Покажись

      Сложно сказать, в какой момент времени осознание простых жизненных истин щелчком вставленного в замок ключа займёт положенное место в картине восприятия мира.       Сложно предугадать, что будет этому предшествовать: случайно увиденное событие, чьи-то мимоходом кинутые слова, может, даже мельком увиденная фраза на передовице одной из валяющихся под ногами газет.       Сложно представить, сколько пережитого ранее может быть переосмыслено ввиду новообретённого знания. Невозможно представить, к каким выводам приведёт это переосмысление. Невозможно.       Пока этот миг не настанет.                            Диппер смотрел куда-то вперёд. Куда-то в редеющую темноту за спиной неподвижной фигуры демона, который желал быть человеком. Куда-то сквозь него. Мимо.       Диппер слышал мягкое журчание тёплой воды во впадине.       Диппер чувствовал растекающийся от каменного пола холод, медленно, дюйм за дюймом пробирающийся всё выше – от босых ступней к коленям, по внутренней стороне кожного покрова: методично, безжалостно.       Пайнс осознавал.       Осознание в духе Сайфера вскрывало удобно неощущаемую ранее скорлупу.       Пайнс смотрел.       И видел не блеснувший жидким золотом глаз склонившего голову к плечу Билла.       Видел Мэйбл, закрывшую рот рукой тогда, когда они выбрались на главную площадь города – озираясь, идя по стенке у полуразрушенных домов – в поисках чего-нибудь, что поможет им выжить. Видел, как наполнились слезами её глаза, прикованные к двум статуям, стоящим прямо по центру площади. А затем посмотрел сам.       Воспоминание почти шестилетней давности было чётким. Он помнил, как алый отсвет рассветного солнца бликом сверкнул на чуждо недвижимом плече Стэна. Этот отблеск вызвал одну лишь мысль, позволившую напряжённо сведённым бровям расслабиться.       Уже ничего поделать нельзя.       Пайнс смотрел.       Но видел не плавно шагнувшего в его сторону Билла.       Видел Пасифику.       Она резко наклонялась, тянула на себя одну из множества досок, бывших недавно частью целого дома. Вытаскивала её. Отволакивала в сторону. И шагала к следующей. Её лицо было ровным, губы — сжатыми, а сама она напоминала себя прежнюю только цветом волос. Даже голос был другим. «Он, скорее всего, мёртв» – бесцветно сказала она в момент недолгой передышки, невидяще оглядывая развалины строения, служившего убежищем ей и её отцу. И взялась за новую доску. Диппер помогал ей, как и Мэйбл, и Вэнди, и ещё много кто – следовало быть осторожными, поскольку времени на это было отведено не так уж и много. Очередная заноза и блеснувший на солнце осколок стекла вновь навели на мысль – одну-единственную, простую до безобразия.       Удобную.       Уже ничего поделать нельзя.       Пайнс смотрел.       И видел не приближающегося Сайфера.       Видел Грэнду.       Она, сделав несколько быстрых шагов назад, разбегалась и таранила плечом преграду, различить которую на фоне зелени леса возможности не представлялось. Застывала на миг. А затем отходила – также быстро, едва не бегом, но при этом не отрывала сосредоточенного взгляда от места, где только что было её плечо. Разбегалась. И таранила снова. Снова. Снова. И снова.       Её никто не останавливал.       Все наблюдали молча.       Диппер не видел их лиц, но ему не нужно было даже оборачиваться, чтобы знать, что именно на них проступает. Отчаяние. Они смогли выбраться из города незамеченными, не встретив ни одного демона Сайфера, они пробирались сюда осторожно, следуя придуманному Пайнсом плану, они почти спасены — руку протяни, и граница Гравити Фолз будет пересечена.       Грэнда таранит невидимую стену.       Диппер думает, что…       Уже ничего поделать нельзя.       