко вверх, чтобы раствориться, но оставить после себя неприятный запах, словно от сгоревших нечистот. Олег помнил, что ровно на этом месте много лет назад они с Сережей играли в прятки, скрывались в густой листве лип, нередко срывались с их ветвей и падали, разбивая до крови колени и локти, а сейчас… Он резко развернул лошадь и сразу направил ее в галоп. Николай и Третьяков. Что же они натворили? И, самое главное, зачем? *** — Олег Давидович, — Игнатыч появился на пороге в тот же момент, как из кабинета вышел исправник. — Олег Давидович, не извольте гневаться, но… Он замялся. Олег устало потер переносицу, откинулся на жесткую спинку на редкость неудобного кресла и закрыл глаза. Исправник вывалил на него слишком много информации о невообразимом количестве нюансов в оформлении наследства, и Олег уже просто не мог без ужаса думать обо всем этом предстоящем кошмаре. — Игнатыч, — не открывая глаз, тихо произнес Олег. — Скажи, что такого произошло за эти пять лет, что ты стал бояться мне слово лишнее сказать? Помнится, в детстве ты меня и выругать мог, если что не так. — Повзрослели вы, барин, — Олег не видел, но по потеплевшему голосу Игнатыча понял, что тот улыбается. — Повзрослели, возмужали. Вернулись уже не тем восторженным и влюбленным мальчишкой, каким были. Олег слабо улыбнулся в ответ. — Ты не прав, — мягко возразил он и, открыв глаза, выпрямился. — Все я тот же влюбленный мальчишка, Игнатыч. Ничего не поменялось. И не поменяется, зря дядя надеялся. Улыбка Игнатыча чуть поблекла, но сам он, к счастью, ничего говорить не стал. Лишь прохромал до рабочего стола и присел на краешек стула перед ним. Видимо, дело у него действительно серьезное. Олег чуть поморщился и подался вперед. Ему не нравился этот кабинет. Дядя его обустраивал под собственные нужды и под свой вкус. Олегу буквально мешали эти обитые темно-зеленым бархатом стулья, его раздражали витые подсвечники, его внимание отвлекали книги в массивных обложках, а тяжелые гардины он попросту сорвал на пол сразу же, как вошел. Олег понимал, что все это напускное, что все эти чувства в нем вызывал лишь тот факт, что все это создано Николаем и для него. Но поделать с собой он ничего не мог. И не хотел. — Олег Давидович, — вырвал его из мрачных мыслей голос Игнатыча. — Олег Давидович, вы бы зашли к Ивану Николаевичу. Христом Богом прошу. Боится он. Мало ест и почти не спит ночами. Гувернер с ним весь извелся. — Боится? — удивленно переспросил Олег. — Чего? Игнатыч отвел взгляд. — Не любил вас Николай Аполлонович, сами понимаете. Много нехороших вещей наговорил, лукавил даже. А мальчонка мал еще — впечатлительный. Олег усмехнулся. — Что ж, — он поднялся на ноги. — Веди. Придется объяснить Ване, что его старший кузен совсем не тот ужасный серый волк, каким его все тут описывали. Игнатыч все так же смотрел в сторону. Прав, значит, Олег: не только Николай о нем здесь плохо отзывался. Почти никто не знал истинную причину его поспешного отъезда на Кавказ, но слухов явно ходило много. Ваня сидел в одиночестве в библиотеке и что-то рисовал на листе бумаги. Когда дверь скрипнула, он сначала поднял голову, но, увидев, кто пришел, как-то сжался и выронил карандаш. Тот прокатился по всему столу, упал на пол и, так же свободно прокатившись по гладкому паркету, ударился о ногу Олега. Он медленно нагнулся и поднял карандаш. Ваня как-то судорожно вздохнул и сжался еще больше. — Оставь нас, — коротко велел Олег, крутя карандаш в руках. У Сережи были точно такие же в детстве. Он их тоже постоянно терял. Игнатыч поспешно скрылся, плотно затворив за собой дверь. Воцарившаяся тишина буквально оглушала. Ваня, почти невидимый в своем огромном кресле, не сводил с Олега своих темных глаз, а Олег задумчиво рассматривал карандаш. Удивительно, но вопреки всему первым заговорил именно Ваня, видимо, собрав в кулачок всю храбрость, что в нем была. — Вы мой брат? Олег