Кровью на снегу

Время тянулось невыносимо медленно, совсем как в далеком, почти забытом детстве, когда из-за простуды нельзя подниматься с постели и только и можно, что строго следовать всем указаниям взрослых. Олег всегда ненавидел болеть. В эти дни ему особенно хотелось куда-то бежать, куда-то спешить, что-то делать. В такие дни ему всегда запрещали видеться с Сережей, справедливо полагая, что вместе они обязательно что-нибудь учудят, не в силах усидеть на месте. И нельзя сказать, что это было неправдой. Но болеть во взрослом возрасте было еще невыносимее. Господь хранил Олега на протяжении всех этих лет, что он провел на Кавказе: всего одно ранение, почти случайное, оставившее после себя только россыпь мелких шрамов на груди, не приковавшее его к постели. Олегу невероятно повезло. И на этой проклятой охоте он всего лишь подвернул ногу. Не сломал, не попал в когти и клыки раненого волка — всего лишь неудачно упал с Верного. Что-то там, наверху, его хранило. Первые два дня он буквально провел в постели, не в силах встать и даже прикоснуться к щиколотке, не испытывая боли. Только к вечеру третьего дня Олег все же смог не просто сесть, но даже опустить ноги на пол и попробовать встать. Хватило его не более чем на несколько минут, но он смог. Вынужденная неподвижность давила на него, заставляла нервничать и повышать голос даже на Игнатыча, не говоря уже об остальной обслуге. Успокаивало только присутствие Сережи. Самый первый день тот просидел около его постели, негромко читая ему «Корсара». Иногда он останавливался и со смехом вспоминал, как они сами много лет назад играли, то и дело споря, кому на этот раз быть Конрадом, а кому — османским пашой. Олег лишь слабо улыбался в ответ. Это был чудесный день, когда Сережа не отходил от него ни на шаг. На следующий день он появился только перед самым обедом, поел сам и убедил Олега, что не стоит отказываться от десерта из моченых яблок, рассказал, что по утрам просто невероятно холодно, как и должно быть перед Крещением, и вскоре уехал, оговорившись срочными делами в Чернолесово. Чтобы появиться уже на следующий день почти перед самой темнотой на какой-то час. Олег не считал, ни в коем случае. Он не считал часы, что не было Сережи — не считал даже в тот бесконечный день, когда он появился в Горюхино буквально на пятнадцать минут, коротко коснулся губами его щеки и так же спешно уехал. От его одежды еле слышно пахло таким знакомым и одновременно почти забытым запахом. Похоже пахло там, в горах — от орудийной прислуги. Думать об этом не хотелось. Игнатыч долго мялся на пороге прежде, чем войти. Олег не стал даже поднимать головы от книги: ее он уже давно не читал, лишь бездумно скользил взглядом по строчкам и изредка переворачивал страницы. Уже давно миновало время обеда, дважды уже порывались подать чай, а Сережи все еще не было. И Олег не имел ни малейшего понятия, что он задумал. Но намного хуже было другое. Олег никак не мог ему помочь. Да, он уже был в силах опираться на ногу и даже медленно передвигаться по дому, а Игнатыч нашел где-то ему удобную трость, на которую Олег нередко наваливался всем весом, но не более того. Игнатыч все так же стоял на пороге. В руках он держал какие-то бумаги, но Олег справедливо полагал, что они были лишь поводом. — Говори, — негромко скомандовал он, переворачивая страницу. Только сейчас он вообще понял, что все это время пытался читать Шекспира, причем в переводе на французский. Игнатыч быстро облизнул губы, а Олег наконец-то поднял голову. Игнатыч выглядел откровенно плохо, словно резко сдал за эту неполную неделю. Плечи округлились, а в глазах появилось какое-то затравленное выражение, которого Олег никогда прежде не видел. — Тут с Чернолесово приезжали, — неуверенно произнес Игнатыч, сминая в руках бумаги. — Сергея Алексеевича искали. Видимо, срочно понадобился, раз решились всего втроем почти по