Vincere aut mori

В больничной палате время течёт иначе. Не минутами, не часами — ударами сердца. Карин считала их, сама того не замечая. Раз — и маленький зелёный пик на мониторе вздрагивает. Два — и она чувствует, как пульс под её пальцами, лежащими на запястье Тамаки, делает ещё один толчок. Три. Четыре. Пять. Она сидела у его кровати вторые сутки. Медсёстры пытались выгнать её — сначала вежливо, потом настойчиво, потом с участием Айзавы, который лично пришёл в палату и сказал, что она должна поесть и поспать. Карин не двигалась. Она смотрела на Шоту своими зелёными, воспалёнными от недосыпа глазами и молчала. Этого взгляда хватило, чтобы даже Сотриголова отступил. — Принесите ей раскладушку, — бросил он медсестре уже в дверях. — И еду. Она не уйдёт. Он был прав. Она не уйдёт. Даже если весь мир рухнет за стенами этой палаты. Даже если Лига Злодеев нападёт снова. Даже если сама смерть явится за ней — она не сдвинется с места, пока его глаза не откроются. Цербер лежал рядом с кроватью. Огромный пёс, которому по всем правилам больницы тут было не место, но никто даже не попытался его выставить. То ли боялись, то ли понимали, что этот пёс — единственное, что удерживает сидящую рядом девушку от полного безумия. Он положил голову на край матраса и тихо, мерно дышал, кося тёмным глазом на приборы. Иногда он поднимал голову и тыкался носом в ладонь хозяйки — проверял, здесь ли она ещё, не ушла ли в ту чёрную пустоту, что плескалась на дне её зрачков. Карин гладила его машинально, не отрывая взгляда от лица Тамаки. Бледный. Слишком бледный. Его кожа, обычно тёплая, чуть смуглая, сейчас казалась почти прозрачной. Синие прожилки вен на висках. Тени под глазами — глубокие, тёмные, как синяки. Эльфийские уши, которые она так любила подкалывать при первой встрече, безжизненно торчали из-под спутанных прядей цвета индиго. Но он дышал. Грудь поднималась и опускалась — медленно, но ровно. И этот ритм был единственной музыкой, которую Карин могла сейчас воспринимать. — Дурак, — прошептала она в сотый раз. — Самый настоящий дурак. Слова падали в тишину, как камни в колодец. Никто не отвечал. За окном занимался второй рассвет после нападения. Серый, промозглый, под стать её настроению. Дождь барабанил по стеклу — мелкий, противный, ноябрьский. Карин смотрела на капли, стекающие по стеклу, и думала об Оборо. Она всегда думала об Оборо, когда было особенно паршиво. Это стало привычкой, въевшейся в подкорку задолго до того, как она вспомнила его лицо. Он был её тенью. Её невидимым защитником. Её старшим братом, который умер, чтобы она жила. А теперь ещё и Тамаки. Ещё один человек, который бросился под удар. Ещё один человек, чья кровь на её руках. — Знаешь, что он мне говорил? — прошептала она, обращаясь то ли к спящему Тамаки, то ли к Церберу, то ли к самому воздуху. — Оборо. Когда я была маленькой. Он говорил: «Vincere aut Mori». Он любил латынь. Победить или умереть. Это был его девиз. Он повторял его каждый раз, когда мне было страшно. Каждый раз, когда я падала и разбивала коленки. Каждый раз, когда просыпалась в слезах от кошмаров. «Vincere aut Mori, Карин. Ты должна победить или умереть, третьего не дано». Она горько усмехнулась. — Я думала, что понимаю это. Думала, что это значит — сражаться до последнего. Не сдаваться. Идти вперёд, даже когда всё потеряно. Но теперь... — она замолчала, поглаживая холодные пальцы Тамаки. — Теперь я понимаю иначе. Умереть самой — это не страшно. Страшно — быть причиной смерти тех, кого любишь. Страшно — видеть, как они уходят, и знать, что это из-за тебя. Она опустила голову на край кровати, прижавшись лбом к его руке. — Я больше не могу так, Тамаки. Не могу смотреть, как люди, которые мне дороги, страдают. Сначала