даже не сразу понял, что Ваня произнес это на английском. Видимо, Николай поддался этой глупой моде и учил ребенка на каком угодно языке, но только не на русском. — Да, — Олег кивнул и сел напротив Вани. Тот чуть вздрогнул, но тут же выпрямился, опустил ноги с кресла и только сильнее сжал кулачки. — Как ты тут? Ваня чуть помедлил с ответом, но, словно что-то для себя решив, лукавить не стал. — Скучаю по папе, — тихонько ответил он. — Очень сильно. Олег снова кивнул. Он никогда не общался с детьми, особенно в такой ситуации, и просто не представлял, что можно было сказать. А мысль о том, что Ваня вообще-то может и заплакать, его даже пугала. Некоторое время они опять молчали, только стрелки больших часов, что стояли в углу, громко отсчитывали прошедшие секунды. — Что будет дальше? — так же еле слышно спросил Ваня. — Вы меня отправите в Сибирь? Или возьмете с собой на Кавказ? Вот уж чего-чего, но такого Олег точно не ожидал. — Почему в Сибирь или Кавказ? — удивленно спросил он. — Не знаю. Так папа говорил, когда я не слушался. Что приедет брат Олег и заберет меня с собой. Олег с трудом подавил улыбку. Вот же прохиндей. — Не заберу, — искреннее пообещал он. — Ты ведь должен сейчас учиться? Ваня опасливо кивнул. — Я учусь, в Москве. Должен был пойти в конце лета, но мы уехать туда не успели. Холера. — Давай так, — Олег встал, обошел стол и присел на корточки около Вани. — Я узнаю у Игнатыча или у твоего гувернера… — Мистера Джордана. — …мистера Джордана, что твой отец планировал дальше делать, и поступлю точно так же. Ты же веришь, что отец желал тебе только добра? Ваня закивал головой так энергично, что стукнулся лбом о лоб Олега, ойкнул и хихикнул. Олег улыбнулся в ответ и потрепал его по темным, совсем как у него самого, волосам. — Вот и славно, — он выпрямился. — Игнатыч сказал, что ты плохо ешь и спишь. Не надо так, а то холера уйдет — а у тебя не будет сил дальше идти учиться. Нехорошо выйдет, согласен? — Согласен, — довольно кивнул заметно повеселевший Ваня. И добавил, когда Олег уже открывал дверь в коридор: — Олег! Он обернулся. Ваня как-то виновато улыбнулся. — Папа был неправ, — тихо произнес он. — Ты на самом деле хороший. Олег улыбнулся в ответ и уже почти вышел, когда Ваня заговорил снова. — Съезди на папину могилу. Пожалуйста, — голос Вани сорвался. — Мистер Джордан меня туда не пускает. Говорит, волки там бродят. Олег ничего не ответил. *** Олег уже почти заканчивал с завтраком, когда в неплотно закрытую дверь столовой, чуть хромая, вошел Игнатыч. С собой он принес ружье и полный патронташ. Олег недовольно поморщился: он не любил носить с собой столь громоздкое оружие. — Точно не обойтись пистолетами? — спросил Олег, откладывая вилку, хоть уже и сам знал ответ. — Никак нет, барин, — Игнатыч аккуратно сдвинул в сторону чуть звякнувшее блюдо и положил ружье на стол. — В плохое вы место направляетесь, барин. Недоброе. — Да перестань, — Олег поднялся на ноги. — Про Чернолесово я и сам мальчишкой так много небылиц навыдумывал, что Сергей Алексеевич на меня несколько дней обижался, будто из-за этого к его матери никто ехать не хочет. Но Игнатыч лишь покачал головой. — Так то сказки были, Олег Давидович. Сергей Алексеевич тоже был мастак что-нибудь страшное придумать. А видите, к чему привело-то все. Сами же беду накликали. — И что это за беда такая страшная? На лице Игнатыча промелькнуло неподдельное изумление, словно Олег спросил что-то, о чем знает буквально каждый, даже самый последний холоп на маленьком сибирском подворье, но эта гримаса исчезла с его лица так быстро, что Олег уже и не мог ручаться: а была ли? — Так около Чернолесово волки и кружат, — наконец ответил он. — Так что не обессудьте, барин, но без ружья я вас туда не отпущу. Это вчера вы убыли так быстро, что вам никто слова сказать не успел, да и день был. А сейчас только ж рассвело. И вид Игнатыча был столь