дырявый линолеум

белая футболка московского пачкается в кофе и он оставляет на ней темные пятна: — невыносимое блядство. даня это утро просто-напросто уже не мог выносить, когда кухня в квартире магнитогорска в восьмидесятилетней пыли, восьмидесятилетнем пепле, и въевшемся в стены запахе пива. а рядом сам татищев в жутком перегаре расположился на табуретке с мягким клетчатым чехлом. московский ставит две чашки кофе на стол, со вздохом падая напротив серого. скребущая кошками на душе тишина затмевается тиканьем часов над дверью, сквозь которые пялит татищев, а даня в этих глазах разглядеть долю смысла пытается, но тщетно проваливается в две черные дыры, увы, так и не найдя ни недосказанности, ни желаний, ни смысла в принципе находиться тут рядом или просто жить. — закури хоть, — выпаливает данил, напряженно сжимая челюсть. — не сейчас. сережа постукивает пальцами по столу в такт часам, вызывая в московском еще больший гнев. хотя, имеет ли он право на это? имеет ли право сейчас демонстративно гневаться, крушить, доломать эти еще живущие с ссср табуретки, еле стоящий облупленный стол окрашенный в зеленый, пробить стекло в двери, или, большое стекло на балконе цокольного этажа, с которого даже не выпрыгнешь со смертельными травмами самому или не выкинешь и без того похожее на труп человеческое тело? во всей этой злости не присутствует и доли здравой мысли, приведшей в правильное русло не только голову московского, но и их «здоровые» отношения в принципе. ведь это все дерьмо явно не должно выводить из себя даню, и не должно приводить в амебное состояние татищева. — как я заебался, — бледный лоб серого падает на скатерть. — как ты заебал, — еле слышно шепчет московский, не думая о ком именно он сейчас говорит — о себе или же о магнитогорске. погода отвратительная, просто блевотная до жути: густые серые тучи закрыли напрочь солнце, а передвижение по небу дает сигнал о ближайшем дождливом часе. данил беспомощно вздыхает, смакуя дешевый вкус остывшего кофе и сбавляя обороты своего пыла. черная макушка быстро вздымается и ее хозяин хватает кружку рукой, вливая в себя холодную жидкость до последней капли и не до конца растворившийся кофе. он привел в какой-то определенный порядок мысли, а красные глаза мечутся из стороны в сторону, то поглядывая на московского, то на шатающееся от ветра дерево. данила плотно прижимает руку к скатерти, медленно передвигая и шаркая в сторону татищева, переворачивает ладонь вверх и ждет, пугливо пялясь на нее. сережа, бегая глазками, на это шарканье внимание обращает почти сразу, и достает свою руку из-под стола, неаккуратно вмещая в другую и крепко сжимая, перебирает каждую косточку. — все хорошо будет, — выпаливает серый, на что блондину удается выдавить из себя короткий смешок и неистово сильную надежду в это «хорошо», словно действительно так все и должно быть. ведь они тоже должны быть счастливы, верно? и когда-нибудь это наступит. когда-нибудь. но не сейчас. — я все еще люблю тебя, ладно? — даня тяжело вздыхает. — даже сейчас? когда я буквально разваливаюсь? — да, даже сейчас, когда ты, блять, сидишь в своей обшарпанной квартире блевотно-зеленого цвета, пропиваешь каждый свой день без остановки и таким же образом посылаешь меня нахуй. ты просто делаешь это без просыпу, понимаешь? сережа поднимает свои блеклые глазища, уставившись, словно вот-вот распадется по частям и вырыдает все из себя на дырявый линолеум. черные ресницы еле намокают, а светлые напротив уже давным-давно от этих слов, не щадящих раны внутри московского, слиплись от соленой воды. татищев еле слышно просит прощения, низко опускает голову и сжимает до искорок глаза, выдавливая из себя различные невнятные слова, и почти приводя, свою вновь давно нетрезвую утренню голову в порядок. когда-нибудь он проснется трезвый. когда нибудь. и химки видит это в своих счастливых снах, но сразу разбивается от горя, как только просыпается и видит рядом с собой скомканное одеяло, а не теплое тело. на самом деле оно холодное. холодное и пьяное, сидящее в ледяной кухне с раскрытым настежь балконом. — пойми, что бутылка не спасет тебя от этого говна, — нежно потирает большой палец о чужую ладонь. — что же случилось? татищев пожимает плечами. — отец? — возможно. — а костя? — а он молчит. московский выдает тихое «ясно» и сразу замолкает, сжимая руку парня и пропав с радаров в свои глубокие неизмеримые думы. но, как оказалось, не стоило пропадать в принципе, не стоило оставлять на столько долго. не может же справиться в одиночестве, как и всегда. — я тут. я рядом. теперь все хорошо и я с тобой. не нужен перерыв, ничего этого не нужно, — московский дрожит весь, уверяет. — ты же любишь меня? — люблю, — залипает в стол. — без, блять, продыху. серый тянется к пачке и данил немного успокаивается. сигарета тлеет размыто, множество блеклых лучей из нее выстреливает, глазные яблоки мальчика заливаются, а щеки намокают. — придурок ты. говорю ж, все нормально будет со мной. — только попробуй завтра на петле оказаться. — развалюсь и без нее.