Король

      – Тетя Хильда, смотрите, что я вам принёс! Как и обещал. Чуете, как пахнет? Только что из печки, – юноша поставил на стол корзинку, укутанную какой-то грубой плотной материей. Сам поправил на себе плащ, подол которого почти стелился по полу.         Старуха с горем пополам прошаркала к столу, куда мальчишка поставил корзину. Отогнула край ткани. В домике сразу же пахнуло горячим хлебом. Она одобрительно покивала головой и прикрыла содержимое корзинки, чтобы хлеб не стыл.          – Славный. Спасибо, сынок, спасибо.         – Расскажете ещё что-нибудь? – он уселся на стул, подбирая под себя ноги, совсем не так, как подобает принцу.         Блондин был продолговатым и довольно худым. Ещё не так давно он был на голову ниже, и продолжал вытягиваться ввысь день ото дня, из мальчишки превращаясь в парня.         – Скоро у меня закончатся истории для тебя, придётся тебе искать другую старуху.         – Ничего страшного, я продолжу приносить вам хлеб. Много у нас ещё колдунов?         – Мало, совсем мало осталось, давно на этих землях не рождалось одарённых. А старики уже поди и померли.         – Это потому что северные земли? На севере мало рождается магов?         – А может и так. На юге-то чудесных тварей много. Там гномы леса берегут от людей, вот твари и водятся.         – Да какие же гномы, тётушка Хильда. Их же всех перебили ещё лет триста назад.          – Не всё правда, что в книжках написано.          – А правда, что король Клайнкри – колдун?         – Могущественный. Но он не истинный король. В нём кровь нечистая. Знаю я одну сказку… Жили-были король с королевой. Долго они молили луну о наследнике. Плакала королева луне-царице, да всё об одном и том же: даруй, матушка, мне сына. И король говорил с солнцем на закате да на рассвете, всё спрашивал, когда отмерит оно день рождения его сына. Долго плакала королева. Приглашали волшебниц и ведьм, все как одна гадали королеве, когда же ей выносить ребёнка. Все как одна ей сказали, что у них с королем детей не будет. Месяц ходили, другой ходили. Три луны истекло. На затмение явилась во дворец волшебница о плаще из настоящих цветов, из лесного ручья, из древесной коры да из золотых самородков. Сказала она королеве, что та понесёт на полнолуние. Никто ведьме лесной не поверил, одна королева её слов послушалась и каждую ночь говорила с луной да звёздами и рассыпала на подоконнике ягоды. Каждую ночь месяц заглядывал в окна и забирал дары. В ночь на полную луну зачали они наследника. Девять месяцев искали ту колдунью: как сквозь землю провалилась. Ходила королева по полям, спрашивала у луны, спрашивала у солнца, спрашивала у ветра и у земли: никто не знал, куда подевалась волшебница. Ходил король по лесу, спрашивал птиц, спрашивал лесной ручей, спрашивал могучие сосны – никто не знал, куда подевалась волшебница. Плакала королева, звала ночами чародейку, а луна её по спине гладила да спать укладывала. На полнолуние родился у королевы сын. Ладненький младенчик, поцелованный луной: кожа белоснежная, как снег под лунным ликом, а глаза красные, как у волка в ночной тиши. Во всём королевстве объявили большое торжество. Весь народ приглашён был в королевский дворец, три дня шли гулянья. В первый день замок заполнил народ. Вышла королева с принцем, показала его всем собравшимся. Вынесла его на балкон, чтобы показать горожанам, что в замок не влезли. Все чествовали будущего короля. Вернулась королева в замок. Приносили им дары. Явилась из толпы добрая волшебница. Упала королева перед ней на колени, прижимая к груди младенца. Король преклонил перед колдуньей колено. Добрая волшебница благословила мальчика и, окропив его лицо ключевой водой, сказала: «Лишь солнце отмерит Красноснегу шестнадцатый год, станет он