Кровью на снегу

Бледно-желтые глаза горели тусклым мрачным огнем, и Сергей застыл в каком-то оцепенении, не в силах отвести от них взгляд. Зверь медленно переступил на краю оврага, из-под тяжелых лап посыпались вниз влажные земляные комья. Его широкая грудь часто вздымалась от сбитого дыхания, длинная, заостренная как у борзой морда скалилась большими острыми клыками. В неровном предутреннем свете короткая шерсть казалась почти рыжей, лоснясь влажной испариной на поджарых боках. Он потянул носом воздух и наклонил косматую голову еще ниже, нависая над Сергеем, капая тягучей мутной слюной ему на грудь. Сердце уже не билось — оно мучительно трепетало, посылая по телу разряд дрожи с каждым последующим ударом, и почти остановилось, когда вдруг одним длинным гибким движением волк спрыгнул на дно оврага всего в шаге от израненных ног Сергея. В нос ударил запах гари и мокрой шерсти, оставляя кислый привкус страха на языке. Сергей отчаянно оттолкнулся ногой от земли, рывком перевернулся на живот и, цепляясь за пучки прошлогодней травы дрожащими исцарапанными руками, пополз вперед. Он не надеялся спастись — после встречи с рыжим волком выживших не оставалось — но пытался как мог оттянуть страшный миг. А волк неспешно ступал следом, словно измываясь над жертвой, давая ложную надежду на спасение. В какой-то момент Сергею показалось, что ему удастся подняться на ноги, чтобы бежать, пока хватит сил. Но волк, наконец наигравшись с добычей, издал громогласное рычание и в следующую секунду прыгнул, одним ударом мощной лапы перевернув Сергея на спину. Тускло блеснули в воздухе когти и ударили, раздирая холщовую ткань робы, оставляя глубокие кровоточащие борозды на бледной коже груди. Задохнувшись от боли и ужаса, Сергей издал животный стон, а волк с рыком пригвоздил лапами к земле его плечи и внюхался в острый запах свежей крови. Когда зверь ткнулся ему в разодранную грудь слева своей узкой мордой, Сергей вдруг понял, почему у нее такая странная вытянутая форма: удобно, прокусив ребра, впиться прямо в сердце — и закричал. Вторя ему, мертвую тишину леса расколол гулкий выстрел. …Его крик приглушила ткань подушки. Крупно вздрагивая всем телом, Сергей пролежал так еще несколько минут — уткнувшись лицом во влажную наволочку, пытаясь усмирить рвущееся из груди сердце и притупить горячий шум в ушах. Ему это почти удалось, когда за дверью спальни торопливо-громко протопали сапоги Гаврилы и через секунду сам их обладатель ввалился в комнату, отдуваясь от быстрого бега. — Ох, барин, вставайте, беда! — заголосил Гаврила с порога. Сергей мотнул головой, стряхивая обрывки сна, и сел на разворошенной постели. — Что случилось? — В соседнем Горюхино, у Олега Давидовича, волки двух девок крепостных задрали нынче утром, — Гаврила шапкой отер пот с лица. — Хворост собирали на вырубе, дурехи. Ведь сказано же было в лес не соваться! Так до опушки, горемычные, и не добегли. — Как задрали? — Сергей застыл, стягивая на груди ворот рубашки. — Да так: лежат рядышком на снегу, а вокруг кровища да хворост раскиданный и… дыры в груди, — Гаврила понизил голос в суеверном ужасе. — Сердце выели. Он быстро перекрестился и зашептал что-то — очевидно, молитву, крутя в руках шапку, словно четки перебирал. — Я поеду посмотрю, — Сергей решительно откинул одеяло. — Одеваться давай! — Ой, не надо, барин! — снова завыл Гаврила. — Может, ходят еще где, зверюги окаянные! — Поговори мне еще! Сказано: одеваться неси! Сергей быстро умылся, оделся и под причитания Гаврилы вышел во двор. Серый, уже оседланный, ждал у крыльца, придерживаемый под уздцы мальчишкой-конюшенным. Дворовые, сгрудившись кучками, перешептывались тревожно, пугливо косясь на Сергея, но не думали расходиться при появлении хозяина. — Что за собрание, Гаврила? — осведомился Сергей, кивая на сбившихся