Кровью на снегу

Он так и не смог уснуть. Олег лежал в своей постели и бездумно смотрел в потолок, теряющийся в тени. Так и не потушенные свечи давно уже прогорели, оставив после себя тонкий запах дыма. Олег не помнил, кто именно произнес эти слова и как они в точности звучали, но смысл был однозначен. Внутри каждого из людей жило свое чудовище под названием ярость, просто кто-то был слишком слаб или труслив, чтобы это чудовище пробудилось, кто-то, напротив, имел достаточно сил, чтобы это чудовище контролировать, а кто-то позволял ему брать верх над разумом. Олег всегда считал, будто у него достаточно сил, чтобы сдержаться, чтобы утихомирить чудовище внутри себя, не дать ему вырваться наружу. Он всегда так думал. Пока это не коснулось Сережи. Будь Третьяков дворянином, дуэль состоялась бы вопреки всем правилам уже сегодня на рассвете. И совсем не факт, что стрелялся бы Сережа, а не сам Олег. Но дворянином Третьяков не был, он был всего лишь нуворишем, практически недоступным для его гнева. Его нельзя вызвать на дуэль: он просто не смог бы принять вызов, даже если бы захотел, а тень этого вызова легла бы на репутацию и Олега, и Сережи просто несмываемым пятном. Он, безродный, забрался слишком высоко, чтобы Олег мог его достать вот так просто, лишить положения в обществе или что-то еще. Нет, Олег мог это сделать, он знал и был даже на «ты» с некоторыми людьми, от чьего слова зависело очень многое, но… Но все эти люди находились в Москве и Петербурге, которые сейчас были так же далеки, как Лондон или Париж, и так же недоступны. Холера, чтобы ее. А чудовище бушевало внутри, больно царапая нутро и требуя отмщения. Никто не имел права так поступать с Сережей, так разговаривать с ним и так унижать его. И выло, не в силах получить желаемое. Олег сел в кровати. Остывший воздух комнаты неприятно коснулся кожи, а пол был и вовсе ледяной. Одевался Олег практически на ощупь: света луны, что лился из окна, было недостаточно. Дом спал. В детстве Олега всегда завораживало чувство, которое возникало у него, когда он оставался единственным бодрствующим в имении, когда он тихо крался по темным коридорам, заглядывал в незапертые комнаты и слушал дыхание спящих. Его однажды, лет в тринадцать, даже выпороли за это. Но Олег и правда не знал, в какой комнате оставили ночевать приехавшую кузину Марьи Ильиничны. Дядя тогда был так зол, словно Олег действительно подглядывал — и даже не за этой глупой светловолосой девчонкой, а сразу за его супругой. Обидно было почти до слез. И Сережа смеялся так, что буквально упал со стула, когда Олег ему об этом шепотом рассказывал. Француз тогда обоих заставил писать очередные бесконечные строчки и почему-то зачитывать Шекспира. Он же француз, так почему Шекспир? Непонятно. Но тогда его «My mistress' eyes are nothing like the sun» буквально вязли на зубах, отчего хотелось плеваться, но больше всего — заменить черную прядь волос на рыжую. «Ее глаза на звезды не похожи…» Потому что глаза Сережи на звезды действительно похожи не были. Они были много лучше. Олег просто не мог запомнить, заучить этот проклятый сонет, и Сережа, низко опустив голову, словно бы читая книжку, тихо суфлировал ему, еле шевеля губами. Француз это знал, он просто не мог не знать, но ничего не говорил. Сейчас Олегу даже казалось, что француз о чем-то догадывался, но предпочитал молчать об этом. И Олег был ему благодарен. Дом спал, даже никого из слуг не было видно. Олег медленно шел по длинному темному коридору, лишенному окон. Эту небольшую галерею, как ее иногда называл Николай, Олег помнил досконально: помнил каждую картину, каждый пейзаж, что висели на светло-серых стенах, и даже то, в каком порядке они висели. Здесь их с Сережей и застали пять лет назад. Олег до сих пор не мог понять, как можно было так увлечься друг другом, что не дотерпеть считанных метров до безопасной спальни, куда никто не смел войти без стука. Но они увлеклись, забылись. Горячо целовались под «Итальянским полднем», когда в галерею вошел Николай. Один, что было хорошо. И плохо, что это был именно он. Олег знал, что Николай ищет способ, как бы от него избавиться. Олега стали интересовать дела имения, их доходы и расходы, сколько накопилось долгов и кому, сколько дохода приносит та или иная деревня. Но в то же время Олег понимал, что отстранять Николая от всех дел было бы