решительным, что Олег без слов взял протянутый патронташ и только и велел, что седлать коня. Мороз приятно щипал щеки и нос, а изо рта с каждым выдохом вырывалось облачко белого пара. Безветренно, никак не ниже минус десяти — красота неописуемая. Олег некоторое время постоял на крыльце, прикрыв глаза и дыша полной грудью. Совсем недолго, не дольше пары-тройки минут — большего бы он просто не выдержал. Его ждал Сережа. Коня уже окружили любопытные дворовые мальчишки, один из которых даже пытался накормить его краюшкой хлеба. Верный лишь отфыркивался и отводил голову: кормили его всегда досыта, да и не приучен он был брать что-то не из хозяйских рук. Заметив Олега, детвора тут же отпрянула в сторону, но, поняв, что он сейчас в благодушном настроении, тут же бросилась к нему. — Барин, а вы всех волков перестреляете? — Барин, а что там, на Кавказе? — Барин, а правда, что колдун у нас завелся и зверем оборачивается? — Барин, а правда… Олег, сказать честно, даже не слушал, что восторженно спрашивали у него эти раскрасневшиеся от мороза мальчишки. Он лишь погладил довольно фыркнувшего Верного по холке и, одним движением вскочив в седло, тронул поводья. Застоявшийся за ночь Верный без понуканий сразу перешел на рысь. Мальчишки со смехом рассыпались по двору, что-то крича Олегу вслед. Они встретились ровно на середине пути между Чернолесово и Горюхино, на заснеженной дороге, проходящей вдоль лесной опушки. Сережа тоже не утерпел, не дождался его дома, что было необычайно хорошо. Там, на подворье Разумовских, Олег не смог бы стащить с них обоих перчатки на меху и долго-долго сжимать в своих ладонях пальцы Сережи и так же бесконечно долго любоваться редкими снежинками, что ложились на его темно-рыжие волосы. Сережа тоже молчал и лишь крепко пожимал в ответ его руку, вглядываясь куда-то за его левое плечо, в темнеющий лес. Лошади обоих тихо переступали с ноги на ногу, шумно выдыхали светлый пар да изредка водили головами. Казалось, так они могли бы простоять целую вечность, но вдруг Сережа мягко, но решительно стряхнул со своих рук ладони Олега и спешно натянул перчатки. Не свои, Олега. Тот уже потянулся к нему снова, чтобы продлить эти мгновения, как и сам услышал в отдалении звон колокольчиков и недружное ржание лошадей. Сережа первым направил Серого чуть в сторону, заставляя его сойти с дороги, проваливаясь в свежий рыхлый снег, и жестом позвал за собой Олега. Из-за крутого поворота выскочила запряженная тройка орловских рысаков. Мчались они так быстро, что Олег только и успел рассмотреть то ли выкрашенные алой краской, то ли просто укрытые той же алой лентой оглобли упряжи да массивные колокольчики вдоль всей дуги над средней лошадью. Кто именно сидел в открытых санях, кутаясь в темные меха, Олег разглядеть уже не успел: тройка унеслась далеко вперед, подняв за собой тучи снежной пыли. — На прогулку соизволили выехать, — как-то зло произнес Сережа, слишком резко дергая поводья, отчего Серый недовольно заржал. — Прости, мой хороший. Сережа коротко погладил Серого и вывел его обратно на дорогу. — Кто это? — Олег все еще смотрел вслед улетевшей тройке. — Кто-то из Москвы прибыл? — Если бы из Москвы, тогда вопросов бы к ним не было. Дочка это Третьякова, Грипка. В смысле, — Сережа картинно чуть откинулся назад и приложил руку к сердцу, — это блистательная и несравненная Агриппина Васильевна Третьякова, завидная невеста, что лицом бела да румянцем красна, духом чиста и непорочна и… Олег засмеялся и чуть толкнул Сережу в плечо. Тот в долгу не остался и протянул руку, чтобы толкнуть в ответ, но Олег перехватил его ладонь. Сам не понял, как это получилось, но они снова держались за руки. Олег почувствовал, как узкая ладонь Сережи выскальзывает из слишком широких для него перчаток, и, не задумываясь ни на секунду, одновременно пришпорив Верного, заставляя его сделать несколько шагов вперед, потянул Сережу