краше всех на свете, и не будет принца прекраснее него ни в одном королевстве». Прилетели во дворец три птицы, все волшебные, да с голубыми перьями. Один птенец сел на руку королеве подле лица младенца, вытащил из своего крыла перышко и положил его на нос мальчику. Тот проснулся и чихнул, а пёрышко то рассыпалось золотой пылью по его лицу и исчезло. Улетел птенец и прилетел второй. Он принёс в клюве веточку белой лаванды и вложил младенцу в ладошку. Сжал ребёнок веточку в пальчиках и растворилась она золотым блеском. Улетел второй птенец и прилетел третий. Положил он ягоду земляники на лоб мальчику: такую же красную, как его глаза. Растворилась ягодка золотым блеском. За сим ушла из этих земель добрая лесная царица, и больше её никто никогда не видел. Говорят, то была сама луна, обратившаяся девой. Иные молвят, что то была сама покровительница леса, истинная владыка того королевства, где родился Красноснег. А принц тот рос и, как пела легенда, день ото дня становился всё краше.         – Что же, он стал самым красивым не свете, когда ему исполнилось шестнадцать?! – не выдержал юноша, от своего любопытства едва не подскочив на месте.         – Хе-хе, да веди не исполнилось ещё.         – Значит… Значит это Красноснег, принц Клайнкри? Это сказка про него? – блондин удивлённо распахнул глаза. Если во время рассказа он думал, что принца могли назвать в честь старой доброй сказки, то теперь всё становилось безумно интересно.         – Не сказка, а быль, коль скоро это правда.         – Значит он тоже колдун?         – Нет, нет. Конечно, нет. Волшебница его благословила, это верно, но это как заклятие. Просто бывают злые, а бывают добрые. Человек не становится волшебником, когда на него насылают проклятье. И он волшебником не стал.         – Почему птицы принесли такие странные дары? Ладно земляника, она под цвет глаз, но зачем ветка, зачем перо? – развёл руками парень.         – Это магические знаки. Не всё дано знать смертным. Коль так решила луна-царица, значит так оно и должно быть.         – А долго ещё до его шестнадцатилетия? – вздохнул юнец.         – Должно быть, годов шесть.          – Так он ещё ребёнок совсем! А я-то думал.         – Чем тебе там думать? Голова-то как орех, трещит звонко, – сетовала старая.         – А откуда вы знаете эту сказку? – вопрос повис в воздухе. Старуха лишь слегка улыбнулась чему-то своему. Блондин уже знал, что это значит: на этот вопрос она отвечать не станет. – А ещё сказку? – улыбнулся парень.         – Нет, нет, устала я сегодня, горло засохло.         – В корзинке не только хлеб, там ещё молоко.          – Спасибо, спасибо. А теперь ступай. 

 ***

        А между тем наследный принц выполнял поручения совсем не королевские. Целыми днями он работал на кухне, носил воду и отмывал грязь, выкидывал мусор и чистил овощи. С помощью ножа он несколько раз чуть не отрезал себе палец, но никто во дворце и не думал его жалеть. Король запретил. Обещал бросить в темницу любого, кто исполнится жалостью к мальчишке. Старых придворных во дворце уже тоже не было. Роберт погнал со двора почти всю старую прислугу. Пришли новые люди, которые уже не знали королевской семьи или вовсе их чету презирали. Эти люди нашли свою удачу при новом правителе, который приблизил их к себе, сделав придворными. Этим людям уже и не нужен был Красноснег. В их интересах было, чтобы принц никогда не затребовал право престолонаследия.         Одетый в лохмотья, он сидел на коленях на холодном каменном полу и тёр его. Руки его загрубели от этой работы. Заусенцы и занозы стали постоянными спутниками его жизни. Красноглазый раздирал их почти каждый вечер, чтобы не мешали. Он стал совершенно похож на крестьянина. Ничего королевского в его жизни не было, кроме разве что спальни. Даже ел он уже не за общим столом. Еду надо было заслужить. Служанки отчитывались вместе с ним перед королём и докладывали, достаточно ли принц работал, чтобы получить тарелку каши. Впрочем, обычно слуги на него не жаловались.          