Vincere aut mori

Три дня после тренировки на полигоне прошли как в тумане. Карин больше не игнорировала сообщения, не запиралась в своей комнате и даже выходила на короткие прогулки с Цербером. Но внутри неё что-то изменилось — поселилась холодная, расчётливая решимость. Она знала, что рано или поздно ей придётся снова спуститься туда. В подземный уровень UA, где за пуленепробиваемым стеклом, в кресле с фиксаторами, сидел её брат. Или то, что от него осталось. Тамаки пришёл к ней на следующий вечер после тренировки. Просто стоял на пороге с пакетом еды из их любимого кафе и смотрел своими тёмными, всё понимающими глазами. Цербер, обычно настороженный к гостям, сразу же подошёл к парню и ткнулся мокрым носом в ладонь. — Предатель, — фыркнула Карин, глядя на пса. — Он просто знает, кто принёс имбирное печенье, — Тамаки всё ещё немного краснел, когда говорил с ней, но голос больше не дрожал. После того, что случилось на полигоне, между ними установилось новое, пока ещё хрупкое равновесие — как будто они оба стояли на тонком льду и боялись сделать лишнее движение. Они ели в почти полной тишине, но это была не та гнетущая тишина, что давила на грудь. Это была тишина-понимание. Когда слова не нужны, потому что всё уже сказано. Карин ловила себя на мысли, что присутствие Тамаки действовало на неё странно успокаивающе — словно само его существование в пространстве рядом с ней делало мир чуть более прочным. Менее готовым рассыпаться в любой момент. Когда с едой было покончено, она отложила палочки и посмотрела ему прямо в глаза. — Я хочу навестить его, — сказала она тихо. — Завтра. И я хочу, чтобы ты пошёл со мной. Тамаки замер. На его лице промелькнула целая гамма эмоций — удивление, страх, решимость и что-то ещё, глубокое и тёплое. — Ты уверена? — спросил он. — Это ведь... это очень личное, Карин. Я не хочу... — Ты нужен мне там, — перебила она. Слова давались тяжело, но она заставила себя произнести их. — Я не справлюсь одна. Я знаю, что не справлюсь. А ты... ты единственный, кому я могу доверить увидеть меня... такой. Она не договорила. Не смогла. Но Тамаки понял. — Я пойду, — сказал он просто. И от того, как буднично это прозвучало, как само собой разумеющееся, у Карин защипало в глазах. Подземный уровень UA встретил их холодом и гулом вентиляции. Как хорошо, что у нее был пропуск к этому месту. Коридоры здесь были уже, чем наверху, стены давили, а свет от люминесцентных ламп казался мертвенно-бледным. Каждый шаг отдавался эхом, и Карин чувствовала, как с каждым метром, приближающим её к камере Оборо, сердце начинает биться быстрее. Айзава ждал их у входа. Он выглядел так, будто не спал несколько суток — мешки под глазами, волосы в ещё большем беспорядке, чем обычно, а в глазах застыло то самое выражение, которое Карин видела у него всё чаще в последнее время. Выражение человека, который смотрит в бездну и не видит дна. — Ты точно этого хочешь? — спросил он вместо приветствия. — Нет, — честно ответила Карин. — Но я должна. Айзава перевёл взгляд на Тамаки, стоявшего чуть позади. В его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Амаджики. Ты понимаешь, что увидишь? — Понимаю, — ответил Тамаки. — Я... я буду рядом с ней. Что бы ни случилось. Шота несколько секунд изучал его лицо, а затем молча кивнул и открыл дверь. Камера была небольшой — три на четыре метра, не больше. Одна стена полностью стеклянная, и именно к ней притягивался взгляд. За стеклом, в массивном металлическом кресле с фиксаторами на запястьях, шее и лодыжках, сидел Оборо. Карин замерла на пороге. Воздух в комнате был спёртым, пахло антисептиком и чем-то металлическим. Приборы негромко пищали, отслеживая жизненные показатели. Но её взгляд