темноте ехать. Даже этих серых тварей не побоялись. — Ты сказал им, что графа сегодня еще не было? — оборвал его Олег. Все эти истории о том, что волки якобы теперь свободно бродят по всей округе, он уже слышал не раз и не два, и они, истории, его уже порядком утомили. Верилось в них мало: будь эти россказни правдой хоть отчасти, Сережа бы не смог так часто приезжать, и уж точно — в темное время. Игнатыч сглотнул. — Сказал, барин, как не сказать-то, — осторожно ответил он. — Только вот его мужики ответили, что Сергей Алексеевич еще поутру, как только рассвело, сюда выехать изволил, — и поспешно добавил, когда Олег резко вскинул голову. — Погодите, барин, волноваться. Я тут вам мысль одну скажу. Игнатыч на мгновение замолчал, словно раздумывая. — Лукавит Сергей Алексеевич, — наконец выдал он. — Я порасспрашивал мужиков его. Говорят, его светлость изволит каждый день еще засветло к вам выезжать. И возвращается уже к ночи ближе. А ведь у нас он только обедать изволит, и то не каждый день. Я вот что разумею… — Пошел прочь. Голос Олега был ровным, почти лишенным эмоций. В этот момент он чувствовал только одно: бесконечную усталость. Ноющая боль в ноге и почти бессонная прошлая ночь навалились как-то в один момент. Единственное, чего ему хотелось, это лечь в постель и наконец-то уснуть. — Олег Давидович… — Я сказал: пошел прочь! Игнатыч непонятно каким чудом успел пригнуться, и томик Шекспира глухо ударился в стену. — Пошел прочь, — повторил Олег. *** — Ты должен мне все объяснить. Лицо Сережи осталось все таким же невозмутимым, лишь рука с бокалом чуть дрогнула. Они сидели в малой столовой. Стол был сервирован на двоих, только вот блюдо с бифштексом давно уже остыло, тогда как штоф с виски стремительно пустел. — Что ты имеешь в виду, lumière de mon cœur? — слишком равнодушно, чтобы это было правдой, в итоге спросил Сережа. — Прости, вчера приехать не получилось: наконец привезли из Москвы нужные бумаги — работал с ними весь день и… — Тебя твои мужики искали, — перебил его Олег. — Приезжали вчера по вечеру. Сказали, что ты с самого утра ко мне уехал. И позавчера. И за день до этого тоже. Сережа ничего не ответил. Медленно сделал глоток — Олег проследил взглядом, как дергается его кадык — и так же медленно поставил бокал на стол. Олег не торопил, лишь молча пододвинул к нему ближе тарелку с мелко порезанным мясом. Сережа так же молча взял кусочек. Сколько Олег себя помнил, в углу столовой стояли большие часы, подаренные еще прадедушке послом из Австрии, чьего имени Олег уже благополучно не помнил. В детстве он мог долго любоваться работой механизма, завороженный движущимися шестеренками и почти оглушенный тиканьем, эхом разносившимся по всей столовой. И сейчас, в эту самую минуту, Олег словно вернулся в то время, завороженный тиканьем часов. Единственным звуком, нарушающим эту тишину. — Если я… — Сережа на мгновение замялся, но потом продолжил: — Если я попрошу просто мне поверить и подождать еще немного? Олег подался вперед. Стул под ним протяжно заскрипел. Сережа покорно позволил ему забрать свой бокал и лишь поднял разом потяжелевший и серьезный взгляд. Они оба понимали, что сейчас от ответа Олега зависело многое. Зависело практически все. Наконец, спустя долгие даже для него секунды, Олег мягко улыбнулся. — Ты же знаешь, — тихо произнес он. — Ты же знаешь, что я всегда дам тебе столько времени, сколько тебе понадобится. Сережа медленно закрыл глаза. — Спасибо, — одними губами произнес он. Олег в ответ лишь пожал его ледяные пальцы. Он правда был готов дать Сереже столько времени, сколько ему могло понадобиться. Ждать ответов на свои вопросы и, если получится, помочь. Что бы Сережа ни задумал. Сколько бы это ни заняло времени. День, два. Неделю или месяц. Даже если годы. Третьяков нагрянул неожиданно спустя два дня. До Олега доходили слухи, что после той охоты Третьяков практически