Мимо проходил кто-то из вельмож и задел ведро с водой. Вода разлилась. Мальчишка тут же сел попой на пятки, сгребая в костлявых пальцах вонючую тряпку.         – Эй! – звонко окликнул вельможу он, но тот брезгливо пошёл дальше, чтобы не провонять тем, что разлилось по полу.         – Как смеешь ты так обращаться к заседателю королевского совета? Бессовестный мальчишка! – король собственной персоной возвышался над пасынком.         Красноснег злобно посмотрел на него исподлобья. Смит громадой поднимался к потолку в своём фиолетовом монаршем одеянии. Он остановился прямо перед лужей, в которой сидел наследник.         – Криворукий! Пошёл чистить конюшни!         Мальчишка ничего ему не сказал. Только поднялся на тонких ножках, пнул опрокинутое ведро и, разжав пальцы, в которых болталась тряпка, развернулся и быстро пошёл оттуда. Он прекрасно знал, что Роберт за ним не погонится: гордость не позволит наступить в вонючую лужу. Зато Красный весь мокрый пойдёт кидать навоз. И отказаться выполнять приказ было нельзя: король – колдун, он всегда точно знает, что было, а что – не было. Потому он всегда точно знал, выполнил ли поручение пасынок, и всегда знал, если кто-то во дворце его жалел.          Снег до темноты кидал навоз в конюшнях, вытаскивал солому и носил другую. Никому не позволено было ему помогать: всех конюхов распустили. Принц сам убирался у лошадей, а потом носил им воду и чистил, расчёсывал гривы уже глубоко за полночь. Благо, что животные были на удивление смирны с этим мальчишкой. Даже самые буйные жеребцы склоняли головы и позволяли расчёсывать себе гривы, а ожеребившиеся кобылы позволяли ему подойти к своим жеребятам и погладить их короткие хвостики. Так Красноснег и уснул в конюшне, устроившись спать у одной кобылы, положив голову и плечи на её брюхо. Притом животом он прижимался к жеребенку, который спал, свернувшись у пуза матери. Кобыла приняла обоих детей. Мыши стерегли их сон, а утром, чуть заря, прибежали в стойло и стали копошиться по рукавам мальчишки. Тот, проснувшись растрёпанным и уставшим, потянулся и сладко зевнул. Прилез к жеребенку и немного лёг на него, пытаясь обнять руками. Тот, кажется, не был против. Мыши закопались в сено.          Когда пришёл конюх, Снег уже снова спал. Кобыла стерегла его и своего жеребёнка, с которым Красноснег обнимался во сне.         – Чуднó, – покачал головой мужчина. Он многое повидал к своим годам, но иной раз просто поражался наследнику.         Конюх не стал заходить в стойло, потому как кобыла начинала раздувать ноздри и прядать ушами, чтобы предупредить человека: к жеребёнку приближаться нельзя. Мужчина и ушёл. Снег проснулся только тогда, когда его уже стали искать во дворце. Точнее, Смит поинтересовался, как тот выполнил свою работу, и выяснилось, что мальчишка всё ещё спит, так ещё и с лошадьми. Точно стал как крестьянин, и того хуже.         – Вставайте, мой принц, вас ищут, – конюх не зашёл в стойло, только стоял возле.         Красноснег неохотно открыл глаза и потянулся. Посмотрел на жеребёнка, который грел его этой ночью. Тот сразу же, как кузнечик, подскочил на нескладные ножки. Маленькие кони были смешными. Снегу они нравились больше взрослых. Кобыла тоже стала подниматься, и мальчик откатился по соломе немного в сторону, чтобы дать ей место встать. После сел и стал отряхиваться от соломы. Потом и встал, продолжая отряхиваться.         – Что же вы, принц, всю ночь провели здесь?         – Да.         – Вам было велено передать, что сегодня вы работаете за дворцовыми стенами. Вас ждут.         Красноснег кисло кивнул и вышел из стойла, напоследок погладив жеребёнка по носу. Тот зафыркал и бодро помялся на ножках, надеясь поиграть, но мальчик ушёл из конюшен.          На пороге замка его встретил Роберт.         – От тебя пасёт так, что я могу определить не только возраст, но и количество помётов кобылы, с которой ты спал. Вон, на телегу и пошёл, – он махнул рукой, указывая на телегу, которая выезжала из дворцовых ворот. Пустая, она наверняка привезла в замок мясо или сукно, а теперь возвращалась в деревню.          Красноснегу пришлось, стиснув зубы, бежать за повозкой, крича вслед своим звонким голоском: «Эй! Постойте! Подождите!». Роберт откровенно насмехался, наблюдая, как сверкает босыми пятками принц. Ещё более злорадный оскал вызвало у короля то, что наследник, пытаясь догнать повозку, бежал так быстро, что перестал успевать перебирать ногами, а потому запнулся и проехался носом по земле несколько метров, прежде чем, стиснув дорожную грязь в кулаках, подняться и побежать дальше, пока по содранным коленям и локтям, обмазанным пылью и грязью, текла кровь. Он бежал и шмыгал носом, перед глазами всё пульсировало, но он продолжал звать возчика, чтобы тот чуть-чуть притормозил свою гнедую лошадку и подождал принца. Впрочем, пришлось бежать за ним даже за воротами. Мужик на козлах оглянулся, но коня тормозить не стал, потому что уж больно ладно пошёл, как раз так, чтобы не запинаться на кочках. Потому Снегу пришлось бежать за телегой ещё некоторое время, прежде чем догнать и на бегу, подпрыгнув, схватиться за дерево, сажая занозы в ладони и пальцы. Трясясь, как осиновый лист, он кое-как перевернул своё тело и кувыркнулся в кузовок. Лёгкие его горели, ноги ощущались совершенно ватными, а руки тряслись от боли. Слёзы сами наворачивались на глаза, но он позволял себе только шмыгать носом, стирая с некогда белоснежных щёк грязь. Теперь его кожа бывала белой и фарфоровой только на редких вечерах, куда его брал с собой Смит. В остальное время она была грязная. Он мылся только перед приёмами, а в остальное время кожа его становилась пепельно-коричневой от засыхающей корочкой грязи.         Он не стал спрашивать, почему мужик не остановился, или не придержал лошадку. Не было ни сил, ни желания. В глазах потемнело, и он с трудом смог продрать их только тогда, когда на него прикрикнули.         – Эй! Спишь как корова!          На дрожащих ногах он кое-как спрыгнул с телеги, чуть не упав. На ногах устоял и на том спасибо.          – Лет тебе сколько?         – Десять.         – Под плуг пойдёшь.          И до самого заката ходил он с плугом, как лошадь. На этом же поле ходили с ним и настоящие кони, и мужики, работавшие также – с плугом. Поле простиралось необъятное. У Снега голова кружилась от мысли, что всё это надо возделать. К закату это поле было вспахано, хотя на Красноглазого несколько раз ругались за то, как медленно он делает свою работу. Он сделал всего несколько ходок вдоль поля, кажется всего штук шесть, потому что каждая занимала у него часа полтора.          Когда горизонт окропился багряным, работы были закончены. Наследника на общий ужин не взяли, а отправили домой, во дворец. Пешком он поплёлся туда. И если на лошади лёгкой рысцой дорога заняла бы у него всего час, то пешком ему, тем более будучи ребёнком, пришлось бы потратить часов пять. И это не говоря уже о том, что он устал и еле стоял на ногах. Весь ободранный, с запёкшимися кровавой корочкой ранами, он поплелся в сторону дома. Солнце садилось быстро. Дорога была, слава богу, немного притоптанная телегами, а потому он не сбивался с пути.          