Покажись

                    Было тепло.       До странного ровно, обволакивающе. По всему телу, которое, как ни удивительно было осознавать, ощущалось… без боли. По крайней мере, пока.       Диппер вдохнул.       Выдохнул.       Закончилось.       Алые всполохи всё ещё пробегали под веками, походя на водную рябь. Мозг всё ещё старался отгородиться от внешних раздражителей.       От постепенно обретающей осязательные функции кожи, которая сигнализировала о том, что он прикасается спиной к чему-то тёплому и твёрдому. От еле слышных звуков плещущейся воды. От понимания, что он… лежит. В этой самой воде.       Пайнс шевельнул рукой.       Точно в воде. Идеальной температуры. На чём-то, что удерживало на поверхности.       Открывать глаза не хотелось.       Откровенно говоря, ничего не хотелось. Было… пусто. Никак. И от этого было хорошо.       — Ты очнулся, Сосна.       Тело вздрогнуло сильно и резко — ладони сжались, сердце пропустило удар и зашлось в бешеном ритме, а затылок странно защекотало. Диппер подметил, что мозг определил вероятную угрозу, исходя из предыдущего опыта, абсолютно не посоветовавшись с сознанием.       На его грудь легла рука.       — Не дёргайся так. Соскользнёшь.       Пайнс всё ещё не хотел открывать глаза.       Пальцы руки круговым движением огладили кожу и исчезли.       — Болит что-нибудь?       Голос звучал ровно, даже деловито — без признаков оскала или улыбки: так спрашивают цену в магазинах. Диппер не счёл нужным отвечать. Не болело.       Что было странно.       Вообще ничего не болело.       Демон должен был порвать его, как мутанты любимую кофту Мэйбл — на лоскутки негодной ни на что ткани. Сшить их тогда не представлялось возможным, но сестра лишь вздохнула и развела руками: кофта была ей уже мала.       Пайнс внезапно посочувствовал вдвойне потерявшему актуальность предмету гардероба Мэйбл.       Раздался смешок — сзади и чуть сверху:       — Занятно, Сосна. Сравниваешь себя с одеждой? Даже для человека это несколько нездорово.       Демону, конечно, лучше знать.       В особенности, что приемлемо для людей.       И о том, как и что допустимо сравнивать.       Ведь…       Не надо.       Что-то лопнуло.       Пустота внутри сжалась в нечто невероятно тяжёлое, давя, и, подобно сверхновой, полыхнула, выбивая воздух из грудной клетки, заставляя захлебнуться им и застыть, широко раскрыв глаза. Фантом боли — осязаемый, чёткий, вырывающийся изнутри, скрёб, как демон, разрывал, как демон и выглядел… как демон.       Руки которого снова легли Дипперу на грудь. Обе. Удерживая.       И под ними, прямо в клетке рёбер, творилось необратимо страшное: сжималось, сворачивалось, расползаясь мерзкими лапами смеси ужаса, паники и состояния, присущего загнанным в угол зверям, у которых нет и не может быть выбора, кроме как отчаянно сопротивляться, не смотря на безвыходное положение.       Ведь чёртов демон одновременно понимал и не понимал, чего он добился.       Потому как не был способен рассмотреть свои действия с той точки зрения, которую желал заиметь.       Диппер с задушенным выдохом извернулся, не в состоянии контролировать глубоко внутри него сидящее что-то, что действовало на голых инстинктах, судорожно и резко вынырнул из-под не очень крепкого захвата казавшихся титаново-тяжёлыми рук, оттолкнулся от живота почему-то полулежащего демона, кажется, задел его ноги собственными, и вспышкой уловил нахмуренную бровь над сверкающим жёлтым глазом перед тем, как…       Провалиться.       Вода сомкнулась над ним слишком быстро.       Тело камнем тащило вниз. Пузырьки воздуха тонкой нитью тянулись из приоткрытого рта.       Дальше. Куда угодно дальше.       Широко раскрытые глаза улавливали блики света на отдаляющейся поверхности.       Ещё дальше.       Вытянутая рука конвульсивно дрогнула. Дальше-дальше-дальше.       От жёлтого огня, от рыка, от боли — пожалуйста, не надо, — от хлыстом проходящегося по горлу крика, от алого марева агонии, от разрывающих плоть цепких пальцев, от ужаса. От демона.       Дальше.       Не надо. Диппер не сможет, он не способен, ему никто никогда не говорил, что может быть так. Он открывает рот — и жмурится, ему не нужно это, этот страх, этот животный всепоглощающий страх, эта рвущая на клочки нутро боль — и он кричит, отдавая воде всё, что было в лёгких.       