во дворе людей. — Почему никто не работает? — Так боятся, барин, за ворота выйти: не ровен час опять пожалуют душегубы. — Просто так не пожалуют, — Сергей взлетел в седло и натянул поводья. — Тем более сегодня сыты уже. — Господи, помилуй нас! — вскрикнул кто-то, и в толпе поднялся глухой ропот. — Я поеду осмотрю место, где это случилось, — продолжил Сергей, обращаясь к людям. — А вы живо за работу! В имении полно дел, и чтобы сделать их, не обязательно выходить за ворота! — Ох ты ж, батюшки святы! — в голос завыла какая-то баба в шерстяном платке, тыча пальцем в сторону Сергея и часто крестясь. — Что еще? — Сергей поморщился от зычного, резанувшего уши вопля. — Кровь у вас, Сергей Алексеевич, — громким шепотом отозвался Гаврила откуда-то сзади. Сергей взглянул вниз — плащ на груди действительно был испачкан кровавыми пятнами, успевшими уже высохнуть на сером сукне. — Волка вчера подстрелили с Олегом Давидовичем, — он поправил складки плаща, пряча пятна в сгибах ткани. — Видно, пока грузили тушу на лошадь, испачкался. — Недобрый знак, барин! Все пропаде-о-о-ом! — рыдала та же баба, уже цепляясь за стремя Серого и барский сапог. Ей вторил нестройный нарастающий гул мужицких голосов и всхлипывания женщин. — Поди вон, дура! — Сергей нетерпеливо дернул сапогом, стряхивая истерично вцепившиеся в него скрюченные пальцы. — Всем разойтись и работать! Никому не позволено шататься без дела! Гаврила, проследи! Он ударил Серого под бока каблуками сапог, и тот, испуганно всхрапнув, нервной рысью припустил к воротам. До опушки Сергей добрался быстро: снега этой ночью не было, а вчерашний уже укатали санями. Место расправы обнаружилось сразу. Тела девушек успели увезти, только на грязном рыхлом снегу алели неровные пятна в обрамлении сухих веток. Сергей осмотрелся: снег, взрытый множеством ног, темные изодранные клочки одежды, разбросанные вокруг, борозды от санных полозьев и цепочка звериных следов, уходящая в лес. Сергей помнил, что волки ступают след в след друг за другом, поэтому понять, сколько голов в стае, бывает непросто. Он проехал до поворота дороги, где цепочка разделилась петлей, и определил: как минимум семеро, судя по отпечаткам лап, огромных матерых волков. И за одну волчью душу, погубленную им вчера, они забрали две человеческих, устанавливая справедливое равновесие. Сергей бросил взгляд в сторону темнеющего леса, тронул поводья и направил Серого обратно к имению. *** Дорога изгибалась широкой дугой, следуя контуру закованной льдом речки, и змеилась между ближайшими холмами, слепящими глаз сверкающим снегом на склонах. Лошади ступали бок о бок: так близко, что Сергей изредка чувствовал, как его касается колено Олега. Тот встретил его на границе их имений, поспешно стянул перчатки и снова долго сжимал холодные пальцы Сергея в своих теплых ладонях, украдкой прижавшись к ним губами на один короткий миг. А теперь ехал совсем рядом, негромко рассказывая о чем-то. Сергей почти не вслушивался в слова, успокоенный низким тембром родного голоса — ему этого было достаточно. — Помнишь это место? — Олег, слегка натянув поводья, остановил Верного. — Что? — Сергей обернулся и поймал его встревоженный взгляд. — Да ты вообще меня слушаешь? Ты думаешь о чем-то, не говоришь со мной. — Я… прости. Так что это за место? — В детстве мы удирали с уроков французского от твоего гувернера, месье Гару, и бежали сюда, на речку, купаться. — А потом в наказание до вечера спрягали французские глаголы, — улыбнулся Сергей. — «Месье хорошо плавать, но месье плохо знать глагол», — смеясь, подхватил Олег, изображая гувернера. — А помнишь, как он рассказывал нам какие-то жуткие истории о рыжем волке-людоеде в лесах его родного графства Жеводан? — Еще бы. Месье гувернер был столь красноречив, а я — впечатлителен, что потом меня мучили ночные