Кровью на снегу

Эхо выстрела еще отдавалось затихающим гулом в ушах, глухо вибрируя в туманном безмолвии леса. Зверь поднял острую морду и потянул носом влажный холодный воздух. Сергей почти не дышал, все еще придавленный к земле тяжелыми лапами, чувствуя, как кривые когти впиваются в его плечи. Волк оскалился, сунулся мордой к лицу Сергея, глядя прямо в его глаза своими, мрачно горящими бледным огнем, тихо зарычал и вдруг подался назад. Он медленно отступал, словно нехотя переставляя лапы, и замер в двух шагах от перепачканных землей онемевших от холода ступней Сергея. Жадно глотая воздух, Сергей неловко оперся затекшими руками о ложе из прелой листвы и медленно сел. Перед глазами плыло красное марево, а нестерпимый звон в ушах отдавался во всем теле пульсирующим эхом. Очень медленно Сергей протянул руку к свисающему прямо над его головой искривленному корню, торчащему из покатого склона оврага. Пальцы обвили сухой жилистый отросток и сжались, захватывая крепче. Сергей сглотнул саднящим горлом, запекшиеся искусанные губы выпустили наружу облачко пара от выдоха, смешанного со стоном. Он резко дернулся вверх всем телом, поднимаясь на ноги. Волк не шелохнулся, все так же настороженно следя за ним и скаля желтые клыки. Он не двинулся с места, когда Сергей, цепляясь за корни, неловко перекинулся через край оврага и выбрался на ровную поверхность, только сипло дышал где-то внизу за спиной. Не оглядываясь, Сергей сделал один неуверенный шаг по чахлой траве, припорошенной, словно пеплом, серым мокрым снегом. Второй шаг дался уверенней, а с третьего он перешел на бег. Он снова бежал, торопясь пересечь открытую поляну и вновь нырнуть в спасительные заросли подлеска, за которым — он знал — лежала деревушка Юбак. Он почти добрался до края поляны, когда в молочной дымке за голыми стволами деревьев мелькнула темная высокая фигура, а затем еще одна чуть поодаль, и вскоре они были уже повсюду. Они брели в своих длинных балахонах, скрыв лица низко надвинутыми капюшонами, медленно стекаясь к поляне. Сергей замер на месте, озираясь по сторонам, глядя как неумолимо сжимается их кольцо вокруг него. Голоса их монотонно тянули на низкой ноте, сливаясь в один: — Веди их к свету… Дай им пищу… Прими их… Сергей отступил, пятясь назад, к большому дереву у самой кромки подлеска. Они подходили все ближе, повторяя нараспев: — Веди их к свету… Дай им пищу… Прими их… Лопатки коснулись шершавой мокрой коры, Сергей обессиленно сполз вниз по стволу, привалился к нему спиной и обреченно замер, глядя, как они приближаются, становятся прямо перед ним. Их было двенадцать. Двенадцать ртов повторяли как один эти слова, двенадцать пар ладоней словно склеились в молитвенном жесте, двенадцать одинаковых кулонов с серебряной головой волка остро блестели длинным клыком на темной ткани их балахонов. И когда они расступились, из-за их спин вышел он сам. Волк, пригнувшись к земле, мягко ступая, приблизился, дохнул в лицо Сергею зверем и гарью. Двенадцать фигур теперь опустились на колени, расположившись полукругом перед ним. Широкие капюшоны скрывали их лица, и Сергей видел только двигающиеся губы, с которых слетало: — Веди их к свету. Дай им пищу. Прими их. Темп пения нарастал, затекая в уши горячим потоком, отдавался в голове рокочущим ритмом. Темнота накрывала его волнами, и Сергей, задыхаясь от ее черного ужаса, заметался, ударяясь гудящей головой о ствол дерева, заскреб по земле саднящими пятками. Свет. Ему нужен свет. Он погибнет, если не увидит его еще хотя бы раз. Голоса уже не пели — они почти кричали, требовали ответа. — Веди их к свету! Прими их! Да! Да, он сделает все ради того, чтобы еще раз увидеть свой свет. Сергей медленно закрыл воспаленные глаза и мучительно выдохнул: — Я… принимаю. Внезапно все смолкло. Теперь он слышал только натужное дыхание зверя рядом с лицом. Сергей не видел — он почувствовал, как волк ткнулся