безумием и просто глупостью. Будучи неплохим в сущности управленцем, Николай не грозил разорением, с осторожностью относился к наследству рода и старался если не приумножить, то хотя бы сохранить имеющееся у них состояние. Но с чего Николай взял, что Олег собирался выслать его куда подальше, оставалось загадкой — теперь уже точно без ответа. И Николай воспользовался угрозой скандала, что нависла над Олегом и Сережей. Если бы их связь стала достоянием общественности, это было бы началом конца для них обоих. На тайные связи еще могли закрыть глаза. Но если бы это придали огласке… Олег почти не спорил, когда ему настоятельно посоветовали уехать на Кавказ. Жалел только о том, что не смог по-настоящему попрощаться с Сережей. Им просто не давали оставаться наедине, словно бы кто-то из них был девицей на выданье, что могла себя скомпрометировать. Роль дуэньи с нескрываемым злорадством исполнял лично Николай. Олег тогда искренне желал ему смерти. И при этом не смел сделать ничего, что повредило бы репутации. Не своей — Сережи. В доме Разумовских тоже был скандал. Сережа в один момент успел ему сказать, что Алексей Кириллович не желает знать их обоих. Тот гневался, конечно, но едва ли действительно так считал. Наверное, потому Олег и не злился на Алексея Кирилловича, не винил его в их разлуке. В том был виноват Николай и только он. Хотя, возможно, что и они сами. Сережу оставили ночевать в небольшой комнате на другом конце галереи. Свечи возле его кровати еще не успели прогореть до конца, освещая его лицо неверным желтоватым светом. Этот свет путался в его волосах, словно оставляя на них отблески самого настоящего огня. Спал он беспокойно, ворочаясь с боку на бок, словно видел сон — тревожащий его, нехороший сон. Олег стоял некоторое время около кровати, а потом медленно, стараясь не разбудить, лег рядом поверх одеяла и осторожно обнял Сережу за пояс. Тот что-то невнятно выдохнул и приник ближе. — Ты тут, — еле слышно прошептал он. — Рядом. — Я всегда рядом, — произнес Олег и коснулся губами затылка Сережи. — Всегда и до самого конца. — Каким бы он ни был? — Каким бы он ни был. До самого конца. Сережа как-то тяжело вздохнул, прижался спиной к его груди и снова уснул. Какой бы кошмар Сережа ни видел до этого, он его отпустил. Хотя бы на остаток этой ночи. *** Может, это и было большой глупостью, но не присутствовать на охоте они не могли. Причем настаивал на этом именно Сережа. Точнее сказать, когда Олег только обмолвился о том, что можно было никуда не ехать, Сережа посмотрел на него так, словно он предположил, что солнце восходит на севере, а край земли существует. Выехали еще по темноте, чтобы с первыми алыми лучами солнца оказаться в пролеске неподалеку от Волчьей Балки. Олег тогда кивнул уже присутствующему князю Шаховскому, возле чьего коня с лаем метались две русские борзые. Князь коротко кивнул в ответ и бросил непонятный взгляд с нотками сочувствия в сторону Сережи. Что до остальных, то Олег смутно узнавал в них вчерашних гостей Третьякова, но по именам вспомнить так и не смог. Они с Сережей держались чуть в стороне. В отличие от всех остальных присутствующих, Олег взял с собой только одного псаря и всего двух собак. Олег не знал этих собак, не доверял им, а они не слишком доверяли ему, по сути слушаясь только псаря. Если крупный светлый ирландский волкодав еще хоть как-то пошел на контакт и позволил почесать его за ушами, то вторая — сука — лишь оскалилась, когда Олег подошел к ней еще на дворе. На Сережу же рычали обе собаки, не дав ему подойти даже на расстояние в два шага. Собаки Николая были прямо ему под стать. Кто бы сомневался, что последним, словно важнее него из собравшихся никого не было, прибыл Третьяков. Прибыл пышно, шумно, с шестью собаками и двумя псарями. Собаки тут же устроили потасовку, и, пока псари их разнимали, Третьяков подъехал ближе. — Так рад, так рад, — он одновременно обращался ко всем и ни к кому конкретно. — Господа, помните, что мы делаем благое дело! Мы выслеживаем людоедов, что пришли по наши души. Страшной смертью от их зубов погиб наш хороший друг Николай Апполонович, пострадал и сам присутствующий здесь Олег Давидович, — тут Третьяков склонил голову в их с Сережей сторону, — у которого волки прямо при дворе разодрали двух крепостных девок. Он продолжал что-то говорить, но Олег уже не