кошмары, — Сергей передернул плечами. — Да и сейчас я иногда вижу эти сны: этакие «сувениры» из детства. Особенно часто они стали мне сниться после того, что у нас здесь началось. Они снова ехали рядом, следуя белой ленте дороги, и беседовали. — Погоди-ка, — Олег вздернул брови, — ведь Жеводан совсем рядом с Тулузой, где ты учился? — Да, всего в дне пути верхом. — И что же? Все это правда? — Болтают всякое, — пожал плечами Сергей. — Везде люди, знаешь ли, одинаковы: со страху придумывают невероятные истории. С тех пор лет шестьдесят уже прошло, а до сих пор рассказывают страшные сказки. Ну, а тогда королю Людовику надоело слушать жалобы на нападения зверя, которого местные крестьяне почитали чуть ли не оборотнем, и он начал посылать отряды драгун на облаву, снабдив их на всякий случай серебряными пулями. Только зверь оказался хитрей: он уходил от облав, не попадался в капканы да еще и умудрялся продолжать нападения. Тогда, говорят, перебили много волков, и вот представь: один из них оказался крупнее остальных и шерсть имел непривычного рыжего окраса. Конечно же, сразу объявили об устранении Жеводанского зверя, набили из него чучело и подарили королю. — Король, воображаю, был рад? — Радовался он недолго. Чучело было плохо сделано, начало разлагаться и смердеть на весь дворец. Пришлось от него избавиться. Так что теперь никто уже не помнит, как зверь тот выглядел, да и кто знает, существовал ли он вообще, но чего только не сочиняют: что ростом он был с лошадь, глаза имел красные да ходил на задних лапах, — Сергей усмехнулся. — Да только того зверя бояться надо, что изначально на двух лапах ходит и ведет себя истинно по-зверски. Волкам не ведома подлость, на которую способны люди. Олег помолчал, а затем спросил негромко: — Что сказал тебе исправник? Есть ли надежда вернуть усадьбу? — Никакой, — Сергей мотнул головой. — Кирилл подписал все бумаги сразу, прямо не выходя из-за карточного стола, и мне там больше не принадлежит ни кусочка земли. — Может, попробуешь поговорить с Третьяковым этим вечером? — Посмотрим, — уклончиво ответил Сергей и, пришпорив Серого, послал его вперед, обгоняя Олега. — Теперь же хватит об этом! Лучше догоняй! Он пустил лошадь в галоп и полетел, пригнувшись к серой холке, слыша, как стучат позади копыта Верного. Олег нагнал его уже у самого дома Третьякова, и во двор они въехали вместе, раскрасневшиеся от быстрой скачки, оживленно переговариваясь. В этот раз лошадей они направили прямо к парадному входу, где уже ожидали облаченные в ливреи конюшенные, стояли несколько санных возков и поставленная на полозья карета с гербом князей Шаховских. На званый вечер пристало прибывать в экипаже, но Сергею было откровенно плевать на правила этикета, особенно если, нарушив их, они могли украсть у судьбы еще немного времени наедине. Через длинную анфиладу парадных комнат гостей провожали в бальную залу разодетые по случаю праздника лакеи. Сергей часто бывал у Воронцовых в детстве и помнил тот изящный, воздушный интерьер, которым так гордилась старая княгиня, поэтому увиденное повергло его в ужас. Купец Третьяков все переделал здесь под свой вкус, который отсутствовал у него напрочь: тяжелая крупная мебель красного дерева, оттененная малиновым шелком настенных драпировок и позолотой лепнины, ворсистый бархат штор, шкуры животных на паркетных полах, дорогие сервизы и безделушки в стеклянных шкафах — едва войдя сюда, Сергей немедленно начал задыхаться в этом напичканом кричаще дорогими вещами душно натопленном доме. Олег растерянно обернулся, и в глазах его Сергей увидел отражение собственных мыслей. — Это ужасно, — шепнул он тихо, так, что слышал его только Сергей. — Я помню этот дом, когда Воронцовы еще жили здесь всей семьей. Если бы княгиня это увидела, она умерла бы во второй раз. — Само дворянство