Мэйбл смотрит на него, Пасифика смотрит на него, Вэнди смотрит на него, Грэнда, Томпсон, Кэнди, Зус – их взгляды одинаково противоречиво наполнены дикой смесью смирения, отчаяния и надежды. Он помнит, как плохо шевелятся его губы, когда он произносит тихое: «Я не знаю, что нам делать». Ему почти четырнадцать. Он и не должен был знать.       Потому что уже совсем ничего поделать нельзя.       Потому как нет выхода, не было и не будет: подстроиться, смириться, выжить – вот удел человека. Маленького, слабого, копошащегося в ворохе мелких человеческих проблем, значение которых в масштабе обычного светового года настолько мало, что только безумец будет воспевать важность рода людского в контексте бытия.       Потому как всегда будет что-то, чему противиться не сможет никто из топчущих земную кору.       Как бы ни пытался.       Как бы ни надеялся.       Как бы ни заматывался в тёплый кокон скорлупы полубезумного и отстранённого восприятия действительности, как набившего оскомину течения реки, полной мусора по типу веток и размякших листьев.       Скорлупы, без которой сейчас было так холодно, что зуб на зуб не попадал.       Диппер понял.       И также он понял, что сделать это нужно было раньше.       Например, тогда, когда он ступал по выщербленному полу пещеры, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в непроглядной тьме, с неохотой отступающей под неровным светом фонаря. Тогда, когда он смотрел на тёмную дверь с ручкой в виде скалящейся пасти мифического зверя. Когда он шёл по импровизированному коридору гигантских книжных стеллажей, и дальше, мимо разномастных диванов, кресел, столов, тумбочек и кроватей. Или тогда, когда формулировал в голове условия под пронзительным и горящим взглядом Билла Сайфера.       Вот тогда было самое время.       — Знаешь, Сосна, это было интересным.       Диппер моргает, проясняя взгляд.       — Всё это вот твоё… — смешок. — …Возрождение из пепла.       Пайнс набирает воздух в сжатые лёгкие, расправляя их. Воздух прохладен и почему-то отзывается покалыванием.       — Я бы даже сказал, занимательным – не каждый день удаётся узреть воочию настолько быстро изменяющийся вектор восприятия.       Диппер на пробу сжимает и разжимает пальцы рук – холод добрался и до них, притупив отклик нервных окончаний. А затем чуть поворачивает голову – туда, где остановился Билл, – и ловит взглядом его лицо.       Конечно, занимательно. Куда же без этого. Ведь обычно для изменения вектора восприятия требуются годы нормального, постепенного человеческого взросления личности. Не месяцы, не дни, и уж тем более не часы. Так, Билл?..       Глаз Сайфера не полыхает. Он мерцает, рвано двигаясь под слегка опущенной линией ресниц, как будто толком и не знает, на чём остановиться. Но выражение, с каким Билл изучает внутренности черепной коробки Пайнса сложно воспринять иначе, нежели как…       Хищное.       Холод не скрадывает пробегающей морозом волны по плечам.       Диппер прикрывает глаза.       И думает, что готов к тому, что будет дальше.       — Я даже впечатлён тем, какие незначительные вещи нужны тебе для подпитки очередной порции самообмана, — тянет Сайфер, сдвигаясь чуть в сторону, за плечо Пайнса, отчего тот так и остаётся стоять с повёрнутой головой. — У свойственной тебе трусости теперь есть небольшой ошейник, верно, Сосна?       Диппер сглатывает. Он всё ещё думает, что готов.       — Так я сорву его, — шёпот над ухом вкрадчивый. — И вновь выпущу сонм твоих слабостей. Покажу, насколько тщетны твои попытки не быть тем, кем ты являешься, — Пайнсу кажется, что Сайфер щёлкнул челюстью у него над ухом. — Насколько ты бесполезен отныне, даже ради простого удовлетворения плотских потребностей.       