Ревность — двигатель прогресса

Вот и причина всех его проблем. Источник, корень зла. Человек, сложивший руки в молитве о прощении. Как и было задумано, он молится своим разгневавшимся Богам — Уиллу и Ганнибалу. Ганнибал, незаметно для других людей на месте преступления, смотрит на жертву свысока. В его взгляде прячется презрение и безжалостность. Он — Бог, играющий с жизнью недостойных. Они, в свою очередь, глупые свиньи, которыми Лектер с удовольствием тешится, решая кого убить, а кого помиловать, кому страдать, а кому существовать спокойно. Подобно высшему существу, он может позволить себе самое жестокое и приятное удовольствие — наблюдение. Его сущность насыщена страданиями, она питается гримасами ужаса. Разве Бог сострадает грешникам? Лектер — нет. Подарок, приподнесённый Уиллу — единственному человеку, имеющему большое влияние на него — человек, к которому Ганнибал заставил его ревновать. По задумке Лектера, Грэм испытает первобытное наслаждение, инстинктивно полученное от предков, что торжествовали, убивая. Вот и сейчас праздный огонь в глазах Уилла и Ганнибала демонстрировал настоящее положение уже умершего человека. Человека, чья душа, по легенде ещё не покинула царство земное. Для освобождения ему следует выполнить свой долг, который достался ему от Лектера: его Боги будут благосклонны только в том случае, если жертва выполнит свою единственную высокопоставленную функцию — выпросит прощения у Грэма, донесет весь посыл до него, воссоединит их, как пазл. Их любовь настолько первозданна, что жестока. Она совершенна в своей жестокости. Они способны целовать губы, будто избивать друг друга до крови. Притягивать в объятья так сильно, что рёбра, кажется, треснут и раскрошатся в пепел. Неотрывно касаться их тел, пока удар о острые скалы не разделит их бушующим морем. На лице трупа выражались бесконечная покорность и раскаяние. Жертва ужасно исказилась от боли, испытуемой при смерти, от боли, с которой пришлось смириться. Почему же человек, никак до этого непричастный к их истории сыграл столь важную роль? У Ганнибала был дар — он легко заставлял поклониться, принимая их с Уиллом веру. Перед своей смертью агнц чувствовал только страх, на котором держится религия. Извинение должно было находится на губах Лектера. Не каждый может сказать «прости» напрямую. Он делает это, как умеет: с колючей иронией и приятной к телу нежностью. Уилл понял это без применения своего популярного в психиатрических кругах «дара». Он не хотел продолжать смотреть, ведь если он откроет глаза до конца, его затянет в пучину их совместных переживаний, событий, чувств. Его не до конца прошедшая ненависть к себе, появившаяся на фоне отличия его от привычного общества, «нормальных людей», угнетала его и не давала открыться полностью. Закрытое на тысячи замков, огрождённое стенами сознание выворачивалось руками доктора Лектера наизнанку ещё с первой минуты проведённой вместе. Каким бы Ганнибал не казался хладнокровным в этот момент, Грэм чувствовал подобие трепета и волнения, исходящих от творца. Он ощущал эти эмоции, будто странные потоки энергии, направленные на него. Они пронзали кожу и врезались прямо в гипотетически существующую Совесть, невидимую глазу материю. Ганнибал нашёл себя в Искусстве — зеркале, отражающем того, кто в него смотрится. Собственная душа — вот, что самое занятное в жизни. Лектер видел их общую историю в творениях Боттичелли, Микеланджело, Тициана, Данте, Алигьери… Он предпочитал не ограничивать себя в выборе путей собственного Просвещения. Всё же, вероятно, Лектер — один из самых удачливых творцов. Он — создатель, на чьё творение обратила своё внимание муза. Прекрасная муза, возможно никак не осквернённая самой сутью подарка. Уиллу мерещилось, будто все смотрят на них, даже когда рядом не было ни души. Он подсознательно чувствовал