носом в разодранную кожу на груди, а потом длинно провел горячим языком по борозде, оставленной его когтями. Сергей задохнулся от боли: словно жидкий огонь прижег рану и, проникая в нее все глубже, растекся по венам жгучей лавой. Он чувствовал, как кожа на груди расходится, оголяя ребра, ощущал вонь горелой плоти. Волк обжигал языком его рану, раздвигая когтями ребра, пока в раскрытой груди не затрепыхалось обнаженное сердце. Тогда холодные клыки коснулись его, надавили, прожигая насквозь болью глубокого укуса. Обреченный крик вырвался из развороченной груди и разлился над туманной поляной, а тысячи хриплых волчьих голосов во всех уголках леса подхватили его и вознесли торжествующий вой к пепельно-серым небесам. …Пальцы судорожно рванули ткань промокшей от пота рубашки, ворот ее с треском разошелся. Ладонь метнулась к обнаженной коже, с силой потерла кривые рубцы шрамов, дугами уходящие с груди на левый бок. Стиснутые в отчаянии зубы прикусили щеку изнутри, и рот тут же наполнился теплой кровью. Сергей со стоном провел по губам рукавом рубашки, опираясь локтем на подушку, приподнялся на постели. Он все еще недоуменно смотрел на длинные алые полосы, оставленные окровавленными губами на белоснежном батисте, когда в дверь тихонько постучали. Вихрастая голова Гаврилы осторожно просунулась в спальню. — Рассвело уж барин, а вы просили разбудить… Ох ты, Господи Святый! — Гаврила ввалился в спальню целиком и затрусил к кровати. — Что ж это вы, Сергей Алексеевич, в крови-то весь? — Щеку во сне прикусил. Поди, не суетись, — отмахнулся Сергей, устало падая обратно на сбитые подушки. — Прикажи Серого седлать немедля. Я сам оденусь. — Да куда ж опять собрались, барин? — запричитал Гаврила. — Будто мало вчерашней охоты — приехали сам на себя не похожий! — Делай что велено! Живо! — раздраженно прикрикнул Сергей и тут же с облегчением услышал, как торопливое шарканье удаляется обратно к двери. Он пролежал еще несколько минут, пытаясь справиться с тошнотой и успокоить гулко бьющееся сердце. Затем быстро оделся и уже через полчаса был в дороге. Он торопился быстрее попасть в Горюхино к Олегу, поэтому свернул с главной дороги и направил Серого вдоль заснеженных полей к южной границе парка Горенок. Саму усадьбу отсюда видно не было — до Сергея лишь долетал приглушенный рокот работающих литейных цехов, да сизый дым висел над белой стеной парковых деревьев. Узкая извилистая дорога отделяла Горенки от редкого подлеска, за которым начинались поля имения Волковых. Сколько Сергей себя помнил, у его отца с дядей Олега шел вечный непримиримый спор о том, чья эта земля. Николай настаивал, что еще дед Сергея, облюбовав это место для расширения парка, самовольно обнес его оградой и присоединил к территории усадьбы. Отец горячился, указывал на имеющиеся у него документы, сохранившиеся еще со времен первых владельцев, но согласия достичь им так и не удавалось. Они откровенно недолюбливали друг друга, однако Олег ежедневно ходил в школу при Горенках, организованную для детей уездного дворянства. Летом того года, когда обоим сравнялось по тринадцать, они часто вместо того, чтобы забивать голову скучной латынью или решать унылые задачи по арифметике целых чисел, выбирались за пределы парка и бежали через подлесок к реке. Их тайное прибежище в каменном гроте парка было раскрыто, и рассвирепевший отец приказал закрыть все входы туда решетками, навесив огромные замки, поэтому в спешном порядке пришлось искать новое место, где они могли бы побыть вдвоем. Это случилось за пару месяцев до отправления на учебу в петербургский Пажеский корпус. Олег также должен был вскоре уехать в свое инженерное училище, и они, предчувствуя скорую разлуку, проводили вместе столько времени, сколько могли. Но в тот день Олег не пришел на их место у реки, и Сергей, встревоженный его внезапным отсутствием, побежал полями к имению Волковых. Обогнув