Но это не поможет.       Тело дёрнулось.       Он падал. Всё ещё падал.       Лёгкие требовали воздуха.       Нужно сделать вдох.       Диппер открывает глаза — резко. Вот оно. Так просто.       Это — поможет.       Вода тёплая. Она обволакивает. У неё нет того, что может причинить боль. Ему ничего не нужно делать — достаточно заставить глупое тело совершить вдох. А оно сопротивляется — дёргается в попытках перебороть само себя, тянется рукой вверх, туда, где жёлтый огонь и оскал.       Глупое тело.       Оно же испытало всё на себе. Ему невдомёк, что достаточно просто вдохнуть, чтобы…       Больше не кричать.       Просто вдох.       Вдох — и всё будет хорошо.       У него.       Внутри рвало, уже физически. Грудная клетка заходилась в прерываемых попытках совершить то, ради чего существует.       Всё будет хорошо. Только…       Не у Мэйбл. Не у Пасифики. Не у Вэнди. Зуса, Тоби, Гренды, Томпсона, и всех, кто останется в ловушке демона до конца своих дней.       Но разве он сможет как-то на это повлиять? Он — пустая-оболочка-Мэйсона-Пайнса, с горькой отчётливостью понимающая, что не может демон стать человеком. Что первое условие невыполнимо при всех вводных настолько, что глупое, но хорошо запоминающее уроки тело попросту не заслужило пережитого. В абсолютно безнадёжном смысле. В смысле без смысла.       Тело сопротивлялось, не желая умирать. Лёгкие отказывались дышать тем, что убьёт их. Но Пайнс знал, что до вдоха осталось совсем немного. Человеческие механизмы… так хрупки.       Он падал.       Понимая, что уже поздно что-либо менять.       Дыши.       Ему не было дела, вернётся ли он обратно.       Расслабься. Закрой глаза.       Давай, Сосна, это не сложно.       Вытянутую руку обхватило. Потащило вверх с силой, которая была математически невозможна с учётом плотности воды и скорости погружения. Тащило, тащило, тащило. И Диппер внезапно подумал, что…       Если.       Если вдруг.       Если вдруг он совсем ничего не понимает. Если вдруг… В агонии боли, в разрывающей тело и разум адской боли всё-таки был смысл.       Хоть какой-нибудь.       Смысл.       Лёгкие втянули воду за несколько мгновений до того, как Пайнс оказался на поверхности.                                          Жгло. Прямо изнутри.       Демон держал свои руки вокруг шеи Диппера.       Пайнс выплёвывал воду из лёгких вместе с натужным и выворачивающим кашлем.       Демон не давал даже согнуться.       И был в ярости.       Держал пальцы, сжимал их и приподнимал верхнюю губу, обнажая клыки, в выражении, которое казалось неустанно кашляющему Дипперу каким-то… живым.       Он не пытался даже прикоснуться к рукам демона.       — Расскажи-ка мне, Сосна, — демон говорил живо. Яростно. — Поведай не имеющему шансов на становление человеком демону, чего стоит твоя человеческая любовь к представителям твоего же вида?       В глазах темнело — участками, чёрными бликами киноплёнки.       — Чего стоит твоя бравада о том, что ты не допустишь сделки между мной и Звездой?       Ноги почему-то скользили.       — Какова цена, Сосна, твоим словам, а?       Демон сжал пальцы сильнее. Чёрные пятна дали шанс разглядеть, что его взгляд пылает… ненавистью?       — Жалкая Сосна. Я истово хочу посмотреть на тебя в тот миг, когда я выпотрошу каждого, кого ты знаешь, и развешу их внутренности по всем доступным поверхностям. Чтобы каждый твой шаг знаменовался истинным пониманием слова «отчаяние».       Пайнс терял нить происходящего. Кашель бурлил внутри лёгких, сотрясая тело, ноги действительно скользили, и вертикальное положение удерживалось исключительно стараниями тисков рук демона.       — А затем я бы собрал их всех — по кускам, одного за другим, и заставил бы гнить, но двигаться и смотреть на тебя, Сосна. Наблюдать за каждым твоим шагом, которые тебе приходилось бы делать, потому как я не дал бы тебе умереть — это было бы слишком просто.       Диппер смотрел в лицо демона, искажённое гримасой ярости, и смысл его слов постепенно доходил до замутнённого сознания. Волосы, скрывающие вторую глазницу демона, были мокрыми, и, казалось, налипли на кожу.       — Ты жил бы в агонии одного мига своей слабости, жалкой, отвратительной, тупой слабости жалкого и тупого человека, Сосна. А я бы наблюдал и смеялся, каждую минуту, каждое мгновение: я был бы счастлив, что не стал таким, как ты и подобные тебе.       Как он и подобные ему?..       — Даже ценой вечного заточения, скуки и невозможности реализовать ничего из того, что может предоставить это измерение.       Неужели… Жалкого человека? Слабости?..       А ведь Диппер был готов оставить всё так. Бросить на произвол демона всех, кого считал дорогими себе людьми.       — Я разочарован, Сосна. Из всех имеющихся вариантов шанс выдержать у тебя был наиболее высок.       Кашель всё также жёг изнутри. Пайнс смотрел туда, где должен был находиться второй глаз демона.       — Но недостаточно. Что ты там себе воображал, когда не собирался убегать?       Он ведь действительно не собирался. Но… Хотел. Сбежать.       — Что ты себе нафантазировал, полагая, что не допустишь издевательств ужасного демона над бедными людьми?       Ноги дрожали. Слова демона отдавались от внутренних стенок черепа, и рвали — снова — систему восприятия ситуации в клочья. Он же… просто хотел всех бросить и уйти. Не важно, куда, важно, что демон абсолютно прав. Опять.       — Ты слишком быстро догорел, Сосна.       Он хотел поступить, как последний трус и слабак. Как… лжец. Который способен закрыть глаза и оставить тех, ради кого пошёл на сделку с демоном, разбираться самим.       — Мне не нужны угли.       Пайнс замер. Изнутри жгло. Демон убрал руки с его шеи.       — Собери себя и иди.       Как можно думать о собственном благополучии, когда речь идёт о том, что вместо него — там, на кровати, орущей от боли, — может и могла оказаться Мэйбл. Или Вэнди. Да кто угодно другой. Как же…       Что? Идти?       Диппер смотрел на демона теперь осмысленно. Прямо туда, в горящий жёлтым глаз, не выражающий ничего, кроме равнодушия и ожидания.       Куда идти? А как же…       Пустота странным образом вернулась. Как будто выключила… что-то.       Мысли обрели подобие ясности.       Демон ждал.       Каким методом можно изменить собственную суть?       Каким методом кроме… искоренения?       «Мне нравится, как ты кричишь».       Демону. А человеку?       «Болит что-нибудь?»       Человеческий вопрос. Демону-то плевать.       Как же… сложно.       Как же пусто.       Демон всё смотрел. Его слова висели в воздухе странным звоном на уровне пустоты. Вода во впадине еле слышно журчала.       Нужно понять. Срочно нужно понять.       Взгляд снова зацепился за скрывающие глазницу демона волосы.       И нужно ли понимать?       Нужно.       Нужен смысл.       Без него…       «Горящая сосна не знает, почему она горит».       — Зачем? — у голоса нет звука, один хрип и скрежетание сломанного механизма. — Зачем тебе вообще человек рядом?       Демон фыркнул, щёлкнув пальцами. Появившееся полотенце легло ему в руки.       — Поздно меняешь точку зрения, Сосна. Но прогресс налицо — не: «Зачем хочешь трахнуть в особо жёсткой форме», и не: «Зачем ласки, когда можно просто изнасиловать».       — Зачем?       Пустоте нужен был ответ.       — Не твоё дело. Вали, пока я не вытащил твой позвоночник из твоего же рта, Сосна. Выход прямо за тобой, через полчаса дойдёшь. Вещи твои, — он снова щёлкнул пальцами. — На том же столе.       И развернулся, обматывая полотенце вокруг бёдер.       Как?..       «Мне не нужны угли».       — Сделка. Она всё ещё в силе.       — Не трать моё время, Сосна, — демон даже головы не повернул, удаляясь в сторону необозримого края залы. — Это уже не твоя забота.       Нет. Нет-нет-нет.       — Не надо. Прошу, не надо заключать их с другими… из поселения.       Звучало жалко. Было жалким. Как Диппер. Пустота внутри треснула.       Ведь об этом стоило думать перед тем, как решить сбежать от боли в беспамятство смерти.       Демон остановился.       Медленно развернулся.       — Сосна, — голос его звучал тише и как-то гулко из-за расстояния. — Я сказал тебе идти. Ты не уходишь. Что, так понравилось?       Что понравилось?       — Истекать кровью. Захлёбываться криком, сдирая голосовые связки. Безостановочно молить меня остановиться. И, как апогей, жалеть себя, желая абсолютно эгоистично и тупо расстаться с жизнью не взирая на условия и то, что ты обещал сам себе.       