умирает, — Сергей почувствовал, как непроизвольно сжались кулаки, — разоряется, продавая свои усадьбы и семейные особняки. И кому? Нуворишам, разбогатевшим в одночасье, которые скупают их за бесценок и опошляют безвкусицей, уничтожают родовые реликвии, саму память оскверняют. Посмотри на них. Учат детей своих в лучших заведениях России и Европы. Рядятся в платье, сшитое по европейскому лекалу. Обвешаны фамильными драгоценностями, доставшимися им вместе с купленными за гроши дворянскими владениями. Но внутри они, что их кубышки, наполнены только звонкой монетой — души в них нет, и сердце их черно. Они вышли в душную ярко освещенную сотнями свечей залу, и стоило им столкнуться с первыми гостями, идущими навстречу, как Сергея тотчас же затошнило от мысли, что сейчас придется поддерживать беседу. Он резко остановился у подножья лестницы, ведущей на верхний полуэтаж. — Сережа? — Олег смотрел встревоженно. — Что? — Я буду наверху, а ты останься, — Сергей подхватил бокал шампанского с подноса, услужливо поданого лакеем, и взбежал по лестнице наверх. Здесь почти никого не было, кроме пары шепчущихся о чем-то девиц, которые, завидев его, поспешили скрыться за дверями туалетной комнаты. Сергей стоял в одиночестве у кованой балюстрады, изредка отпивая глоток прохладного вина, глядя вниз — туда, где среди пестрой толпы веселящихся и вновь прибывающих гостей выделялись широкий разворот плеч, обтянутых мундиром, и блестящие темные волосы Олега. Сергей с детства не терпел больших людных сборищ, гуляний на Масленицу, рождественских базаров, матушкиных балов да салонов, а также званых вечеров. Для нервного и чувствительного ребенка, каким он рос, такие мероприятия выливались в истерику и очередной ночной кошмар, а еще после у него долго и мучительно болела голова. Как-то на Рождество, когда Сергею было лет десять, его заставили декламировать стихи перед гостями. Он не знал, как пережил эти ужасные минуты, а затем сбежал в одну из отцовских зимних оранжерей, забился в самый дальний угол, осев на пол у мраморного вазона с разлапистой пальмой, задыхаясь от пульсирующей боли в висках, чувствуя, что его накрывает темнота. Там и нашел его Олег. Он ничего не сказал — просто обнял сзади своими уже тогда большими руками, прижал к себе, а потом долго перебирал его волосы и массировал виски, пока боль не ушла, а темнота не отступила. Олег всегда был его светом. Сергей моргнул, выныривая из воспоминаний. Теперь он больше не видел Олега, и тошнота, отступившая ненадолго, накатила с новой силой, виски сдавило от духоты, перед глазами потемнело. Пальцы его вцепились в перила балюстрады, и Сергей сделал глоток из бокала, не отрывая взгляда от толпы внизу, ища глазами Олега. Внезапно спине стало тепло. Олег приблизился неслышно, встал позади него, тепло дохнув в плечо. — Тебе лучше? — губы Олега почти касались его волос у самого уха. Сергей с тихим стоном подался назад, позволив себе на мгновение коротко прислониться к нему, словно к опоре. — Я хочу, чтобы все исчезли, — сдавленно прошептал он. — Хочу уехать отсюда. — Мы уедем, как только сделаем то, зачем мы здесь, — рука Олега скользнула по рукаву его фрака и легла на перила балюстрады, почти обнимая Сергея. — Мужчины перешли в курительную, с ними Третьяков. Пойдем. Возможно, вам удастся поговорить. Сергей позволил увлечь себя вниз по лестнице, следуя за Олегом в курительную. В комнате, богато убранной в турецком стиле, стоял дымный туман, пахло египетскими папиросами и чем-то горелым. Сергей вздрогнул от этого резкого запаха, который ударил в нос, принеся с собой неясные пугающие воспоминания о его ночных кошмарах. Всего в курительной собралось десятка два мужчин, расположившихся на полукруглом диване и в глубоких креслах с атласной обивкой, негромко беседующих в ожидании, пока