подворье, Сергей пробрался к дому со стороны старого сада и затаился в тени пышного шиповника, который рос прямо под окнами Олеговой спальни. Здесь не было ни души, только вдалеке у черного входа кухни изредка сновали дворовые. Сергей улучил момент, когда кухарка скрылась за дверями, и бросил в окно первого этажа круглый речной камешек. Он остро звякнул о стекло и отскочил вниз, в траву. Ответа не последовало. Сергей бросил второй камешек, затем третий, прислушиваясь к звукам внутри дома, но окно оставалось закрытым — Олега явно в его комнате не было. Тогда Сергей выбрался из своего убежища и, пригибаясь, побежал вдоль желтой стены дома к окну между двумя пилястрами. Это был кабинет Николая, и Сергей знал, что тот часто в наказание за шалости закрывал там Олега, заставляя в назидание учить наизусть отрывки из Священного писания. Он ухватился за жестяной карниз, оттолкнулся ногой от выступающего в кладке стены кирпича и осторожно подтянулся на руках, заглядывая внутрь кабинета. Он сразу увидел темноволосую макушку в кресле у массивного бюро: Олег что-то увлеченно разглядывал в деревянной лакированной шкатулке. Сергей постучал костяшками пальцев в стекло. Олег удивленно вскинул голову и заулыбался, увидев его. Через минуту он уже помогал Сергею взобраться на подоконник и спрыгнуть вниз на паркетный пол кабинета. — Смотри, что я нашел! — Олег тут же потянул его обратно к бюро, как будто для него совсем неудивительно было такое необычное Сережино появление. — Дуэльные. Стволы из букетного дамаска. Дядя чистил их нынче после обеда да убрать забыл. Красивые, правда? Пара пистолетов на подкладке из синего бархата поблескивала вороненой сталью, по рукоятям из черного дерева змеился затейливый орнамент серебряной инкрустации. Сергей провел пальцами по витой гравировке на стволе ближайшего к нему пистолета и спросил: — За что тебя наказали? Олег дернул плечом и вытащил из шкатулки второй пистолет. — Месье Гару нажаловался дяде, что я пропустил три урока французского подряд, — он взвесил оружие в руке и вскинул к плечу, будто собирался сходиться с противником. — А затем подоспел наш математик с похожей жалобой, и… можешь себе представить, что было дальше. — И дядя наказал тебя за это? — Сказал, что до отъезда в училище я больше не выйду из дома, — Олег вскинул руку с пистолетом, целясь в стену напротив. — Он запер меня на оставшиеся два месяца. От Сергея не укрылось, что голос Олега дрогнул на последней фразе. Он стоял, натянутый словно струна; рука, держащая пистолет, заметно подрагивала. Очевидно, здесь была и другая причина, о которой Олег не хотел говорить. Сергей перевел глаза на импровизированную мишень и увидел наконец, куда целился Олег. Портрет изображал Николая Аполлоновича в полный рост в офицерском мундире, украшенном лентой предводителя уездного дворянства. — Что он тебе сказал? — пальцы Сергея коснулись рукава Олеговой рубашки, пробежали вверх и сжали плечо. — Он… — Олег мотнул головой, все так же целясь в портрет. — Он запретил мне видеться с тобой до отъезда. Он сказал, что ты плохо на меня влияешь, подбиваешь на непослушание и… Олег развернулся к нему всем телом и тоже положил руку ему на плечо, опустив ту, что крепко сжимала черную рукоять оружия. — Он много гадкого наговорил о тебе, Сережа, и я непочтительно ответил ему, — горячо заговорил Олег, стискивая его плечо. — Но он не смеет, не имеет права так о тебе отзываться! Он не может запретить нам видеть друг друга! — Мы будем осторожнее и перестанем убегать с уроков, — Сергей отказывался принимать сказанное: не видеть Олега каждый день для него было все равно, что лишиться дневного света. — И тогда дядя твой сменит гнев на милость. — Нет! Он уже все решил и даже приставил к двери кабинета лакея, чтобы сторожил меня, будто преступника! — лицо Олега пылало гневом. — И эти слова, которые он говорил в твой адрес… Будь я взрослым, я бы