на себя. Губы его были колкими от мороза и чуть обветренными, а рот — таким горячим, что можно было обжечься. Сережа помедлил доли секунды, прежде чем ответить на этот поцелуй, первый за столько лет. Ответить так голодно и жадно, что сомнений уже не оставалось: ждал. Ждал, так же, как и Олег, считая каждый день, ждал и надеялся, что это когда-то случится снова. Он отстранился первым, как и всегда. Олег нехотя открыл глаза и ласково коснулся своей холодной от мороза ладонью щеки Сережи, горящей румянцем. Он всегда краснел легко, как и все рыжие. Сережа чуть повернул голову и мягко коснулся губами пальцев Олега, а потом резко направил Серого галопом прочь, дальше по дороге. Олег с коротким смешком бросился за ним следом. Они снова вместе. После стольких лет. *** У Волковых, в отличие от Разумовских, своего собственного кладбища не было. Еще прадед Олега говорил, что не желает видеть мертвых во время прогулки в саду и что одним фактом своего присутствия они будут до безумия пугать его юную супругу. Так и повелось, что хоронили Волковых на погосте в одной из дальних деревень, рядом с небольшой уже тогда заброшенной церковью. Даже отца Олега привезли сюда из-под Лейпцига в конце весны одна тысяча восемьсот тринадцатого года. За могилами же из года в год ухаживали поколения одной семьи крепостных, назначенной много лет назад дедом Олега и состоящей на полном обеспечении Волковых. Что уж было говорить, свой хлеб они отрабатывали сполна. Олег спешился и просто набросил упряжь Верного на кольцо коновязи. Стояла такая тишина, что Олегу казалось, будто он слышит стук собственного сердца. Позади громко фыркнул Серый, а Сережа несколько недоуменно спросил: — Для чего мы здесь? Олег обернулся. Сережа так и не спустился на землю, чуть приподнял плечи, закрывая шею, словно бы ему стало холодно, и сейчас почему-то напомнил ему какую-то крупную экзотическую птицу со слишком ярким для снежно-белой русской зимы оперением. И был здесь столь же неуместен, прекрасно понимая это. — Зачем мы здесь? — повторил он, недовольно сверкнув глазами. — Холодно. — Я… — Олег на мгновение запнулся. И правда, почему он решил приехать сюда именно сейчас? — Я обещал Ване, что приеду сюда, навещу Николая. Сережа некоторое время молчал. — Твой брат, да? — несколько неуверенно вспомнил он. — Маленький совсем, он еще плакал постоянно. Ему сейчас лет… восемь? Или семь? Олег пожал плечами: этот факт ему было так и недосуг выяснить. Да и столь ли важно. — Если хочешь, — негромко произнес он, — то можешь не ходить. Присмотришь за Верным. А сам пошел вперед, минуя старые почти забытые и одновременно такие знакомые могилы, к одной, что стояла чуть поодаль. Единственной, над которой возвышался еще светлый и свежий деревянный крест. Темную землю, словно одеяло, покрывал свежий ослепительно-белый снег. Высоко поднявшееся солнце отражалось от него миллионами ярких искорок, отчего казалось, что могилу покрывает дорогое полотно, расшитое мелкими алмазами. Олег запоздало подумал, что покойнику стоило привести какое-нибудь угощение, хотя бы пряник, но… Но, сказать по чести, Олег не имел ни малейшего желания выказывать Николаю даже самой малости добрых чувств или уважения. Поэтому он лишь достал из кармана шинели платок — его перчатки все еще оставались у Сережи, а касаться снега голыми руками не хотелось — и смахнул с креста шапку снега. Платок тут же промок, но Олег все равно убрал его обратно в карман: при мысли о том, чтобы оставить что-то у покойника, ему становилось неприятно. — А ведь это мои крепостные мужики его нашли. Олег слышал, как подошел Сережа, но оборачиваться не стал. Николай был неприятен им обоим, так что не стоило пустыми разговорами смущать друг друга еще больше. Между тем, Сережа продолжил: — Это был совсем поздний вечер. Помню, что тогда что-то читал, не помню, что именно, но читал. А потом — крики со двора, страшные, почти