был прикован к единственному, что имело значение — к существу за стеклом. В прошлый раз, когда её буквально притащили сюда Мик и Айзава, всё случилось слишком быстро. Шок, слёзы, обрывки воспоминаний — и её почти сразу вывели. Теперь же она стояла и смотрела. Долго. Пристально. Изучая каждую деталь. Тёмно-фиолетовая кожа. Пустые, лишённые зрачков глаза. И на этом фоне — остатки когда-то светло-голубых волос, которые всё ещё вились вверх, словно насмехаясь над тем, кем он когда-то был. Кем он до сих пор оставался? Где-то там, глубоко внутри этой изуродованной оболочки? — Оборо, — прошептала Карин, прижимая ладонь к холодному стеклу. Существо не шевельнулось. Только датчики на мгновение изменили ритм, ускорившись, а затем снова вернулись к монотонному писку. Тамаки встал чуть позади неё — достаточно близко, чтобы она чувствовала его присутствие, но не настолько, чтобы вторгаться в её пространство. Он ничего не говорил. Просто был рядом. — Мы не знаем, как часто он приходит в себя, — голос Айзавы раздался от двери. — Иногда это случается само по себе. Иногда — в ответ на определённые раздражители. В прошлый раз он отреагировал на тебя. — Можно мне войти к нему? — спросила Карин, не оборачиваясь. — Это опасно. — Я знаю. Можно? Айзава колебался. Потом молча нажал кнопку на панели управления, и стеклянная стена с тихим шипением отъехала в сторону. — Если что-то пойдёт не так, я отключаю его, — предупредил он. — У тебя десять минут. Амаджики, ты — за стеклом. Карин сделала шаг вперёд. Затем ещё один. С каждым шагом запах антисептика становился сильнее, смешиваясь с чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным, что заставляло желудок сжиматься. Она остановилась в метре от кресла. Достаточно близко, чтобы дотронуться. Достаточно далеко, чтобы в последний момент убежать. Ному не двигался. Но его голова медленно, как в трансе, повернулась в её сторону. Пустые глаза уставились прямо на неё, и Карин почувствовала, как по спине пробежал холод. — Оборо, — повторила она громче. — Это я. Карин. Ничего. А затем — секундная вспышка. Что-то промелькнуло в этих пустых глазах. Искорка. Тень сознания. Датчики запищали быстрее. — ...рин... Звук был едва слышным, гортанным, больше похожим на скрежет, чем на человеческий голос. Но Карин его узнала. Узнала мгновенно, как узнают голос, который слышала в детстве — в те редкие моменты, когда воспоминания прорывались сквозь пелену амнезии. — Я здесь, — она опустилась на колени перед креслом, чтобы быть на одном уровне с ним. — Я здесь, Оборо. Я пришла. Ному издал звук — нечто среднее между стоном и всхлипом. Его тело дёрнулось в путах, мышцы напряглись, а затем обмякли. И вдруг его голос изменился. Стал тише. Человечнее. — Карин... маленькая... ты выросла... Слёзы брызнули из её глаз мгновенно, без предупреждения. Она не пыталась их сдержать. — Да, — прошептала она. — Я выросла. Я стала героем, как мы хотели. — Героем... — голос Оборо дрогнул, в нём послышалось что-то похожее на гордость, но тут же сменилось болью. — Моя вина... моя вина... я должен был... увести их от тебя... — Ты спас меня, — Карин протянула руку и осторожно коснулась его плеча. Кожа была холодной и грубой, совсем не похожей на человеческую. — Ты спас меня тогда. Ты не виноват. — Нет, нет, нет... — он замотал головой, насколько позволяли фиксаторы. — Они всё ещё ищут... они знают... знают про тебя... знают про Искру... Карин замерла. Сзади послышался шорох — Тамаки шагнул ближе к стеклу. — Какую Искру, Оборо? О чём ты? — Искра Изначального Пламени, — выдохнул он, и его глаза на мгновение стали осмысленными. — Твоё пламя, Карин. То, что внутри тебя. Это не просто причуда. Это... это ключ. Ключ ко всему. Они