слушал. — Quel dindon, — побормотал в сторону Сережа. Олег с трудом подавил смешок. А ведь и правда, сейчас Третьяков в своей непонятной темной объемной шубе (кто так на охоту собирается?) и ярко-красном девичьем платке, зачем-то обернутом вокруг шеи, больше всего напоминал хорошо откормленного индюка. Сережа был напряжен. Возможно, посторонним это не было заметно: он, как и все, сидел в седле, чуть склонив голову и немного откинувшись назад, сложив руки перед собой, улыбался словам Третьякова, но Олег прекрасно видел, что все это напускное. Сейчас Сережа напоминал ему взведенную пружину, которая в один момент могла распрямиться — и неизвестно, что тогда случится. Наконец, Третьяков замолчал, и они выдвинулись. Охота — это развлечение достаточно специфическое. Как правило, в провинциях охоту любят, потому что это едва ли не единственное доступное развлечение. Пусть охота и обходится достаточно дорого, начиная от содержания собак и заканчивая амуницией и оружием, но это всегда выходит экономнее, чем прием, даже самый скромный, и, чего уж душой кривить, обычно приносит большее удовольствие. Когда-то Олег искренне любил азарт охоты: любил бьющий в лицо ветер, любил, когда мороз больно щипал за щеки, любил непередаваемое чувство погони и торжество победы. Кавказ изменил многое. Исподволь сломал что-то внутри, и ему больше не хотелось гнать Верного вперед, преследуя цель, будь это даже волки-убийцы. В душе словно стоял какой-то блок, сломать который у Олега просто не хватило сил. Зато на лице Сережи отразилось какое-то мрачное торжество, а его губы тронула непонятная улыбка. Так не улыбаются, когда ждут чего-то светлого и радостного. Так устало и словно бы через силу улыбаются, когда чувствуют приближение чего-то… Чего-то, чего Олег не мог сформулировать. Для них, державшихся чуть в стороне от общей группы, путь до места засады пролетел в один миг. Олегу и вовсе показалось, что их движение заняло не более четверти часа, что, разумеется, не могло быть правдой. Солнце, прежде едва показавшееся на горизонте, поднялось уже выше линии деревьев, отчего нетронутый снег вокруг слепил глаза и заставлял щуриться, а руки знатно замерзли даже сквозь перчатки. Кажется, поросенка, совсем маленького, еще молочного, привез именно Третьяков. Олег не уловил тот момент, когда незнакомый псарь вытащил перепуганное животное из мешка и, поглаживая по спине и что-то успокаивающе приговаривая, вынес его на большую поляну, плотно окруженную стволами елей. Вышколенные собаки, прошедшие явно не одну охоту, по команде псарей замолчали, лишь хвосты у них чуть дергались, выдавая нетерпение и предвкушение охоты. Еловые лапы надежно скрывали их от поляны. Лошади еле слышно фыркали. Олег чуть подался вперед и ласково коснулся морды Верного — тот лишь тряхнул головой. Сережа остановил Серого рядом — так близко, что их колени снова коснулись друг друга. Олег поймал его взгляд и улыбнулся одними уголками губ. Сережа, слишком серьезный, никак не отреагировал, лишь сильнее сжал в руках поводья. Олег видел, как побелели его руки, почему-то без надетых перчаток. — Ты в порядке? — еле слышно спросил он. Сережа лишь коротко кивнул, не отрывая напряженного взгляда от псаря, что уже привязывал поросенка к выпирающему из-под снега пню. Позади них послышались тяжелые шаги лошади. Олег выпрямил и без того ровную спину. Внутри все напряглось: даже не оборачиваясь, он точно знал, кто там был. — Ваше Сиятельство, — голос Третьякова едва ли не сочился медом. — Не буду врать, не ждал вас сегодня увидеть. Олег заставил себя улыбнуться и обернулся. Вблизи Третьяков выглядел еще комичнее: шуба явно мешала ему свободно дышать, а ярко-красный платок сбился куда-то в сторону. «Словно рана», — почему-то подумалось Олегу. Третьяков явно ждал ответа. — Мы просто не могли пропустить такое развлечение. И Третьяков, и Олег в изумлении обернулись на Сережу. Тот все так же не сводил взгляда с псаря, все еще возившегося с поросенком. — Мы не могли пропустить такое развлечение, — ровным голосом повторил Сережа. — Это ведь так интересно: обречь на мучительную смерть одно живое существо, чтобы поймать и убить другое. Именно для этого человек и был рожден. Олег понимал, что эти слова ни в коем случае не были адресованы ему, но менее жутко от этого не становилось. Третьяков же, казалось, и вовсе онемел на