помешался. Почти не покидал дом, даже на крыльцо выходил с опаской, а уж если и вынужден был куда-то выехать, то брал с собой не меньше пяти здоровенных мужиков. Олег не слишком понимал, как ему это поможет, если истории об огромной стае волков правдивы, но чем бы дитя ни тешилось… Если Третьякову так спокойнее, то и Олегу глубоко наплевать. Но чего он точно не ожидал, так это того, что Третьяков явится к нему лично. Выглядел он неважно: словно бы резко похудел, осунулся, только щеки горели каким-то совершенно лихорадочным румянцем. Усидеть на месте он не мог — так и ходил перед Олегом взад-вперед, насколько позволял не слишком просторный кабинет. — Василий Тимофеевич, — Олег устало коснулся пальцами переносицы. — Я не слишком понимаю, чего вы от меня сейчас хотите. День выдался воистину суматошным: наконец-то начали приходить бумаги из Москвы, сам Олег успел написать одно очень и очень важное письмо, а вот Сережа у него так и не появился. А тут еще и Третьяков, вытребовавший встречу и несший настоящую околесицу, которую сам Олег слушал откровенно вполуха. — Олег Давидович, — Третьяков всплеснул руками, словно актер на сцене. — Олег Давидович, ну как же так, — он резко понизил голос. — До меня дошли слухи, что вы продолжаете… продолжаете… Третьяков замялся. Олегу на одно мгновение даже стало любопытно. — Слухи? — повторил он вкрадчиво. Третьяков послушно закивал. — Все верно, Ваше Сиятельство. Слухи, что вы продолжаете видеться, — он перешел практически на шепот, — с Разумовским. Да чтоб ему пусто было. — С Сергеем Алексеевичем, — его имя Олег выделил голосом, — я продолжаю видеться и буду это делать так часто, как мне этого захочется. И вас, Василий Тимофеевич, это никак не будет касаться. Но Третьяков замотал головой так, что его куцая борода затряслась. — Вы же были там, Олег Давидович. На этой Господом проклятой поляне, с этим… с этим зверем. Вы видели кровь на руках Разумовского. Видели, как он… как он понукал волка, убеждал его напасть на меня. Олег прикрыл глаза. Это было уже просто настолько смешно и нелепо, что сил не оставалось. — Вы бредите, Василий Тимофеевич. Мой вам совет: поезжайте домой и пригласите лекаря. — Я не брежу! От крика Третьякова, казалось, зазвенели стекла. Олег так же медленно открыл глаза. Третьяков стоял, сжав кулаки и тяжело дыша, словно после долгого бега. — Я не брежу, — повторил он уже значительно тише, словно и сам испугался своего недавнего порыва. — Я не брежу, Олег Давидович. А ваш Разумовский… Он чудовище. Он зверь. Вы не понимаете, кого пригрели на своей груди и… Но Олег не стал дальше слушать. — Проваливайте, Василий Тимофеевич, — почти добродушно улыбнулся он. — И позовите лекаря. Возможно, у вас есть шансы вернуть себе ясный разум. Третьяков все так же стоял перед ним, то краснея, то бледнея. Он явно что-то порывался сказать, но сдерживал себя из последних сил. — Разумовский — самое настоящее чудовище, — свистящим шепотом произнес он. — Вы просто не понимаете саму суть вещей. А когда это поймете, Олег Давидович, будет слишком поздно. Этот зверь сожрет вас, как… Олег одним движением оттолкнулся от стола, о который опирался все это время, и в два шага преодолел разделяющее их расстояние. От злости он даже позабыл про дергающую ногу боль — важным было только рычание, что клокотало где-то высоко в горле, и желание ударить обидчика как можно сильнее. Третьяков это тоже понял. Олег чувствовал горький запах его пота, видел судорожно бьющуюся жилку на виске. Третьяков боялся. Возможно, даже сильнее, чем боялся до этого. И этот страх рождал в нем именно Олег. — Даже если он и чудовище, — тихо, почти на грани слышимости произнес Олег, — то он мое чудовище. И никогда не причинит мне вреда. А что до тебя, — он окинул Третьякова быстрым взглядом, — то ты просто жалок. Мелкий человечишка, не представляющий из себя ровным счетом ничего. Ослепленный