До заката он всё плёлся полем, но скоро солнце совсем скрылось. Остался только стремительно тускнеющий горизонт. В сумерках он не выдержал и сел на дорогу, горько зарыдав. У него не было ни единого шанса добраться до дома этой ночью. Он устал. Он был чудовищно голоден, потому как последний раз ел, завтракая ещё вчерашним днём. Ему было ужасно больно, потому как руки были разодраны плугом до крови: занозы распороли всю кожу, тут и там торчали щепки. Ноги с совершенно разбитыми коленями, на которые страшно было смотреть, уже его не держали. Он трясся даже не от холода, а от слабости. Даже капля воды не побывала у него во рту со вчерашней ночи, когда он попил немного из ведёрка, которое принёс в конюшню.         Ночью оставаться одному было страшно. Звёздное небо было высоким и чистым, но в полях охотились ночами совы и змеи. Он плакал на дороге, укрытый от весенней ночной прохлады только рваной рубашкой и штанишками. Пытаясь согреться, он обхватывал ладошками свои окровавленные стопы, которыми уже больно было ступать по земле. Луна смотрела на своего сына тоскливо, звёзды плясали в ночной тиши, ветерок напевал ему колыбельную, но ничто не могло утешить наследника. Тогда луна пошла по небу и заглянула в лисью норку, где позвала лису на помощь. Та, оставив спящих щенков, потрусила на поле из ближнего лесочка, следуя за царицей-луной, которая указывала ей дорогу к принцу.         Красноснег давился слезами, когда из высокой сухой травы необработанного поля выбежала, мягко ступая подушечками лап, рыжая-рыжая лисичка с большим пушистым хвостом. Луна осветила её лоснящуюся шёрстку. Снег решил сначала, что ночная охотница пришла, чтобы съесть его, и потому сжался в комок ещё плотнее, предчувствуя боль от укусов: убежать он всё равно не мог. Рыжая, однако, заскулила и подошла к нему, опуская уши и приклоняя голову к земле, виляя хвостом. Стала носом толкать ребёнка и разворачиваться, делая пару шагов в поле, а после оглядывалась на мальчика. Она явно хотела увести его куда-то.         – Хочешь, чтобы я пошёл с тобой?..          Лисичка снова заскулила скрипуче, перебирая лапками, пытаясь показать, что за ней нужно идти.         – Я не могу идти… Мне больно… И ползти я тоже не могу, у меня разбиты колени. Я не пойду…         Но рыжая снова подбежала к нему и стала бегать вокруг, обтирая своей лоснящейся шерстью. Она приятно щекотала уставшую кожу. Притом лиса специально обтиралась боками о тело мальчишки, не прекращая скрипеть ему на ушко, щуря глазки. Обтерев его, хитрюга снова побежала в сторону поля, смешно тряся пузиком на бегу, и, пройдя несколько шагов, остановилась, оглядываясь на принца. Тот опёрся руками на землю и попытался встать, но болезненно скривился. По щекам его снова потекли непрошенные слёзы.         Тогда рыжая посмотрела на луну, спросила у неё совета и подбежала к мальчику. Потопталась рядом, стала наклонять голову к его ладоням и нюхать их, а потом поднимать мордочку, глядя в лицо ребёнку. Наследник соображал недолго и опёрся ладошками на её спинку, вставая через боль. Лиса тут же зашагала к полю, увлекая его за собой, позволяя упираться на себя рукой. Притом она не спешила, чтобы принц за ней точно успевал. Пройдя через небольшие заросли, в которых приходилось щуриться, чтобы трава не выколола глаза, они вдруг вышли в лесу. Идти по нему было больно: ветки постоянно впивались в и без того израненные ноги. Пришлось замедлиться ещё больше. Каждый шаг приходилось делать через силу.          Всю дорогу луна освещала им путь, пока они не добрались до лисьей норы, что на окраине леса. Лисичка залезла туда первая, показывая принцу, как надо. Тот, собрав волю в кулак, пополз в её нору. Земля и корни больно царапали по самым ранкам, но он дополз до конца, где лиса уже улеглась со своими щенками. Лисята были совсем крохотные и тихо сопели, закутавшись в мамин мех. Снег тоже хотел, чтобы у него была мама. Чтобы можно было спрятаться у неё под боком и уснуть. И ему хотелось плакать от обиды. Он один был такой: круглый сирота.          