хотят... они хотят завершить его... Трансцендентного... — Трансцендентный? Что это? — Ному... не такой, как другие... — голос Оборо становился всё тише, срываясь на шёпот. — Он сможет... поглощать причуды... и не разрушаться... быть как Всех за Одного... но сильнее... намного сильнее... И ты нужна им... чтобы стабилизировать его... твоё пламя — единственное, что может... сшить их вместе... У Карин перехватило дыхание. Она почувствовала, как где-то внутри разливается ледяной холод, растекается по венам, добирается до самого сердца. — Как остановить это? — спросила она, сжимая плечо брата. — Как, Оборо? Скажи мне! — Не знаю... — его голос начал прерываться, пустые глаза закатились. — Они... они в моей голове... я не могу... Карин... Карин, послушай меня... — он вдруг дёрнулся всем телом, подавшись вперёд так резко, что фиксаторы жалобно заскрипели. — Не дай им завершить его! Обещай мне! Обещай, что остановишь их! — Обещаю! — выкрикнула она. — Обещаю, Оборо! Он обмяк. Датчики взвыли на мгновение, а затем снова вернулись к ритмичному писку. Сознание, на краткий миг вернувшееся в это искалеченное тело, ушло так же внезапно, как и появилось. — Нет, нет, нет, подожди! — Карин вскочила на ноги, схватила его за плечи, потрясла. — Вернись! Оборо, вернись! Пожалуйста... пожалуйста, не уходи опять... Айзава нажал кнопку. Стеклянная стена снова зашипела, и на этот раз в камеру вошёл он сам. Шота мягко, но настойчиво оторвал руки Карин от Ному и потянул её назад. — Достаточно, — сказал он. — Он ушёл. Ты сделала всё, что могла. — Я не могу его бросить! — она вырывалась, слёзы текли по щекам. — Он там! Он всё ещё там! Мой брат там, внутри этой твари! — Ты уже сделала больше, чем кто-либо, — Айзава развернул её к себе и заглянул в глаза. — Ты дала ему несколько минут. Ты дала ему возможность поговорить с тобой. Это больше, чем у него было за много лет. Карин замерла. Взгляд Шоты, обычно такой суровый и непроницаемый, сейчас был полон боли — той же самой боли, что разрывала её изнутри. Она вспомнила, что Оборо был не только её братом. Он был их другом. Их лучшим другом. Тем, кого они потеряли у них на глазах. (31 весна – ночные снайперы) — Прости, — прошептала она. — Прости... я не подумала... — Не извиняйся. Он отпустил её плечи и отступил на шаг. Карин бросила последний взгляд на существо в кресле — неподвижное, безмолвное, лишённое всего человеческого, что в нём когда-то было — и вышла из камеры. Коридор встретил её тишиной. Но не той, что оглушает. Эта тишина была другой — вязкой, густой, она обволакивала, заползала в уши, в лёгкие, мешала дышать. Карин прислонилась спиной к стене и медленно сползла вниз, обхватив колени руками. Она не плакала. Не было больше слёз — она выплакала их все там, в камере. Осталась только пустота. Огромная, чёрная, звенящая пустота внутри. Тамаки вышел следом. Она слышала его шаги — осторожные, тихие, словно он боялся спугнуть. Он остановился рядом, помедлил секунду, а затем медленно опустился на пол прямо перед ней. — Карин, — позвал он тихо. — Посмотри на меня. Она не могла. Она смотрела куда-то в стену напротив, в одну точку, и видела там не бетон, не краску, не трубы вентиляции. Она видела лицо Оборо. То, из воспоминаний — молодое, улыбающееся, с задорным блеском в глазах. И другое — искажённое, изуродованное, с пустыми провалами вместо глаз. Они накладывались друг на друга, сливались в один кошмарный образ. — Я не могу, — выдавила она. — Не могу... это слишком... И тогда Тамаки сделал то, чего она не ожидала. Он не сказал ни слова. Не попытался утешить её пустыми фразами, которые в такие моменты только ранят сильнее. Он просто протянул руки, обхватил её за плечи и притянул к