Началось.       — Воспринимать меня, как человека? — тон Билла насмешлив и на грани язвительности. — Ты не сможешь, Сосна, как бы не верил в обратное. Согласись – да что там, просто подумай, – у тебя нет оснований не видеть меня тем, кто я есть. Тем, кто лишил жизни и облика близких тебе людей. Тем, кто является причиной такого большого количества горя, — он говорит это, выделяя каждое слово, прямо Пайнсу в ушную раковину. — Твоего горя, Сосна. Или забыл? Мне не сложно напомнить, — снова смешок. — Я порвал тебя, игнорируя крики, использовал, выпотрошил, причинил адскую боль, — Диппер на миг представляет, как шевелятся чётко очерченные губы. — Сломал тебя. И, Сосна… — Пайнс практически видит изгиб обнажающей клыки улыбки. — Я сделаю это снова.       Недосказанное: «…если ты останешься» повисло в воздухе.       Диппер вдыхает глубже, чем собирался. Сайфер коротко усмехается, чуть ероша волосы у уха тёплым порывом.       Но он ничего не сказал о том, что Пайнс ошибся.       — Сколько бы ты не молил – я не остановлюсь, Сосна. Спроси себя, как долго ты продержишься в цикле между агонией боли и пробуждением в источнике, а? Спроси себя, Сосна, выдержишь ли ты эти круги ада только ради того, чтобы, — Сайфер тихо посмеивается. — Опытным путём удостовериться в собственной возможности на что-то влиять?       Билл умеет подбирать слова.       Пайнс молчит и не двигается.       Сайфер всё ещё рядом, за плечом, и от его тела веет теплом.       Но он ничего не сказал о том, что в смене вектора восприятия нет нужды.       — В твоей голове приятно целостно улеглось понимание важности твоей роли, Сосна. Не скрою, мне понравилось – так по-человечески глупо, но, с другой стороны, мотивирующе. Но ненадолго, да? До первого моего прикосновения к тебе в ключе плотском ты будешь уверен, что делаешь всё правильно.       Тон Сайфера слегка изменился. Из насмешливого, язвительного и изобличающего почти незаметно стёк во вкрадчивый и размеренный. Убеждающий. Так, наверное, звучал Мефистофель над плечом у Фауста.       — Будешь верить – как сейчас – что превозмог своё несовершенство прячущегося в норе млекопитающего. Но я скажу тебе, Сосна… — Билл так близко, что Пайнс физически чувствует движение его губ. — Твоей новообретённой уверенности в собственных выводах хватит лишь на то, чтобы свихнуться от боли подо мной сразу же после осознания неразрешимости созданной тобой дилеммы, — голос окутывает череп изнутри, он тягуч, шероховат, и почему-то ассоциируется со вкусом песка. — Трусость перед развенчиванием только что возведённых убеждений не позволит твоей слабости проявить себя в полном объёме, так ведь, Сосна? — Диппер дышит и не даёт вгрызающимся зёрнам сомнения прорасти в только что возведённом барьере, которому дано слишком мало времени для того, чтобы стать фундаментом. — Желая сбежать, ты не сможешь этого сделать, — Сайфер понижает тон до интимно-низкого, пробирающего колкими мурашками на затылке. — Потому как обратное явится подтверждением тому, что ты полностью в себе ошибся. Нет ничего страшнее этого, верно, Сосна?       Лишь на миг Диппер впустил яд слов глубже, чем рассчитывал.       На миг представил, что Билл прав. В очередной раз.       Где-то на краю зрения проблеском мелькнул алый всполох.       Диппер задержал дыхание.       И выдохнул, расслабив плечи. Опустил голову. Каменный пол под ногами был слишком уж гладок.       Под стать ему было понимание, что не безумие явится исходом в случае верности слов Сайфера. Совсем не оно.       — Как бы ты ни старался, — ласковым потоком продолжал Билл, тягуче усмехнувшись. — Как бы ни увещевал себя картинами переосмысления ошибок прошлого, как бы ни уповал на собственный рассудок… Это бессмысленно, Сосна. Ты подвержен забавной человеческой болезни, смешной и глупой: ты обманываешь сам себя.       