гнев и осуждение во взглядах тех, кто их не понимает и не может понять. В каждом углу были тени, тянущие свои руки к Уиллу, в попытке зацепиться, сделать что-то плохое, навредить. Голова раскалывалась от множества криков, но сами слова были непонятны, сливались в бешенную какофонию, пульсируя в мозгу. Колющее чувство расплывается по всему телу, чужое отвращение острыми иглами достигает каждой частички души, разливаясь где-то внутри. Всё замолкает в один момент. Ганнибал успокаивает своим безразличием. Быть естественным — это поза, и самая ненавистная людям поза! На бедре жертвенного агнца, как по мнению Уилла, он и был назван Лектером, нет большого куска мяса. Уголки его глаз источают радость, когда взгяд снова и снова возвращается к отрезанной плоти. Живот крутит от чувства удовлетворения, после того, как его догадка о человечине в его завтраке подтвердилась. Уилл знал. Я делаю это лишь для тебя. Я знаю, что ты узнаешь об этом. Я спланировал это ещё давно. Я очень рад тому, что ты, как и рыба, которую ты ловишь, попался на крючок. Я установил перед тобой приманку, захочешь ли ты попасться второй раз? Мясо чётко, хирургически вырезано, как и всегда, обозначая убийцу. Своеобразный флаг перед лицом ФБР, мол: «Смотрите. Вы всё равно слишком ничтожны, чтобы поймать меня». Своеобразный флаг перед лицом рыжей журналистки, чьи высокие вопли, сигназилирующие об окончании её незаконного визита на месте преступления, вывели Уилла из «погружения». Подрагивающие руки Грэма вскоре были спрятаны в карманы старых брюк. Покарсневшие от укусов губы приятно болели, язык, так и наровивший облизать их будет подвержен нервным укусам следующим. За линзами очков блестели расширившиеся от страха или удовольствия зрачки. На переносице красовались слёзы. Только Ганнибал всё же различил наслаждение в его глазах. Кричащая Фредди успокоилась, когда её отвели на достаточно большое расстояние. Она стала вглядываться в Грэма. Всё, что видит Лаундс — нестабильность. Тёмные круги под его глазами, заметные только малознакомому с ним человеку, подчёркивают настоящее душевное состояние. Когда их взгляды встречаются, Фредди нагло приподнимает свои брови, подбородок и уголки губ. Уиллу не до неё, ведь она — одна из немногих здесь, кто видит его ужасную ночь. Джек таковым не является. — Ты уверен, что это Потрошитель? У нас слишком много громких убийств за сегодня, — ещё немного и он сорвётся. Лектер и Грэм постарались на славу — люди, специализированные на поимке преступников, сейчас в большинстве своём думали об отдыхе. Сон кажется настоящей мечтой. Грэм думает о Белле, ужасном начальстве, давящем на Кроуфорда, но тут же вспоминает о том, что его грубо используют в качестве спецагента, не ставят ни во что, выделяя из недообщения максимальную выгоду. Уилл вспоминает слова Ганнибала в самом начале их сближения. Тогда, конечно, он говорил это лишь для того, чтобы натолкнуть Грэма на нужные ему мысли. Однако доля истины в них была достаточной. Джек вредит Уиллу, несмотря на то, что в глубине души — как надеется Грэм — он считает его другом. Взгляд Уилла меняется на обвиняющий и, кажется, Кроуфорд несвойственно для него сдаёт позиции. Чем, неожиданно для самого Уилла, вызывает у него жалость. — Я уверен в этом. Я почувствовал Потрошителя. У нас есть доказательства — аккуратный, хирургический порез, вырезанное мясо, которое наверняка пошло какому-то бедолаге на завтрак, — как Грэм и подозревал, шутить про каннибализм, являясь при этом каннибалом — веселее, чем могло показаться по забавлениям Ганнибала. Он остроумно переглянулся с впечатленным и довольным его действием Ганнибалом. А ведь когда-то Кроуфорд невольно, под чутким и саркастичным руководством Лектера, сам совершил акт каннибализма. Уилл хочет фыркнуть от такого до ужаса нелепого чувства юмора — сотрудник