нечеловеческие. И Гаврила в библиотеку врывается. Кричит, что барина Волкова задрали. Олег молчал. Сережа как-то сдавленно и немного нервно хохотнул. — Я ведь о тебе тогда в первую очередь подумал, — так же тихо сказал он. — Что ты каким-то чудом узнал, что я возвращаюсь, и тоже уехал со своего Кавказа. — Кавказ не мой, — враз охрипшим голосом перебил его Олег. — Меня туда сослали, как и тебя во Францию. Он же… — Олег коротко кивнул на деревянный крест. — Он же и принудил в обмен на свое молчание. Он скорее почувствовал, чем услышал, что Сережа подошел ближе и, помедлив секунду, взял его за руку. — Я знаю, свет мой, — шепнул он. — Я знаю. Некоторое время опять молчали. Олег не предполагал, о чем в эти минуты думал Сережа, но сам он пытался найти в своей душе хоть искорку сожаления о смерти Николая. Хоть что-то. Но нет. В душе гадливо оседало только какое-то злорадство и почему-то вера в то, что за все дурные поступки обязательно воздастся. — Не знаю, почему его привезли именно ко мне, — казалось, что голос Сережи ветер уносил прямо с его губ, настолько тихо он говорил. — Возможно, до Чернолесово было просто ближе всего. Его мужики привезли на санях старых. Страшного, всего в крови. Как сейчас помню, вместо груди — одна сплошная черная рана. Врач потом сказал, что ему почему-то не горло перегрызли, а все ребра разворотили. Сережу ощутимо передернуло, и он обнял себя руками. — Потом не просто все сено, сразу сани сожгли — настолько все кровью Николая пропиталось. А он еще сказать что-то хотел. Как меня увидел, так и руки тянуть начал, бормотал что-то. Я ушел тогда. Не стал слушать. Он шумно выдохнул сквозь зубы и тяжело закончил: — Кошмары с того дня мучают. Олег ничего не сказал. Только притянул Сережу к себе, позволив ему спрятать лицо, уткнувшись холодным носом в его шею. Сережа беззвучно вздрагивал. Он не плакал, нет, просто дрожал от пережитых эмоций, а Олег так же молча медленно и сильно гладил его по спине. Словами Сережу никогда нельзя было успокоить — ни в детстве, ни теперь. — Мне его не жаль, — тихо произнес Сережа, не поднимая головы. — Не после всего того, что он нам сделал. Как шантажировал тебя. Как вынудил уехать на войну. Как рассказал о нас моему отцу. Как давил и заставил уехать из страны и меня. Как с Третьяковым обманули брата и буквально заставили поставить на кон поместье. Он не был хорошим человеком, чтобы горевать по нему. — Я знаю, — Олег кивнул и, чуть отстранившись, приподнял пальцами подбородок Сережи, заставляя его поднять голову. — Я знаю. И тоже его не жалею. Сережа всю жизнь был чуть ниже Олега и всегда тянулся за поцелуями, всем телом подаваясь вперед. Олег одной рукой крепко обнял его за пояс, а второй придерживал его затылок. Он чувствовал, как руки Сережи легко расстегивают его шинель и, наконец, ныряют под нее, холодя прикосновениями даже сквозь плотную рубаху. Было какое-то особенное удовольствие целоваться именно здесь, над могилой человека, что пытался разлучить их пять лет назад — словно насмехаясь над покойником, словно говоря, что у него ничего не вышло. Что они все равно вместе, что вся эта разлука была лишь испытанием, которое они оба выдержали. Что все это не блажь, как бы ни считал Николай. Что они все так же больны друг другом. У губ Сережи был почему-то острый вкус кислых лесных ягод, от которых щиплет и немеет язык, а сам он так идеально подавался к Олегу — вперед, в его руки, в его тело, словно пытался быть еще ближе. Сжимал пальцами его рубаху и чуть тянул ее наверх, но не пытался добраться до голой кожи, будто бы понимая, что сейчас не время и не место. Но не Олег. Он был просто не в силах ждать. Сережа не сдержал стона, когда Олег оторвался от его рта и скользнул открытыми губами по его горячей коже ниже, опаляя дыханием шею. — Следы не оставь, — на выдохе произнес Сережа. — Не сейчас, пожалуйста. Еще не время. И Олег послушно