алчностью, способный на самые низкие поступки. Отвратительный, мерзкий кусок… Договорить он не успел. После быстрого, но громкого стука дверь открылась и в кабинет ворвался запыхавшийся Ваня. Он уже бросился было к Олегу, но, увидев Третьякова, ойкнул и замер в нерешительности. — Прошу прощения, — звенящим голосом произнес он. — Я думал, что ты один. Олег мягко улыбнулся и отошел к столу, тяжело опираясь на столешницу и вытягивая больную ногу. — Ничего страшного, Василий Тимофеевич уже уходит, — и, демонстративно перейдя на русский, хоть и не сомневаясь, что тот прекрасно понимал и английский: — Вам пора. Темнеет скоро. А в темноте… мало ли кого встретите. Страх Третьякова в один момент сменился на злость. Он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но, поймав тяжелый взгляд Олега и правильно его растолковав, счел за лучшее удалиться. Олег отошел к окну. Во двор Третьяков вышел достаточно скоро, всего через пару минут. Даже не запахнувший шубу, в сбившейся на затылок шапке отсюда он казался маленьким и смешным. Третьяков сел в сани, грубо оттолкнув бросившегося ему помогать мужика в высокой шапке из овчины. Олег не слышал, но был абсолютно уверен, что не сказать что-то мерзкое Третьяков не мог. Он проследил взглядом покидающие двор сани, несколько секунд задумчиво смотрел им вслед, а потом все же перевел взгляд на Ваню. Тот уже успел забраться в высокое отцовское кресло — Олег все еще не мог по-настоящему назвать кабинет своим — и сейчас сидел чуть покачивая ногами. — Прости, я правда думал, что ты один, — повторил Ваня, преданно смотря на Олега. — Мне сказали, что ты меня хотел видеть. Олег в ответ лишь кивнул. — Помнишь, я обещал, что постараюсь устроить тебе дальнейшее обучение? Ваня как-то сжался и опасливо кивнул. — Если не получилось, — чуть дрогнувшим голосом произнес он, — то ничего страшного. У меня еще есть несколько лет, можно продолжать учиться дома и… Олег с улыбкой поднял ладонь, обрывая Ваню на полуслове. — Его зовут Серпухов Владимир Петрович. Он мой старый друг и уже давно задолжал мне одну услугу. Он позаботится о тебе, поможет с обустройством в Москве, если ты вдруг не захочешь… — он на мгновение замялся. — Я понимаю, что ты можешь не захотеть возвращаться сюда некоторое время. Когда мне сообщили о смерти отца, я очень долго не ходил на ту половину дома, где он жил. Поэтому, если ты захочешь, то Владимир приютит тебя и на время каникул. А потом, когда найдешь в себе силы, ты всегда сможешь вернуться в Горюхино и… Договорить Олег не успел. Ваня в одну секунду спрыгнул с кресла и бросился к нему, крепко обнимая за пояс. Олег помедлил всего одно мгновение, а потом опустил руку на его волосы, осторожно гладя по голове. Они оба делали вид, что Ваня ни в коем случае не плакал. *** От грохота далекого взрыва зазвенели стекла в столовой. Олег и сам не помнил, как в одно мгновение оказался на ногах около окна. Со стороны Горенок валил тяжелый черный дым, в котором мелькали кроваво-красные искры пламени. Олег даже представить себе не мог, как должно полыхать, чтобы зарево пожара было видно даже здесь, так далеко от поместья. Стекла вздрогнули от еще одного взрыва, даже более сильного, и небеса на мгновение словно окрасились в красный. А дальше Олег бросился бежать. Он слышал, как вслед ему что-то кричал вездесущий Игнатыч, как плакали девчонки с кухни. Встречные дворовые лишь отшатнулись в сторону, освобождая ему дорогу. Верный переминался в конюшнях. Его не так давно выводил гулять Федя-форейтор и еще не успел расседлать. Во время сражения случались моменты, когда Олега словно что-то вело, и вело в правильном направлении. В эти моменты он совершенно точно знал, как и куда двигаться, словно предчувствовал засады горцев, безошибочно угадывал безопасные места. Это не раз и не два спасало ему жизнь. Сейчас Олега вело ровно то же самое чувство. В седло он вскочил