себе. Карин уткнулась лбом в его грудь. От его формы пахло кофе и чем-то едва уловимым — может быть, чернилами, может быть, старой бумагой. Запах был тёплым, живым, и от этого контраста с холодом камеры, с мертвечиной, которую она только что вдыхала, у неё перехватило горло. И она сломалась. Не так, как на полигоне — не громко, не с криком. Хуже. Тихо. Её плечи задрожали, а из горла вырвался звук — низкий, гортанный, больше похожий на вой раненого зверя, чем на человеческий плач. Она судорожно вцепилась пальцами в его куртку и прижалась сильнее, словно пыталась спрятаться от всего мира. Тамаки обнимал её и молчал. Он гладил её по спине — медленно, ритмично, успокаивающе. Его рука чуть подрагивала, и Карин сквозь пелену истерики осознала: он тоже напуган. Тоже потрясён. Тоже на грани. Но он держится. Ради неё. — Я здесь, — прошептал он, когда её рыдания стали чуть тише. — Я никуда не уйду. Слышишь? Никуда. Пусть весь мир рухнет — я останусь. — Зачем? — её голос был глухим, сдавленным. — Зачем тебе это? Я приношу только боль. Посмотри на меня. Я — проклятие. Мой брат стал этим... этим... из-за меня. Они охотятся за мной. Все, кто рядом со мной, страдают. Хизаши, Айзава, ты... — Нет, — твёрдо сказал он. — Нет, Карин. Послушай меня. Он взял её лицо в свои ладони — осторожно, почти невесомо, словно она была сделана из самого хрупкого стекла — и заставил поднять голову. Их глаза встретились. Его тёмные, почти чёрные, обрамлённые длинными ресницами, с вечной тенью усталости под ними. И её — зелёные, воспалённые от слёз, покрасневшие. — Ты не проклятие, — сказал он. — Ты не виновата в том, что случилось с твоим братом. Ты была ребёнком. Ты не выбирала свою причуду. Ты не просила, чтобы эти монстры охотились за тобой. Но ты можешь выбрать, что делать дальше. И я... — он на мгновение запнулся, но продолжил, — ...я хочу быть рядом. Не потому что должен. Не потому что меня заставили. А потому что я так хочу. Понимаешь? Она смотрела на него долго-долго, не в силах вымолвить ни слова. Что-то внутри неё, та самая стена, которую она возводила годами — стена из сарказма, из напускной уверенности, из язвительных шуток и колких замечаний — дала трещину. Не рухнула. Но треснула достаточно, чтобы сквозь неё просочился свет. — Ты сумасшедший, Амаджики, — прошептала она наконец. — Абсолютно сумасшедший. — Возможно, — согласился он, и впервые за всё это время на его губах промелькнуло нечто похожее на улыбку. — Но это мой выбор. Она тихо всхлипнула — не то смех, не то плач — и снова уткнулась лицом в его плечо. На этот раз объятия были другими. Не отчаянными, не судорожными. Уставшими. Опустошёнными. Но в этой усталости было что-то новое — странное чувство, похожее на облегчение. Как будто она только что вытащила из себя занозу, которая сидела там годами. Так они и сидели — на холодном полу подземного коридора, в окружении бетонных стен и гудящих труб, — два человека, прижавшихся друг к другу посреди всего этого кошмара. И ни один из них не проронил больше ни слова. Слова были не нужны. Через некоторое время — она не знала, сколько прошло, минуты или часы — Карин услышала шаги. Тяжёлые, быстрые. Она подняла голову и увидела, как по коридору к ним приближаются две фигуры. Хизаши Ямада выглядел так, будто только что узнал о конце света и бежал через весь город, чтобы успеть. Его волосы были растрёпаны, фирменная кожаная куртка надета косо, а в глазах застыл ужас. Рядом с ним шёл Айзава — тот самый, что был с ними в камере. Очевидно, он вызвал Мика сразу после того, как вывел Карин. — Принцесса! — голос Хизаши сорвался. Он рванул к ней, упал на колени и сгрёб в охапку так резко, что Тамаки пришлось отодвинуться. — Ты как? Что он сказал? Что