мальчик-казачок раскурит для них трубки. Многих из уездного дворянства Сергей знал, некоторых — с бородами, в длинных сюртуках, выдающими в них купцов — видел впервые. Несколько человек, оживленно что-то обсуждающих, стояли небольшой группой, в которой выделялся сюртук с шелковыми лацканами и окладистая черная борода Третьякова. Завидев их, Третьяков подскочил и, ухватив Олега под локоть, рассыпался в любезностях, подталкивая его к собравшимся. — Прошу, прошу, господа, к нам! Дорогой граф, не желаете ли трубку лучшего виргинского табака да с мундштуком черешневым? Не побрезгуйте, Ваше Сиятельство! — он откровенно лебезил перед Олегом, умело игнорируя Сергея. — Премного благодарен, — Олег аккуратно высвободил локоть из цепких толстых пальцев Третьякова и остановился чуть поодаль занятых разговором курильщиков. — Не курю табака и не нюхаю. А вот к беседе вашей, господа, мы с графом Разумовским присоединимся с удовольствием. Сергей сдержанно кивнул присутствующим и встал рядом с Олегом, чувствуя надежное тепло его руки. — Воля ваша, господа, а творится чертовщина какая-то, — говорил старый князь Бобров, размахивая черепаховым портсигаром. — Сколько живу — не припомню, чтобы волки таким образом убивали. — Знать бы, сколько всего их было, — задумчиво жевал янтарный мундштук князь Шаховский. — По моим подсчетам, не меньше семи в стае, что растерзала этим утром девушек в Горюхино, — Сергей отпил из бокала. — Только позвольте спросить, чем вам это знание поможет? Стай таких в лесу может быть несколько. — Завтра мы собираем людей, чтобы ехать на отстрел, — объяснил князь, взглянув на него, а затем перевел взгляд на Олега. –Желаете присоединиться, господа? — Желаем, — Олег поймал одобрительный взгляд Сергея и уточнил: — В котором часу? — Как рассветет, встречаемся на Волчьей балке. Нас уже не меньше восьми человек охотников пострелять серых разбойников, да дворня будет с собаками. Так что ждем вас, господа! Готовьте ружья! — А вот скажите-ка, Василий Тимофеич, — к Третьякову теперь обращался кто-то из купцов. — Правда ли, что на литейном вашем производстве вы и ружейное литье задумали? — Есть такие думки, уважаемый Аполлон Петрович, есть, — Третьяков важно закивал. — Думаю отливать ружейную дробь да пули. Даже пороху приобрел уже — на складах при заводе храню, чтоб не отсырел. Благо место чрезвычайно удобно и позволяет расширить площадь завода. Подумываю вот южную часть парка расчистить: деревьев там бесполезных заросли да грот какой-то старый каменный. А на что мне грот? Снесу его, расчищу территорию, да можно будет и о ружейном литье подумать. Сергей почувствовал, как сдавливает горло. Тот самый грот, их с Олегом, где они так часто играли в детстве в пиратов или просто прятались вдвоем, часами болтая обо всем на свете. Они сбегали от остальных детей, увлеченных горелками или серсо, и наперегонки неслись туда. Три полуподземных коридора, выложенных булыжником, вели в центральный круглый зал — в пиратское логово. А за одним из неплотно пригнанных камней они даже завели тайник — нишу, в которой оставляли друг другу секретные послания. Выход одной из каменных галерей упирался прямо в небольшой прудик, скрытый от глаз гуляющих по парку высокой растительностью. Они ныряли в него с разбегу — спускали корабль на воду, а потом, весело хохоча, ловили под водой скользкие тела друг друга и в шутку топили, отфыркиваясь и смеясь. Тогда им никто не был нужен, им было просто хорошо вдвоем. И теперь этот мерзкий человек хочет разрушить еще одно светлое воспоминание Сергея, как будто мало того, что он уже успел сломать своими жадными грязными руками. Он ощутил, как пальцы Олега сжали его локоть, призывая успокоиться, и сделал глубокий вдох, отмечая, что рука, все еще сжимающая бокал, начинает дрожать. — И с чего же начнете, Василий