вызвал его на дуэль! Олег резко развернулся и точным броском руки вновь прицелилися в портрет. Как это получилось, потом не помнил никто из них. Видимо, в нервном возбуждении Олег слишком сильно сжал рукоятку пистолета, невольно нажав на курок. Грохнул выстрел, оглушив обоих. Кабинет заволокло дымом и резкой пороховой гарью. Они все еще стояли, вцепившись друг другу в плечи, когда двери распахнулись и вбежал перепуганный лакей. Он побледнел еще больше, разглядев невольную мишень выстрела и его результат. Прямо над парадной лентой дядиного мундира зияла развороченная по краям круглая дыра от пули, поразившей портрет Николая в самое сердце. Они не разжимали объятий, пока их не оттащили друг от друга под крики прибежавшего на шум Николая и оханье старика Игнатыча, взволнованно суетившегося вокруг. Сергей не слышал, не хотел слышать, что кричал им в гневе Николай — он смотрел только на Олега, который молчал, уставившись в пол. Его губы упрямо сложились в тонкую линию, костяшки пальцев, сжавшихся в кулаки, побелели, но он только мотал головой и не говорил в ответ ни слова. — Извольте, сударь, встать в угол на колени! — исходил злостью Николай, потрясая кулаком рядом с бледным лицом Олега. — И даю вам слово, вы оттуда не выйдете, пока у вас кожа с них не сойдет! Возможно, это прибавит вам мозгов и отвратит от дурной компании! Он схватил Олега за локоть и толкнул в простенок между бюро и книжным шкафом, где на паркете пола белела ситцевая тряпица, усыпанная лущеным горохом. Очевидно, кабинет часто выполнял дисциплинарные функции, раз орудие пыток было постоянно наготове. Олег все так же молча закатал длинные брючины и встал на колени на тряпицу с горохом, держа спину прямо, непокорно вздернув подбородок. Сергей, все это время бессильно сжимающий кулаки, решительно двинулся вперед. Он подошел и опустился на колени рядом с Олегом. Горошины так впивались в голую кожу и болюче перекатывались под коленной чашечкой, что слезы моментально навернулись на глаза. Пальцы его скользнули в ладонь Олега, плечо прислонилось к его плечу. — Ты со мной? — шепнул Олег ему в ухо. — До конца, — твердо ответил Сергей, сжимая его ладонь. Они простояли так до самого вечера — рука в руке, изредка стирая слезы боли со щек друг друга — упрямо отказываясь подниматься с колен, пока из кабинета не выпустят их обоих. Николай, очевидно, озадаченный таким единодушием и опасающийся последствий объяснения с отцом Сергея, послал сообщить о происшедшем в Горенки. Под вечер приехал Гаврила, чтобы увезти молодого барина домой. — До конца, — шепотом повторил Сергей на ухо Олегу, прежде чем его оторвали от него и понесли к выходу: идти сам он уже не мог — колени вспухли и превратились в сплошной фиолетовый синяк. В следующий раз они увиделись только на Рождество, когда оба вернулись домой на каникулы. В последующие несколько лет им ничего другого не оставалось, как довольствоваться короткими счастливыми периодами перерывов в учебе, чтобы снова увидеть друг друга. Они оба учились в Петербурге, но видеться там не было никакой возможности: учебные заведения казарменного типа не предполагали свободных отлучек своих подопечных. Эта вынужденная разлука была невыносима для Сергея настолько, что он даже начал делать то, что ненавидел больше всего в жизни — писать письма. У него эти послания выходили короткими, отрывистыми, полными нетерпения новой встречи и досады на обстоятельства, но в конце всегда и непременно содержащими приписку: «Я скучаю, lumière de mon cœur». В ответ приходили обычно несколько листов, исписанных ровным четким почерком Олега, который рассказывал ему обо всем на свете так подробно, что Сергей, запоминающий эти письма наизусть, мог закрыть глаза и представить себе все до малейших деталей. Но больше всего ему нравилось представлять, что они снова сидят в их с Олегом тайном месте в парковом гроте, прижавшись друг к другу коленями