касался его кожи лишь губами, прижимая к себе как можно ближе. Сережа откровенно дрожал в его руках, позволяя делать с собой все что угодно: прижимать и слишком сильно обнимать, целовать и чуть тянуть за волосы. Сережа был идеальным и только для него. — Пусти, — наконец шепнул он охрипшим голосом. — Олег, отпусти. Иначе мы уже ни за что не остановимся. Олег и сам это прекрасно понимал, поэтому лишь еще раз поцеловал его — сильно и голодно, как давно хотелось — и первым сделал резкий шаг назад. Морозный воздух тут же пробрался под расстегнутую шинель, остужая и позволяя прийти в себя. Сережа тоже поспешно отступил. Его рыжие волосы были взлохмачены, губы стали ярко-алыми, а по шее сбегала чуть покрасневшая дорожка от крепких поцелуев. Олег медленно, с трудом выдохнул и поднял на Сережу взгляд. Тот смотрел на него так же тяжело. Наконец он чуть дрожащими руками поправил воротник, скользнув пальцами по все же оставленным следам на шее, и произнес: — Поехали отсюда. Одновременно с его словами до них донеслось громкое ржание лошадей. Волк был огромным, много больше всех тех, что видел Олег до этого, но таким тощим, что под шерстью угадывались ребра — не врали мужики про голодную зиму для зверья. Лошади бились у коновязи. Кажется, Верный даже сумел достать волка копытом, но тот все так же кружил рядом, выжидая удобного момента, чтобы броситься. Пистолет, который Олег все же не преминул взять с собой, сам скользнул в руки. Сережа в одно мгновение дернулся к нему, но почти сразу отпрянул, непривычно зажимая уши от звука выстрела. Волк коротко взвизгнул. Но Олег промахнулся, и пуля вместо того, чтобы убить волка, попала лишь в его плечо. Зверя отбросило на несколько шагов назад, а потом он зарычал — тихо, почти на грани слышимости, обнажая свои острые клыки. Лошади были забыты. Волк склонил голову и сам чуть подался назад, готовясь к прыжку. Олег сглотнул. Выхода не было — только молиться и постараться отклониться в сторону, пропустить его мимо себя. Шансов было мало, но попробовать стоило. Раздавшийся выстрел почти оглушил его, словно разорвавшийся рядом снаряд. Олег завалился на бок и, не удержавшись на ногах, упал. Внезапно оказавшийся сбоку Сережа медленно опустил ружье. Олег не мог сказать точно, когда тот успел обойти его и волка, подойти к Верному и снять ружье с седла. Но, черт возьми, он совершенно ничего не имел против. Сережа бросил на него быстрый взгляд, коротко кивнул и осторожно подошел к лежавшему на боку волку. Бок его быстро и часто поднимался от прерывистого дыхания. Олег медленно поднялся на ноги, а Сережа, напротив, склонился над волком и коснулся его окровавленной морды. Тот тихо заскулил и подался вперед, к его руке, касаясь ее длинным розовым языком. Сережа выпрямился и снова выстрелил. Волк дернулся и затих. — Нужно его к Третьякову отвезти, — надтреснуто произнес Сережа, не оборачиваясь. — Указ был, что все туши сдавать нужно — для учета. И отошел к волнующимся лошадям, возвращая ружье на место. *** Волчью тушу было решено везти на Верном, хоть тот, в отличие от Серого, откровенно боялся и возмущенно всхрапывал. Олег долго успокаивающе гладил его по голове и думал, что лошадь еще можно было приучить не так бояться войны, но победить их инстинктивный страх перед хищным зверем просто невозможно. Тем временем Сережа был каким-то уж слишком отрешенным. Он помог закинуть тушу перед седлом и сейчас как-то задумчиво касался темной шерсти волка. Олег вздохнул и решительно потряс Сережу за плечо. Голова его мотнулась, в первое мгновение он недоумевающе смотрел на Олега, но потом кивнул и отошел к Серому, спокойно стоящему с другой стороны коновязи. Олег не имел ни малейшего понятия, где именно жил Третьяков, поэтому впереди ехал удивительно молчаливый Сережа. Лошадей не гнали, жалели Верного, да и не было нужды. На руки Олега легло несколько снежинок, и он поднял голову. Ранее