в одно мгновение, Верный сорвался с места еще быстрее. Дворовые только и успели, что броситься врассыпную, спасаясь от копыт Верного. Ветер больно хлестал в лицо, мороз больно щипал шею, а в голове Олега билась лишь одна мысль. «Только бы успеть». Он сам не мог объяснить, куда успеть, к кому он так спешил. Понимал только, что едет именно к Горенкам, а не в Чернолесово. Сережа вчера клялся, что весь день проведет дома, что у него накопилось слишком много дел, но… Но Олег слишком давно и слишком хорошо его знал. Сережа непременно должен был быть там, где больше всего дыма и огня. Перевернутые сани Третьякова он увидел в считанных сотнях метров до поворота в Горенки. Здесь дорога огибала небольшой холм, пряча деревню от посторонних глаз, а узкую дорогу, на которой не могли бы разъехаться две груженные крестьянские телеги, нередко то затапливала весной ближайшая речушка, то заваливало снегом так, что не каждая лошадь могла проехать. Разумовский-старший иногда шутил, будто все дело в том, что не стоит в такую погоду ездить по гостям, но всегда посылал мужиков, чтобы те дорогу очистили. Сейчас поперек дороги лежали развороченные сани. Олег окинул быстрым взглядом сломанную оглоблю, порванные вожжи и раскуроченное нутро. На снегу темными пятнами выделялись шкуры, что до этого покрывали дно саней, две когда-то мягкие подушки, покрытые красным бархатом, валялись распотрошенные дальше, почти теряясь в темноте. И огромное количество следов. Волчьих следов. Глубоких и больших, какие могли оставить только очень крупные волки — не чета всем тем, на которых они охотились какую-то неделю назад. Верный в страхе всхрапнул и попятился назад. Олег ласково коснулся его морды. Рука его чуть дрожала. — Все будет хорошо, — тихо пообещал он больше самому себе, чем Верному. — Идем. Давай, вперед. Верный нехотя сделал несколько шагов. Ступил с дороги, глубоко проваливаясь в снег, и медленно направился вперед, к темнеющему лесу. Волки обычно кусали за ноги, заставляя свою жертву упасть, а потом вцеплялись в беззащитное горло… У этого молодого парня была растерзана грудная клетка. Подступающая темнота скрывала детали, да и сам Олег не спешил рассмотреть мертвого во всех подробностях. Он видел лишь темное пятно крови, покрывающее его тело, разорванный почти в клочья тулуп да чуть подтаявший черный снег под ним. Черный след тянулся на несколько метров, словно парень еще пытался ползти несколько шагов, уходя от неминуемой смерти. Олег видел движение там, впереди. Видел знакомую высокую фигуру. Видел словно бы огромный мешок, бесформенную кучу у его ног: шуба всегда словно бы «съедала» любую фигуру, лишала ее человеческого облика, делая ее обладателя похожим на зверя. Сережа склонился ниже и коснулся тела у своих ног. Верный всхрапнул. Олег лишь чуть натянул поводья и медленно спешился. Тишину нарушал только громкий треск пожара и скрип снега под ногами. Шуба Третьякова была черной от крови. Олег не смотрел на раны, что покрывали его тело, не смотрел в его мертвые пустые глаза. Он не сводил взгляда с ладоней Сережи — таких же темных от покрывавшей их крови. Он остановился в полушаге от него, сразу за спиной. Перевел дыхание, все же взглянув в мертвое лицо Третьякова с навечно застывшей на ней гримасой ужаса. А потом медленно положил руку на плечо Сережи. Из-за дерева медленно вышел волк. Действительно огромный, темный и с желтыми глазами. Снег скрипел под его весом, когда он подходил, так же медленно и уверенно, как подходят к хозяевам очень крупные собаки, уверенные в своих силах и верные лишь одному живому существу. Сережа обнял присевшего перед ним волка, вцепился в шерсть на его шее и что-то тихо выдохнул. Так они и замерли на несколько бесконечно долгих ударов сердца. А потом Сережа медленно поднялся на ноги, скользнул рукой по шерсти волка и, не оборачиваясь, тихо спросил: — Я должен тебе что-то объяснять?