и плечами, а пальцы Олега перебирают его волосы, иногда украдкой соскальзывая под воротник рубашки, посылая приятную дрожь вниз по спине. Сергей всегда знал, что нужен ему только Олег, и мысль эта была для него такой естественной и очевидной, что не требовала никаких доказательств. Они стали близки в тот год, когда обоим сравнялось по шестнадцать. Едва вернувшись домой на Пасхальную неделю, Сергей тайком сорвался в Горюхино, сбежав через один из задних выходов дома. Закат уже стирал дневные краски розовеющим светом на западе, а Сергей бежал через поля, чувствуя, как промокает от вечерней росы одежда, торопясь успеть до полной темноты. Еще больше разросшийся за эти годы куст шиповника спрятал от случайных глаз стремительно распахнувшееся окно и поспешно скрывшегося в нем Сергея. Олег помог ему перебраться в комнату, порывисто прижал к себе и вдруг с изумленным вскриком отстранил снова, когда его тела коснулась холодная влажная ткань. — Ты же мокрый весь! С ума сошел, ведь простынешь. Снимай, — и Олег потянул вверх промокшую рубашку. Сергей помог снять ее через голову, и они застыли, глядя друг другу в глаза. Первым качнулся вперед Сергей — прижался холодными губами к теплой щеке Олега, а потом скользнул ими правее и накрыл ртом его горячие вздрагивающие губы. Олег обхватил его своими большими руками и, неумело отвечая на поцелуй, вжался в него всем телом, дрожа от волнения. — Не отпускай больше, — выдохнул ему в губы Сергей. — Не отпущу, — Олег вернул ему вдох и еще сильнее сжал кольцо рук вокруг него. Тогда он смог сдержать слово и не отпустить Сергея. Пусть только до утра. *** Когда Сергей подъехал к Горюхино знакомым с детства окольным путем через старый сад, низко нависшее небо потемнело еще больше, обещая скорый снегопад. Сергей привязал Серого у коновязи близ конюшен и, никем не замеченный, скользнул в дом через вход кухни. Он знал этот дом достаточно хорошо, чтобы суметь пробраться к спальне Олега, не попавшись никому на глаза. Он не хотел никого видеть, ни с кем говорить — ему только нужно было увидеть Олега и убедиться, что с ним все в порядке после вчерашнего падения на охоте. Олег сидел почти спиной к двери в глубоком кресле у окна и перебирал какие-то бумаги, разложенные на письменном столике рядом. Пострадавшая нога покоилась на низенькой скамеечке с подложенной для мягкости подушкой-валиком. Сергей тихо затворил за собой дверь спальни и подошел ближе. Олег, уловивший движение позади, обернулся. — Сережа! Почему никто о твоем приезде не доложил? — Потому что меня никто не видел, — Сергей быстро пересек комнату и опустился на колени рядом с креслом, крепко сжимая ладонь Олега в своей. — Будем считать, я здесь инкогнито. Как ты себя чувствуешь, свет мой? Олег смотрел на него, лаская взглядом каждую черточку лица, а потом перегнулся через подлокотник кресла, притянул к себе его голову и поцеловал — жадно, горячо, отчаянно. Сергей ответил на этот поцелуй, запутавшись пальцами в его темных волосах, проклиная разделяющий их подлокотник, больно впивающийся в грудь. — Пустяки: всего лишь растяжение и небольшой ушиб. Но как я испугался за тебя вчера, Сережа, — пробормотал Олег ему в волосы, прижимая к плечу его голову. — Сначала когда потерял тебя из виду, а потом когда услышал этот жуткий крик. Ну, а когда стрелял в волка, не думал ни о чем, кроме того, как отвести от тебя опасность. — Не в того зверя ты стрелял, — Сергей отстранился и, поднявшись на ноги, одним движением плеча скинул плащ на пол. — Настоящее животное, к сожалению, смерти избежало. Олег нахмурился и согласно кивнул. — Третьяков — низкий человек, негодяй, не имеющий понятия о чести. Я понимаю, почему ты так ненавидишь его. — Нет, свет мой, ты не понимаешь, — Сергей прислонился к подоконнику прямо напротив кресла Олега и, сложив руки на груди, продолжил: — Ну так я расскажу тебе, что произошло на самом деле. Этих