случилось? — Всё хорошо, — прошептала Карин, хотя это было самой большой ложью в её жизни. — Всё... всё хорошо, Мик. Я в порядке. — Ты не в порядке, — отрезал Айзава, останавливаясь рядом. — И я не знаю, когда ты снова будешь в порядке. Но сейчас нам нужно поговорить. Всем. Серьёзный разговор. Он перевёл взгляд на Тамаки, и в этом взгляде Карин уловила что-то новое. Не просто одобрение, как раньше, когда они только пришли. Уважение. Признание. Как будто Тамаки только что прошёл невидимый тест, о котором сам даже не подозревал. — Ты тоже, Амаджики, — добавил Шота. — То, что ты сейчас услышал — это не просто секрет. Это информация, которая может стоить жизни. Если ты останешься, то назад дороги не будет. Ты понимаешь? Тамаки поднялся с пола и встретил взгляд Сотриголовы прямо. Не отвёл глаза. Не покраснел. Не начал заикаться. Он стоял, высокий и прямой, и в этот момент Карин видела не того застенчивого парня, что прятался за спину Хадо при первой встрече. Она видела героя. — Я понимаю, — ответил он чётко. — Я остаюсь. Айзава кивнул и развернулся, приглашая всех следовать за ним. — Тогда идёмте. Есть кое-что, что вы должны знать. И кое-что, что пугает меня гораздо больше, чем все предыдущие планы Лиги Злодеев вместе взятые. Они шли по пустым коридорам Академии — четверо людей и один огромный пёс, который каким-то чудом пробрался на подземный уровень и теперь тенью следовал за хозяйкой. Где-то наверху, в классах и общежитиях, жизнь текла своим чередом. Студенты готовились к занятиям, тренировались, смеялись, ссорились и мирились. Они не знали, что прямо сейчас, глубоко под их ногами, решается нечто гораздо большее, чем исход очередного экзамена. Они вошли в кабинет Айзавы — небольшую комнату, заваленную бумагами, пустыми кофейными стаканчиками и спальными мешками. Шота плотно закрыл дверь и повернулся к собравшимся. — Трансцендентный, — произнёс он, и это слово повисло в воздухе, как топор палача. — Оборо сказал это слово. Вы все его слышали. Но я не думаю, что вы понимаете, что оно значит. — Ному нового типа, — сказала Карин. — Способный поглощать множество причуд и не разрушаться. — Не просто Ному, — Айзава покачал головой. — Я проверил старые архивы, поднял все данные, которые у нас есть по экспериментам Всех за Одного. И я нашёл кое-что. Проект «Трансцендентный» — это не просто очередной суперсолдат. Это попытка создать искусственного носителя, способного вместить неограниченное количество причуд без потери рассудка и без физической деградации. По сути — искусственный «Всех за Одного». Только сильнее. В комнате повисла тишина. Хизаши, который до этого молча стоял у стены, вдруг резко выдохнул и запустил пальцы в волосы. — Но это же невозможно, — прошептал он. — Даже у Шигараки есть пределы. Даже у Всех за Одного они были. — Были, — согласился Айзава. — Но Оборо сказал, что пламя Карин — ключ. Её причуда может «сшивать» разные квирк-факторы, не давая им конфликтовать. Это именно то, чего им не хватало все эти годы. Стабилизатор. И теперь они знают о ней. — Откуда? — спросил Тамаки. — Откуда они знают? Айзава и Мик обменялись мрачными взглядами. — Её родители, — тихо сказал Хизаши. — Биологические родители Карин и Оборо работали на Всех за Одного. Они были учёными. Именно они начинали этот проект много лет назад. И именно поэтому, когда всё пошло не так, им пришлось бежать. Вместе с детьми. — Они бежали не от Всех за Одного, — добавил Айзава. — Они бежали вместе с украденным результатом эксперимента. Своей дочерью. Карин — не просто носительница редкой причуды. Она — продукт генной инженерии, созданный специально для этого проекта. Её «Инфернум» должен был стать финальным элементом для создания