Красноснег лёг к лисьему выводку, согреваясь, и уснул, свернувшись тугим комком. По-другому он бы здесь и не разместился: мала была норка. Да и повезло ему, что был он совсем тощий, иначе бы просто не пролез.          На утро лисичка стала гавкать и скулить, тыкаясь носом в принца. Лисята тоже скулили, потому что хотели попить у мамы молока, а та ещё не поела сама, чтобы накормить детей. Мальчик кое-как выбрался из лисьей норы. Всё тело болело. Хотелось домой, во дворец. Да, там плохо, там отчим, но там тепло, там кормят, там своя постель. Пусть его бьют розгами, только пусть дадут поесть. Вот только теперь он совсем не знал, куда идти, чтобы вернуться домой.         Он беспомощно озирался по сторонам, начиная пугаться того, что заблудился. Неожиданно на плечо ему села какая-то пичужка. Она мелодично чирикала и аккуратно держалась короткими коготками за его рубашку. Принц повернул к ней голову, и пташка тут же взлетела, но никуда не делась: она оставалась на месте. Она тоже начала звать мальчика за собой в лес. Тому было нечего делать, и он пошёл за птичкой. Скоро послышалось тихое сладкое журчание. Он не мог поверить своим глазам: пташка привела его к холодному ключу. Красноснег тут же упал на колени на траву, склоняясь над небольшой кочкой, из-под которой била ключевая вода. Он набирал желанную влагу в ладошки и жадно глотал, мыча от наслаждения. Чтобы напиться, у него ушло почти десять минут. После этого он стал умывать лицо и стирать с ранок грязь, сидя на траве. Сначала с рук, с локтей, потом с ног, с колен и стоп. Аккуратно вытащил занозы, которые поддались. Те, что не дались, оставил: доктор поможет во дворце. Напившись вдоволь, он резко почувствовал себя много лучше. Посмотрел на пичужку, что снова звала его за собой. Без сомнений он зашагал следом.         Спустя час они снова оказались на проселочной дороге. Пташка указала наследнику путь, в котором ему следует идти, и улетела в свой лесок. Солнце приглядывало за ребёнком и пригревало его тонкую спинку, обнимая первым тёплым весенним ветерком.

 ***

        – Свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду доложи, я ль на свете всех милее, всех румяней и белее?          Роберт красовался перед зеркалом. Его фиолетовая мантия ниспадала с плеч, поднимаясь изящным воротом. Широкие рукава свободно стекали вдоль тела. Корона блестела. Он горделиво скалился.         – Ты прекрасней всех на свете, – услужливо отвечало колдуну зеркальце.         Смит знал о благословении, которое освещало путь Красному. Но король не собирался позволять ему стать самым красивым на свете. Гордец, он не был готов уступить своё первое место. И король в самом деле был красив, но оттого и жаден: он делал всё, чтобы его пасынок никогда не исполнил пророчество и не стал красавцем. Руки его должны были огрубеть от тяжёлой работы, спина – сгорбиться от мытья полов в замке, кожа – пойти рубцами от розог. Оттого король одевал Красноснега в лохмотья – он не мог выглядеть красивым, измазанный грязью с ног до головы и ходящий в рваных тряпках, которые не стали бы носить даже крестьяне.         Смит любовался собой, поправлял волосы и поворачивал голову то в одну сторону, то в другую. Каждый день он брал в руки заколдованное зеркальце и задавал ему один и тот же вопрос, чтобы убедиться, что он всё ещё прекрасней всех на свете и лишний раз удостовериться, что Красноснегу никогда не стать красивее него.         – Ваше величество, принц вернулся, – послышалось из дверей.         – Дрянной мальчишка, – король отложил зеркало.