несколько мгновений. — Так устроен мир, Сергей Алексеевич, — наконец выдавил он. Похоже, его знатно проняло. — Человек — венец природы, выше него только Господь. Это наше право: взять от природы все, что пожелаем. Сережа абсолютно серьезно кивнул. — Я уважаю право сильного, — согласился он. — Но так ли уважаете его вы, Василий Тимофеевич? Примите ли вы его, если вдруг окажетесь по другую сторону? — По другую сторону? — осторожно повторил Третьяков. — Что вы имеете в виду, Сергей Алексеевич? И тут Сережа снова улыбнулся той самой улыбкой, что взволновала Олега. — На месте слабого, конечно. Третьяков ничего не успел ответить: поросенок истошно завизжал. Непонятно, от боли или от страха, но кричал он громко, и от его крика внутри что-то дергалось и так же замирало в необъяснимом ужасе. Приманка готова. Оставалось только ждать волков. Первый из них возник словно из ниоткуда: просто в один момент Олег увидел, как на поляне появилась серая тень, которая осторожно, словно чувствуя засаду, медленно подходила все ближе и ближе к поросенку. Третьяков уже было вскинул ружье, но Сережа одним жестом надавил на его дуло. — Рано, — одними губами произнес он. — Он там не один. И правда, спустя несколько ударов сердца на поляну вышел второй волк, значительно крупнее предыдущего. Олег видел, как низко склонились псы, готовые броситься в атаку, как они скалили зубы, как встала дыбом шерсть на их загривках. Он ни за что бы не вспомнил, кто именно скомандовал к атаке. Просто в один момент все они сорвались с места, вскидывая ружья, а собаки с оглушительным лаем вырвались вперед. У волка, что был ближе, просто не было шансов. Он был мельче и словно бы тоньше, он просто не успел вовремя среагировать. И пока второй волк бросился бежать к темнеющему лесу, в холку первого уже вцепилась чья-то собака. — За ним, — так и не сделавший ни единого выстрела Третьяков пришпорил лошадь, направляя ее в погоню за волком. Сережа не сказал ничего, лишь ниже склонился к шее Серого и бросился следом. Совсем немного от него отставал Олег. Он отставал от них буквально на считанные шаги и никак не мог понять, как умудрился их потерять. Азарт погони застилал глаза: Олег не следил за их следами и ориентировался только по звуку и немного по сбитому с деревьев снегу. Это и сыграло с ним злую шутку: в какой-то момент он явно пропустил их поворот и только спустя несколько минут понял, что больше не слышит ничего, кроме ветра и звуков зимнего леса. Верный недовольно всхрапнул, когда Олег с силой потянул уздцы, принуждая того остановиться, а сам с усилием вслушивался в окружающую его тишину. Он не представлял, куда направились Сережа и Третьяков, где сейчас вспугнутый и, возможно, даже раненый волк. Последний представлял недюжинную опасность: стоило лишь немного зазеваться и пропустить его появление — и можно было прощаться с жизнью. Раненые хищники не оставляли шансов: или ты их, или они тебя. А потом Олег услышал выстрел, а следом за ним — истошный крик. Крик, что был страшнее визга обреченного поросенка. Крик, пробирающий до костей. Только бы не Сережа. Умница Верный, сам бросился в нужную сторону, а Олег вскинул ружье. Благо, в прошлый раз он выстрелить так и не успел. Они нашлись совсем близко: на небольшой прогалине, скрытой все теми же еловыми лапами. Третьяков лежал, опрокинувшись навзничь, а к нему, оскалив пасть, медленно подступал волк. Шерсть его покрывала корка уже успевшей схватиться крови, а глаза налились красным. Сережа стоял чуть в отдалении, руки его, все так же остававшиеся без перчаток, были перемазаны кровью, словно до этого он удерживал волка за шерсть, не давая ему броситься на себя. Сережа тоже увидел Олега, и на лице его промелькнула и тут же исчезла гримаса какого-то… разочарования. Чтобы увидеть все это, Олегу понадобилось лишь несколько мгновений. А потом он выстрелил. Он выстрелил один раз. Со столь близкого расстояния — Третьяков лежал почти под копытами выскочившего на прогалину Верного — промахнуться было просто невозможно. К несчастью, волк успел броситься именно в момент выстрела. Верный истошно заржал, напуганный и близким выстрелом, и последним прыжком животного, и встал на дыбы. Олег, не удержавшись, слетел с седла на твердую промерзлую землю. В глазах на мгновение потемнело, а ногу пронзила острая боль, словно ее прижгли раскаленной кочергой.