светлое от облаков небо постепенно наливалось темнотой, как перед наступавшей метелью. — Далеко еще? — окликнул Олег. Сережа, не оборачиваясь, лишь повел плечами. — Минут тридцать, а там до Долгопрудово рукой подать. Олег нахмурился. — Долгопрудово? — недоверчиво переспросил он. — Но в Долгопрудово же Воронцовы? Сережа обернулся в седле и как-то горько усмехнулся. — Правильнее сказать, оно принадлежало Воронцовым. Понимаешь, к чему все это? Олег не ответил. Доехали до Долгопрудово больше чем за четверть часа. Лошади, тоже чувствуя изменение погоды, сами прибавили шаг, постоянно переходя на бодрую рысь, отчего их приходилось то и дело придерживать. На двор Третьякова их пустили без вопросов: видимо, волчью тушу заприметили еще издали. Здоровенный дворовый мужик, похожий на кузнеца, снял волка с Верного и куда-то потащил. Сережа остановил Серого неподалеку от ворот, поэтому Олег остался посреди двора один и ждал спешившего к нему сухонького старика с огромным гроссбухом, грозившем опрокинуть его навзничь. Только когда он приковылял ближе, Олег с удивлением узнал дядьку, что в свое время ходил за наследником Воронцова. Имени его Олег не помнил — не так они близко дружили с Воронцовым, да и лет столько прошло, но этот старичок с плешивой уже тогда бородкой определенно был ему знаком. — Юный граф Волков? — старик тоже его узнал и, сев прямо на утоптанный снег, раскрыл перед собой гроссбух. — Где-сь животину подстрелить изволили? — На погосте, — ответил Олег. — Неподалеку от Волчьей балки. Старик заохал. — Гиблое место, Ваше Сиятельство, ох, гиблое, — бормотал он, делая записи на кривовато расчерченных листах. — Данные по животинке Вашей-с занесем опосля, когда измеры соответственные сделаем. Куда вознаграждение прикажите-с? — Вознаграждение? Старик поднял голову и удивленно моргнул. — Так деньги губернатор велел выплачивать за каждую голову-с. В целях… — В церковь пожертвуйте, — не дослушал его Олег. Брать деньги себе он считал крайне неправильным, а Сережа их не примет ни за что в жизни. Старик кивнул и сделал какую-то отметку в гроссбухе. Олег уже развернул Верного и собирался уехать, как парадные двери распахнулись и на крыльцо выкатился мужик с окладистой бородой и выступающим вперед брюхом. — Олег Давидович, вы ли это! — громко, на весь двор воскликнул он и бодро — слишком бодро для собственной комплекции — бросился к нему. Верный тревожно заржал, но Олег успокаивающе похлопал его по шее. Он уже понял, что это и был тот самый Третьяков Василий Тимофеевич, и ему стало даже интересно, чем же все это кончится. — Олег Давидович, — тем временем продолжал Третьяков, дыхание его было тяжелым и прерывистым от нежданной физической нагрузки. — Ваше Сиятельство, не сочтите за дерзость. У меня завтра обед званый, праздник великий отмечать будем. Не сочтите… примите приглашение. В пояс кланяться будем — так желаем видеть. Олег задумался. С одной стороны, принимать приглашение не хотелось совершенно: всем своим видом Третьяков вызывал в нем чувство брезгливости, а знание того, как он обманул брата Сережи, и вовсе будило в нем ярость. Но с другой… — Мы придем, — решительно кивнул Олег. — С графом Разумовским. Третьяков закивал так сильно, что Олегу показалось, будто голова его сейчас отвалится. — К шести вечера, Ваше Сиятельство, изволите? — Изволю, — Олег пришпорил Верного и ускакал, оставив Третьякова позади. *** — Зачем ты согласился? Сережа стоял у высокого стрельчатого окна библиотеки и смотрел на бушевавшую на улице непогоду. Метель застала их на полпути от Долгопрудово к Горенкам. Налетевший ветер пробирал до костей, а крупные хлопья снега больно били по лицу и открытой шее. В тот момент они, не сговариваясь, повернули к Горюхино, до которого было ближе всего. А там их уже встречал суетившийся Игнатыч, взявший на себя заботу об уставших лошадях и буквально прогнавший их в теплую