Сайфер еле касаясь ведёт кончиком носа по ушной раковине Диппера, втягивает воздух, и – Пайнс уверен – улыбается, обнажая клыки.       — Ты показал всё, что был способен показать, и более ничего продемонстрировать не сможешь – ты сломался, окончательно и бесповоротно, но, что удивительно, отчаянно в это не веришь.       Билл отстраняется – это чувствуется так явно, потому что согретая поверхность кожи, накрываемая контрастом отсутствия чего-то тёплого рядом, леденеет мгновенно.       — В твоих интересах прекратить искать смысл там, где его нет. В твоих интересах оставить свои нелепые попытки повернуть естественный ход вещей вспять и перекроить себя в угоду собственным заблуждениям.       Голос Сайфера становится ровным, скучающим и слегка задумчивым.       — Потому как ты снова потухнешь, даже не успев разгореться.       Диппер выдыхает. Вдыхает. Это было не так страшно, как ожидалось.       Непросто – да, но не страшно.       Сайфер всё-таки сдал в плане ухищрений.       «В твоих интересах».       Он не мог не знать, о чём говорит.       Он не мог не знать, в каком именно случае Диппер сделает нужные выводы из его слов.       Пайнс передвигает ноги – они натуральным образом застыли и слушались под стать заиндевевшей на морозе мокрой тряпке – и поворачивается всем телом к отступившему на шаг Биллу.       У Сайфера странное выражение лица.       В глубине мерцающего жёлтым глаза скрывается что-то, чего, как кажется Дипперу, у демонов быть не должно.       Не сказать, что он знает о демонах достаточно для того, чтобы оценивать.       И, если так брать, за время его нахождения здесь, под массивом горной породы, произошло много чего, чего не должно было произойти. По крайней мере в… таком виде.       Диппер смаргивает со внутренней стороны зрачка стремительно удаляющуюся поверхность воды.       Движением плеч сбрасывает память о тяжести собственного тела, неумолимо утягиваемого куда-то в бездну тепла и спокойствия.       Проглатывает алые всполохи, тянущиеся нитями из навеки запечатлённой внутри груди пустоты.       В словах как таковых необходимости не было, и Диппер понимал это слишком уж хорошо, отстранённо проматывая в голове недолгое время своего нахождения подле Билла.       Его изучающий взгляд ощущался внутренней, инстинктивной частью естества, а манера отвечать на неозвученные вопросы не оставляла сомнений в том, что демон разума, собственно, был демоном разума – считывал его, как раскрытую книгу.       Только у этого фразеологизма был нюанс.       Не всякий читатель умеет читать между строк.       Пайнс смотрит прямо в мерцающую переливами жёлтого радужку, смотрит просто потому, что может – теперь может – делать это без сковывающего по рукам и ногам страха, без сжимающей в тисках беспомощности скорлупы. Пайнс понимает, что в этот миг от него зависит… всё.       И зависело – с самого начала.       Осознавать это было всё ещё странно.       Осознавать, что он так долго был обманут состоянием выученной беспомощности, неверными выводами, и…       …ложью самому себе, да.       «Мэйсон Пайнс обязуется быть искренним».       Чёртов Билл.       «…не лгать, не умалчивать, не выражаться двусмысленно».       Чёртов Сайфер.       Диппер с лёгким шипением выпускает воздух сквозь зубы. Вдыхает, на миг закрывая глаза. Сосредотачивается. И резко распахивает веки, впериваясь взглядом в – на удивление – неподвижное лицо Билла. Тот ждёт, не двигаясь, молча, и это – подтверждение, самое явное из всех неявных. В духе Сайфера.       Он ужасный человек.       Однозначно.