Тимофеич? — продолжал интересоваться тот же купец. — Деревья сначала валить предпочтете или грот разбирать? — Так вот можно совета попросить у бывшего хозяина — оно практичней будет, — Третьяков развернулся к Сергею и впервые за весь вечер обратился лично к нему. — Что вы об этом думаете, уважаемый граф? Теперь дрожала не только рука — все тело окатывало горячими волнами злой дрожи. Негодяй Третьяков пренебрег правилами хорошего тона, начав обсуждение бывшего имущества Сергея в его же присутствии; обратился не по этикету, намеренно игнорируя титулование, а теперь спрашивал совета, как бы получше осквернить его родной дом? — Я думаю, что у вас нет чести! — голос Сергея звенел от гнева. Он раздраженно отдернул руку, и пальцы Олега схватили только пустоту рядом с его локтем. — Сережа, прошу тебя… — голос Олега тихо прошелестел над самым ухом. Но Сергей только мотнул головой, не отрывая глаз от глумливо скалящегося Третьякова. — Честь, говорите? — протянул тот, разводя руками словно в недоумении. — Да какая в той чести корысть? Вот у вас, граф, она есть, но вы же нищий. У вас и осталось-то ценного одна фамилия. — Да как вы смеете?! — только вцепившиеся ему в плечо пальцы Олега удержали его от яростного броска вперед и спасли Третьякова от оскорбительной пощечины, желанием которой горела Сергеева ладонь. — Но если вы только захотите, мы сможем быть друг другу полезны, граф, — все так же усмехаясь, Третьяков огладил густую бороду. — Женитесь на моей дочери и дайте ей свою фамилию и титул. Агриппина Васильевна фору даст многим благородным барышням: и воспитана, и одета по моде, и разговор вести умеет. Но главное приданое за ней я дам богатое. Так что вы, милый граф, можете позолотить свой поизносившийся герб, а я уж в приданое дочери Горенки отпишу. — Если бы вы были мне ровней, я бы вызвал вас на дуэль! — голос Сергея срывался от едва сдерживаемой ярости. — Но вы не ровня мне! Вы — негодяй и мерзавец! В ушах звенело оглушительно и жарко, и Сергей только по движению губ мог различить, что все вокруг него что-то говорят. Он развернулся на каблуках и бросился не разбирая дороги к выходу, а потом во двор, к конюшням. Сергей издалека узнал изящный изгиб спины Серого, которого отирал тряпицей конюх, к счастью, не успевший еще снять с него упряжь. Оттолкнув конюха, Сергей одним броском взлетел в седло и хлестнул кожаными поводьями по шее Серого, посылая его в испуганный галоп. *** Серый несся сквозь лес, взрывая подковами схваченный вечерним морозцем снег. — Сережа! — встревоженный голос летел ему вдогонку, быстро приближаясь под дробный стук копыт и свист ветра в ушах. Олег нагнал его, поравнялся, перегнувшись, схватил Серого за повод твердой рукой, вынуждая замедлить бег, а потом и остановиться. В один миг Олег уже оказался рядом, подхватывая Сергея, соскользнувшего с седла, принимая его в свои объятия. — Сережа, ты с ума сошел — так гнать, — он поспешно укутывал его плечи плащом, который Сергей забыл в спешке, уехав, как был — в вечернем фраке. Сергей, судорожно вцепившись в его плечи, приник теснее. — Прошу тебя, поедем ко мне, — Олег, прижав его к себе, успокаивающе перебирал его волосы, говоря вполголоса. — Или позволь мне проводить тебя до имения. Я не могу отпустить тебя одного в таком состоянии. Сергей молчал, уткнувшись пылающим лбом Олегу в плечо, замерзшие в тонких бальных перчатках пальцы бездумно мяли рукава его шинели. — К тебе, — наконец едва слышно произнес Сергей, чувствуя, как кольцо рук на мгновение сжалось крепче вокруг него, а затем разомкнулось. Олег помог ему взобраться на Серого, вскочил в седло сам. Они пустили лошадей шагом и ехали совсем рядом, касаясь друг друга коленями, как и по пути сюда. В синих сумерках за их спинами взметнулся в чернеющее небо и полетел к восходящей луне тоскливый волчий вой.