Трансцендентного. Мир Карин рухнул во второй раз за этот вечер. Она сидела неподвижно, переваривая услышанное, и чувствовала, как внутри зарождается что-то тёмное и липкое. Не гнев. Не страх. Осознание. Холодное, жестокое осознание того, что вся её жизнь была ложью. Что само её существование было спланировано как часть чьего-то чудовищного эксперимента. — Мои родители... — прошептала она. — Они создали меня... как оружие? — Нет, — внезапно сказал Тамаки. Голос его был твёрже, чем она когда-либо слышала. — Они создали тебя как оружие, но они же тебя и спасли. Они вытащили тебя оттуда. Они выбрали тебя, а не проект. Это имеет значение. Карин подняла на него глаза. Он стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, и смотрел на неё всё тем же тёплым, уверенным взглядом. И в этот момент она поняла то, что боялась признать себе все последние месяцы. Она любила его. Не просто испытывала симпатию. Не просто была благодарна за поддержку. Любила. Так, как не любила никого и никогда. До дрожи. До боли. До готовности разорвать на части любого, кто попробует причинить ему вред. И от этого осознания становилось ещё страшнее. Потому что теперь у неё было что терять. И до этого было тоже. Хизаши, Айзава и Цербер, а теперь и Тамаки. — Хорошо, — сказала она, поднимаясь со стула. Её голос звучал глухо, но в нём больше не было истерики. Только холодная, стальная расчетливость. — Значит, они хотят моё пламя. Хотят использовать меня как ключ. Что ж. Пусть попробуют. — Карин... — начал было Мик, но она перебила. — Мы найдём способ остановить их. Мы спасём Оборо. И мы уничтожим этот чёртов проект так, чтобы от него не осталось даже воспоминаний. Она обвела взглядом всех присутствующих — Айзаву с его вечной усталостью и стальным стержнем внутри, Мика с его отчаянной, почти отцовской любовью, Тамаки с его тихой, непоколебимой верностью. Трёх человек, которые были готовы идти за ней в ад. И Цербера, который сидел у двери и смотрел на неё своими умными глазами, словно говоря: «Я с тобой. До самого конца». — Мы начнём завтра, — сказала она. — А сегодня... — она повернулась к Тамаки и слабо улыбнулась — впервые за этот бесконечно долгий, кошмарный вечер. — Сегодня я просто хочу домой. Ты проводишь меня? Он кивнул. И когда они выходили из кабинета, когда шли по пустым, тёмным коридорам Академии, когда холодный октябрьский ветер ударил в лицо на улице — он взял её за руку. Сам. Без неловкости, без вопроса в глазах. Просто взял и не отпускал всю дорогу. И Карин не отдёрнула руку. Потому что в эту самую минуту, посреди всего мрака и ужаса последних дней, это прикосновение было единственным, что удерживало её на плаву. Её нить Ариадны. Единственная нить, ведущая из лабиринта. Где-то далеко, в секретной лаборатории, доктор Гаки заканчивал расшифровку данных. На мониторе перед ним мерцало изображение девушки, окружённой белым пламенем, — стоп-кадр с камер наблюдения полигона UA. Рядом с ней — трое студентов, но они доктора не интересовали. Он смотрел только на неё. На её руки, объятые огнём. На её глаза, в которых плясали искры. — Искра Изначального Пламени, — произнёс он, и его голос эхом разнёсся по пустой лаборатории. — Ты даже не представляешь, дитя, насколько ты важна. Но скоро... очень скоро ты узнаешь. Он нажал кнопку интеркома. — Свяжите меня с Шигараки. У меня хорошие новости. Экран погас. В лаборатории воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим гулом приборов. Где-то глубоко в недрах комплекса, в резервуарах с мутной жидкостью, дёргались и пульсировали десятки незавершённых тел. Заготовки. Черновики того, что должно было стать венцом творения — Трансцендентным. И всем им не хватало только одной детали. Одной искры.