Нет.       Пустота скрежетала.       — А знаешь, что, Сосна? Ты действительно потрясающе кричишь – я расстроился, когда ты вырубился. Но трахать безвольное тело даже для демона неприятно, так уж вышло.       Диппер опустил голову. Демон издевался — это было слышно по тону, а ещё… Осознание, что для таких вещей девушки подходят лучше, ознобом прошило позвоночник.       — Но ты уловил нить, это да — человеческое с демоническим не сочетается. Ваша мораль не идёт извне, как ты ошибочно предполагаешь, Сосна — вы её сначала формируете внутри своих голов, и только потом навязываете подобным себе. И кто послабее, тот её и примет, отринув собственную.       «Демон, желающий стать человеком, осведомлён лучше человека, не желающего человеком быть».       — Моя же мораль находит забавным, скажем, пытки. Было замечательно слушать твой крик, видеть твою смешную агонию — агонию существа, способного не просто осознавать боль всей своей человеческой сутью, но и демонстрировать это.       Демонстрировать. Не только боль?.. Вот зачем были нужны прикосновения, касания языком — на грани ласки. Демонстрация. Пустота внутри накручивалась, уже не имея права так называться.       — Близко, Сосна. Но поздно. Ты так же жалок, как и твои сородичи за стенами этой пещеры, и ты посмел дать мне надежду, что не все люди слабы и ничтожны. Поэтому говорю в последний раз, Сосна: иди. Следующим будет уже не просьба — я отправлю тебя к Звезде по кускам, и позабочусь о том, чтобы твоё сердце билось прямо в красиво упакованной подарочной коробке. Она оценит, как думаешь?       Демон наблюдал за ними. Достаточно долго для того, чтобы составить определённые схемы человеческого поведения, и, скорее всего, большее из того, что он видел, ему было понятно. А то, что понять было сложно…       Мог дать он. Диппер. Объяснить, продемонстрировать, показать, раскрыть — вместе с тем, чего только не пожелает демон.       Пустота щёлкнула и встала на своё место.       Вот зачем всё это нужно.       Осознание даже не пронзило — просто опустилось на макушку пером, весом в тонну минимум.       Вот к чему все эти слова: про довольство жизнью, поиск удовлетворения, и… голод в выражении глаза демона — тоже.       Что есть человеческая суть? Слишком, слишком сложный вопрос. Даже для человека.       — Ты не понимаешь, — прошептал Диппер. — Разницы между своей моралью и человеческой. Изнутри не понимаешь — ты видел, как лгут люди. Делают одно, говорят другое, а думают — третье.       Как же… пусто.       — Ты видел, как люди творят то, что хотят, и никакая мораль их не останавливает.       Ведь для человека не так уж и странно желать причинить боль другому. И наслаждаться этим.       — У тебя нет точки отсчёта. Только внешние паттерны с намёками на истинность.       Каким образом можно взрастить человеческую суть?       Диппер сморгнул что-то горькое с глаз. И сглотнул что-то солёное.       Если бы… если бы он не знал, что перед ним — демон, что бы он предположил?       Что этот человек болен. Что у него наглухо съехала крыша, что он — социопат и садист, которому нет дела до эмоций и страданий других людей.       И… это было страшнее.       Что определяет человека? Сознание? У некоторых животных есть его подобие. Какие-то поведенческие качества? Речь? Интеллект? Что?       Ноги подгибались. В голове было больно.       Другие люди. Только они — с самого рождения, до самой смерти.       Прибившийся к стаду овец щенок будет считать себя овцой до конца своих дней.       Взращенный собаками бык будет действовать и двигаться, как пёс — даже подражать им в манере общения.       Так работает социум, везде, у животных, птиц… у людей.       Только у людей в разы сложнее.       Что он должен делать? Что конкретно зависит именно от него? Демонстрация — лишь часть, это слишком очевидно.       Диппер смотрит на каменный пол. Диппер снова раскрывает пересохшие губы.       — Мне было больно. Мне хотелось умереть от этой боли, потому что она невыносима. Не только физически — психологически тоже. Я… слаб. Как и любой из людей.       Диппер поднимает глаза на неподвижно стоящего демона.       — …Билл.