библиотеку. Задумчивому Сереже было все равно, а Олега больше насмешила эта взволнованная суета. — Зачем ты согласился? — повторил тем временем Сережа и обернулся. — Я видеть его довольную рожу не могу, не то что улыбаться. Олег отставил пустую чашку из-под чая и подошел к окну. Сейчас между ним и Сережей осталось не более пары десятков сантиметров. Сережа стоял скрестив руки на груди, закрываясь от всего мира, даже от Олега. — Ты не прав, — мягко произнес он. — Ты сможешь и видеть его, и улыбаться ему. Ты же Разумовский. А с Третьяковым стоит обсудить ситуацию с Горенками. — Мы уже разбираемся в этой ситуации с исправником, — упрямо возразил Сережа. — Но разве не стоит подстраховаться и подготовить запасной вариант: разговор с его нынешним владельцем? Сережа не ответил, и лишь спустя долгие несколько секунд медленно кивнул, соглашаясь. Олег перевел дыхание: он не любил принуждать Сережу, а особенно в таких важных вещах. — У тебя все получится, — тихо сказал он, коснулся ладонью его предплечья и поправился: — У нас все получится. Я буду рядом. Сережа с трудом улыбнулся. Сейчас, при ярком свете ламп и на фоне темного окна, он казался таким хрупким и уставшим. Олег никогда не обманывался: Сережа был бойцом, всегда стоял на своем и прикладывал все силы, чтобы добиться желаемого. И от знания того, что таким слабым Сережа мог позволить себе быть только лишь с ним, Олегом, внутри все теплело. Сережа перехватил его руку, все еще лежавшую на предплечье, и, не отводя от его лица враз потяжелевшего взгляда, потянул на себя, делая несколько шагов назад, прочь от темного окна, в котором их могли увидеть со двора. Так же, не отпуская его руки, сел на темный стол из моренного дуба и откинулся назад, опираясь на локти и чуть разведя колени. Иного приглашения Олегу и не требовалось. Сережа только охнул, когда тот оказался рядом, между его ног, и лишь что-то пробормотал в горячий поцелуй, расслабляясь в его руках. В такие моменты он всегда был покорный и податливее глины. Сюртук он снял уже давно, сразу по прибытии, оставшись только в светлой и тонкой нижней рубашке, которую Олег стянул с него одним движением. Застонал, когда руки Олега осторожно коснулись шрамов на груди. — Расскажешь? — шепнул тот. — Позже, — так же тихо пообещал Сережа и утянул его в новый горячий поцелуй. Сколько раз Олег это видел во снах? Сколько раз пытался вспомнить все их горячие встречи, которых было одновременно так много и так мало. Ощущение тела Сережи было невозможно забыть. Как невозможно было забыть восхитительный стон, который он даже не пытался сдержать, если коснуться губами его шеи — сразу же под челюстью. Как он подавался бедрами вперед, к ласкающей руке, каким он был удивительно горячим и твердым, как прижимался все ближе и сильнее, словно пытался пробраться в саму суть, попасть под кожу. И Олег отчаянно желал того же. Каждый раз — от первого потяжелевшего от возбуждения взгляда до последнего хриплого выдоха, когда они оба словно на мгновение умирали. И во время последующих долгих поцелуев. Одними губами, словно они были неискушенными детьми. Словно целовались впервые, каждый раз обмирая от восторга и легкого страха того, что все это неправда. Но это правда. Этому доказательством были темные пятна, что Олег всегда оставлял на шее Сережи, не в силах сдерживаться. Сережа ворчал и как можно выше поднимал ворот рубашки. А Олег еще долго сидел совершенно прямо, не касаясь спиной спинок кресел. У Сережи всегда были очень острые ногти. Сережа стоял около книжной полки и чуть дрожащими руками завязывал ворот рубашки. Движения его были немного угловатыми и неловкими, как и всегда после. Олег сидел все на том же столе. Привести себя в порядок он еще даже и не пытался. — Сережа, — негромко окликнул он. — У нас все получится. Руки Сережи на мгновение замерли. — Я знаю, — тихим, чуть охрипшим голосом наконец ответил он. — Все получится.