животных, которые обманули моего несчастного полоумного брата, было трое. — И кто же этот третий? — удивленно спросил Олег. — Его Сиятельство князь Юсупов. Ты, верно, помнишь, как часто заезжал он к моему батюшке посмотреть его коллекции картин да библиотеку. Благородный родовитый князь на деле оказался обыкновенным шулером и бесчестным ублюдком. — Сережа, ты обвиняешь в карточном шулерстве двух дворян из знатных родов, — Олег смотрел на него в замешательстве. — Ты знаешь, что я верю тебе больше, чем себе. Но мне странно это. Могу допустить, что Третьяков гнался за выгодой, не чураясь средств. Но мой дядя и князь Юсупов далеко не бедны. Какая цель была у них? — О, поверь мне, цель была, — горько усмехнулся Сергей. — И они не сомневались в успехе своего гнусного предприятия. Более того: они были так в нем уверены, что даже документы о передаче усадьбы им подготовили заранее и сели за карточный стол они уже с ними в кармане. Кирилл опомниться не успел, как эти бумаги сунули ему под нос тот час же, как только он вскрылся проигрышной комбинацией. Они знали, что делают, и уже давно поделили между собой Горенки. — Но зачем? — недоуменно развел руками Олег. — Не понимаю. — Как только они упекли Кирилла в монастырь, где он и скончался год спустя, окончательно потеряв рассудок, то тут же принялись за работу. Юсупов вывез к себе в Архангельское отцовскую библиотеку да художественные коллекции из галереи, которые он так жаждал еще при его жизни да не мог заполучить. Сама усадьба ему была не нужна, поэтому он продал свою долю твоему дяде и Третьякову. А уж они постарались там на славу. Да и многолетняя тяжба за землю решилась в пользу Николая Волкова. Ты знаешь, что теперь южная часть парка, примыкающая к полям Волковых, тоже принадлежит тебе? Олег вздрогнул всем телом. — Не говори так! Боже, Сережа, я не могу этого слышать! Это дикость какая-то: твоя земля, твой дом теперь принадлежат Волковым, украденные шулерами, среди которых был и мой дядя, — Олег прикрыл ладонью лоб, с силой сжимая пальцами виски. — Николай оформил свою часть Горенок на сына, на Ваню, поэтому я владельцем являюсь лишь номинально, пока опекунствую над ним до его совершеннолетия. Дядя, видимо, отлично знал, что, будь новая собственность единолично моей, я немедленно передал бы тебе все права на твое же имущество обратно. Сергей помолчал немного, а затем решительно оттолкнулся от подоконника и шагнул к Олегу. — Вот что: тебе надо отдыхать, чтобы быстрее восстановиться. А я буду приезжать к тебе каждый день. Договорились? — Сережа, не говори со мной как с больным стариком, — запротестовал Олег. — Нога уже почти прошла, пустяки. Я хочу выезжать с тобой. Сергей резко подался к нему, опираясь руками на подлокотники его кресла. — Послушай меня, свет мой, — они смотрели друг другу в глаза и Сергей постарался вложить в свои слова весь дар убеждения, которым обладал. — Ты должен обещать мне, что не будешь ездить верхом и дашь ноге время зажить. Что ты вообще не будешь покидать имение в ближайшие дни. Это важно, понимаешь? — Почему? — Волки. Они будут теперь еще беспощадней. Мы, похоже, только раздразнили зверя, и теперь он будет мстить. Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось. — А как же ты? — Со мной ничего не случится, не волнуйся, — Сергей легко коснулся его губ своими. — До завтра, свет мой. Редкие крупные снежинки уже срывались со свинцового неба, когда Сергей отъезжал от Горюхино. Серый фыркал, сдувая горячим дыханием все чаще падающий снег, норовящий забиться в ноздри. Когда Сергей добрался до границы усадебного парка, начался настоящий снегопад. Белое мельтешение снежных мушек размыло очертания деревьев, слило в одно сплошное призрачное марево небо и землю, даже солнце померкло, погружая округу во мглу. Сергей остановил Серого у самой парковой изгороди и чуть заметно кивнул головой — это было сейчас как нельзя кстати.