ФБР стал преступником. Оригинально. Грэм всё же закатил глаза, специально демонстрируя своё отношение Ганнибалу. Внешне Уилл был спокоен. Завуалированные намёки, находящиеся под одной тонкой оболочкой, чьи швы могли разойтись в любую секунду, заставляли надпочечники выделять такое количество адреналина, будто он в смертельной опасности. Хотя, вероятно, это было именно так. Их свобода находилась в ужасном положении, ухудшаемым ими самими всё больше с каждым днём. Игра на смерть вызывала противоестественный азарт. Вот что охватывало главных участников игры Становилось ещё интереснее. Хотя многие из участников безжалостных соревнований наверняка и не догадываются, что попали в подобную ситуацию. Каждый хотел победить, растоптать врага. Но врага ещё нужно найти, а это сложно. Они скрываются под шкурой недавно убитой овцы. Шкурка сидит прекрасно, с первого взгляда и не скажешь, что под ней кровожадный убийца, жаждущий напасть в любой момент, чтобы разорвать на части, насладившись плотью глупой овечки. Джек, до этого стоявший рядом и переводящий взгляд то на Грэма, то на Лектера, тяжело вздохнул и отошёл в сторону. Уилл удивился специфической запаху огня, а когда понял, что Кроуфорд только что затянулся сигаретой, то его непонимание стало одной из самых ярких эмоций за весь день. — Не думал, что ты куришь, Джек, — на это он не обратил никакого внимания, оставив наедине двух убийц. Уилл вздрагивает, когда на его плечо достаточно нежно опускается рука. Он даже и не заметил, как Ганнибал подошёл к нему. Лектер двигается бесшумно, а поэтому и пугающе. — Уилл, как ты? — выгнутая бровь стала красноречивее любых слов, поэтому он продолжил. — Могу я пригласить тебя на ужин? Мне кажется, это пойдёт на пользу нам двоим — мы сможем обсудить, как прошёл твой день. — И в чём же твоя выгода? — смешливый прищур и наглая интонация выдавали положительный ответ раньше, чем он был произнесён. — Приятная компания, — он медленно отчеканил слова и опустил руку с плеча Грэма, скользнув по поверхности тела ниже. * * * — Уилл, подай вино, пожалуйста. — Лектер отвернулся, продолжив что-то выкладывать на скатерть. С Грэмом остались только красивые руки, видневшиеся из-за спины, облачённой в белую, как снег, рубашку. «Кровь на снегу особенно хороша», — настала его очередь отвернуться. Массивный стеллаж теперь раскрылся перед ним. Вероятно, Ганнибал оставил ему право выбора: дорогие бутылки будто копились в этом доме каждый год, месяц, иногда убывая в количестве — столь много их было. Холод комнатного света создал тёмно-вишнёвое свечение возле одной из этикеток. Написанные на иностранном языке, слова странно сливались воедино. Он сегодня очень устал. Глаза на секунду накрылись венозно-кровавой пеленой. Уилл передал вино Лектеру, который уже указывал на засервированный, готовый к приёму своих хозяев, стол. — Что ты почувствовал, когда посмотрел на Агнца? — Ганнибал, не прерывая зрительного контакта, стал разливать выбранный алкоголь по бокалам. — Жажду истезать его ещё больше. И прощение, — ёмкость с вином греет руки Уилла. Он знает ответ на собственный вопрос. Через бокал, полный красного сухого, видно лицо Лектера. Истинный лик Чесапикского Потрошителя. — Почему ты назвал его так? — Потому что убил его я. Задумку ты прочёл, — уголки глаз Лектера приполнялись, демонстрируя тёплое выражение. — Но ты ведь тоже убил. Неожиданно было видеть твою работу с самого утра. Тебе понравилось? — Да, — рот остался приоткрытым, Грэм помедлил со встречным вопросом. — Тебе понравилось кормить меня человечиной на завтрак? — осталась только правда, до такой степени они обнажились в своём разговоре. Под нежные признания, грехи всего мира проходили перед ними чередой. Смутные грёзы облекались плотью. Под рёбрами тревожно стучало. Глубоко под сердцем приятно скручивало живот.