Кровью на снегу

Графство Жеводан, марта 18 дня, 1828

Я скучаю, lumière de mon cœur. Мне так невыразимо, невозможно тебя не хватает, что я даже пишу тебе письма. Тебе ли не знать, как я ненавижу их писать. И мог ли ты когда-нибудь представить, что для меня это занятие станет ежедневным? Те жалкие записки в пять-шесть торопливых фраз, что я слал тебе во время нашей учебы в Петербурге, были только уловкой. Ведь я знал, что на мои короткие послания ты ответишь тремя листами, исписанными четким уверенным почерком, таким, как ты сам. А вот завитки моих вензелей понимал, наверное, ты один. Скорее угадывал по наитию, что я там написал. Теперь же листы исписываю я. Но даже версты фраз, сотни лье слов, которыми я покрываю каждый лист, адресованный тебе, не могут сократить расстояние, что лежит между нами. Но я все равно пишу тебе эти письма. Пишу и не отправляю. Мне некуда их отправлять. Ничего не знаю о тебе, кроме того, что ты на Кавказе. На этой проклятой войне в диком краю у подножья грозных гор. Но я знаю, что ты жив. Будь иначе, я бы почувствовал это. Непременно почувствовал бы. Потому что тогда тот свет, который все еще озаряет темноту в моем сердце, угас бы совсем. А он пока теплится в моей груди робкой, слабой искоркой. Вот уже три года здесь, на чужой земле, я только и живу, что этими неотправленными письмами к тебе и памятью в сердце. Память — странная штука, свет мой. Сколько бесполезных, мелких или больших вещей, событий, мы держим в голове, полагая их очень важными и нужными. Но те, наполняющие нас до ощущения, что мы все еще живы, приходят внезапно. Они прячутся в уголках нашего сознания, таятся в закоулках наших душ. Их словно нет, мы даже не подозреваем о них внутри нас. Но достаточно звука, образа, запаха и они воскресают, проносятся вспышкой в голове, бьют в грудь навылет. Вот и сейчас вдыхаю слабый, почти не сохранившийся запах сухих лепестков, и меня словно уносит на годы назад, в ту далекую ночь позднего мая. Тогда шиповник, что рос под окном твоей спальни, пах так одуряюще-сладко, с едва различимой горчащей ноткой. Ты не отпустил меня в ту ночь, а я так не хотел, чтобы отпускал. Ты всегда угадывал мои желания, даже еще до того как я сам понимал, что мне необходимо. С тех пор аромат шиповника всегда возвращает меня туда, где мне хочется находиться больше всего на свете: в твои объятия. Когда мои губы становились на вкус как твои, кожа моя горела от жара твоей. Когда я в твоих руках делался таким слабым, но никогда еще не был сильнее, чем в эти минуты. Когда нам казалось, что до рассвета еще далеко, но он наступил так безжалостно быстро, снова разделив нас с тобой. Ты спросишь, как же теперь, в холодном марте, у меня оказался цветок шиповника? Это тот самый, что принес мне ты, свет мой. Откуда ты только достал его тогда? Помнишь? Там, в Петербурге, когда мы сбежали ото всех на ничтожно малых два часа? Ты нес его на груди, под шинелью, исцарапанной рукой протянул мне на ладони веточку с измятыми цветами. И я понял, что ты тоже помнишь ту далекую майскую ночь. Представь, я сохранил эту увядшую веточку, вложив ее в томик сонетов Шекспира, что ты подарил мне когда-то. Не буду тебе рассказывать, в какой спешке и смятении я покидал Россию после того, что случилось. Но этот маленький потертый томик первым лег на дно моего дорожного сундука. Спустя месяцы, уже во Франции, перебирая то немногое, что привез с собой, я вдруг нашел эту цветочную закладку-памятку между страниц на тридцать шестом сонете, и в строфах его мне почудился невозможный, почти мистический смысл: …Как осужденный, права я лишен Тебя при всех открыто узнавать, И ты принять не можешь мой поклон, Чтоб не легла на честь твою печать… Возможно ли, что два с половиной века назад Уильям уже знал о нас? Возможно ли, что этот засохший цветок еще берег аромат тех коротких, как всегда украденных у судьбы часов с тобой? Я был неосторожен, увы, и сухие тонкие лепестки рассыпались в прах в моих пальцах. Ты, мой свет, быть может, упрекнешь меня в излишней мнительности, но я усмотрел в том недобрый знак. И вдруг мне вспомнилось, как прошлой весной, прогуливаясь по парку в окрестностях Тулузы, мы с месье Гару нашли цветущий куст шиповника. Мне показалось, что он был совсем как тот, в саду твоей усадьбы. Но месье Гару объяснил мне, что это rosa lupulina — волчья роза. Он сорвал всего один крупный цветок с красноватыми прожилками на пепельно-розовых лепестках, вложил его в мою ладонь и, подняв ее к самому моему лицу, заставил вдохнуть аромат. Волчья роза пахла тревожно-приторно, резко, отдавая чем-то горелым, если такое возможно для нежного цветка. Совсем как те запахи из моих снов. Да, мне снова начали сниться те жуткие сны. Порой мне кажется, что они сведут меня с ума. Особенно сейчас, когда рядом нет тебя, чтобы оградить, уберечь меня от них. Нет рядом моего света, чтобы освещать мою тьму. Но знаешь, месье Гару подолгу говорит со мной. Он многое уже объяснил мне про мои ночные видения и страхи. И вот теперь, когда я третьего дня оставил Тулузу и прибыл по его просьбе в графство Жеводан, он обещает, что совсем скоро мне откроется истина и темно больше не будет. Ну, а я сделаю все, приму что угодно, только бы сердце мое снова увидело свет. Ведь светом его всегда был ты. С.