Оборо. Теперь ты. Кто следующий? Мик? Айзава? Хадо? Цербер? — пёс поднял голову и тихо заскулил. Она погладила его, не поднимая глаз. — Я должна стать сильнее. Не для того, чтобы побеждать злодеев. Не для того, чтобы быть лучшим героем. А для того, чтобы никогда, слышишь, никогда больше не видеть никого из вас в таком состоянии. Чтобы больше никто не смел жертвовать собой ради меня. Она замолчала и закрыла глаза. Тишина в палате была почти осязаемой — плотной, как вата. Только писк приборов и шум дождя. А потом послышался шорох. Слабый. Едва различимый. Но Карин вскинула голову мгновенно, потому что она ждала этого звука каждую секунду последних двух суток. Пальцы Тамаки дрогнули в её ладони. — Тамаки? — её голос сорвался на шёпот. — Тамаки, ты слышишь меня? Его веки задрожали — длинные ресницы, которые она так хорошо знала, затрепетали, как крылья бабочки. Губы шевельнулись, но не издали ни звука. А потом — медленно, мучительно, словно преодолевая чудовищное сопротивление, — его глаза открылись. Тёмные. Глубокие. Сначала мутные, непонимающие, но уже через секунду сфокусировавшиеся на её лице. — Ка... рин... — выдохнул он едва слышно. И внутри что-то треснуло. Не так, как раньше — не истерикой, не рыданиями, не криком. Она сломалась тихо и страшно. Плечи затряслись. По щекам потекли слёзы — не те, что были на полигоне, не горькие и обжигающие, а другие. Тяжёлые. Уставшие. Слёзы человека, который двое суток держал себя в руках, не позволяя себе даже намёка на слабость, и наконец отпустил поводья. — Дурак, — выдохнула она, и в этом слове было столько всего — боль, облегчение, нежность и злость, — что хватило бы на десяток признаний в любви. — Ты... ты... самый большой дурак на свете, Амаджики. Самый тупой, самый безмозглый, самый... — Знаю, — прошептал он, и его губы изогнулись в слабой, едва заметной улыбке. — Ты... говорила... уже. — И ещё сто раз скажу! — она то ли смеялась, то ли плакала, то ли делала всё одновременно. — Зачем?! Зачем ты прыгнул под этот чёртов удар?! Тебе же приказали оставаться на позиции! Ты же знал, что это опасно! Ты же знал, что он сильнее! Почему ты никогда не слушаешь... — Потому что... — он сделал паузу, собираясь с силами, каждое слово давалось ему с трудом, но он заставлял себя говорить, — ...ты бы сделала... так же. Она замерла. Слова застряли в горле. — Ты бы... прыгнула, — продолжил он, и его голос становился чуть твёрже с каждым словом. — Если бы... наоборот. Если бы... меня... сжимали в шарик. Ты бы... не думала... о приказах. Ты бы... просто... прыгнула. Карин молчала. Потому что он был прав. Абсолютно, чудовищно прав. — Так что... не ругайся... — он снова попытался улыбнуться, и на этот раз улыбка вышла почти настоящей. — Моя... глориоза. Это прозвище. То самое, которым он назвал её в прошлый раз — кажется, целую вечность назад, когда они только начинали сближаться. Тогда оно прозвучало неловко, застенчиво, почти как вопрос. Карин всхлипнула. И подалась вперёд. Поцелуй был не таким, как их первый — робким, невинным, почти случайным. Он был другим. Горьким. Солёным от слёз. Отчаянным. Она прижалась губами к его пересохшим, потрескавшимся, и в этом прикосновении было больше слов, чем в любом разговоре. — Никогда, — прошептала она, отстраняясь на миллиметр. Её губы всё ещё касались его. — Никогда больше так не делай. Слышишь? Если ты ещё раз посмеешь броситься под удар ради меня, я сама тебя прикончу. Своими руками. Понял? — Понял, — выдохнул он. — Но... ничего не могу... обещать. — Тамаки! — Прости... — он улыбнулся шире, и в его тёмных, усталых глазах заплясали знакомые искорки. — Я просто... люблю тебя. И когда я вижу... что тебе угрожает опасность... я не могу... думать о себе. Прости. Карин замерла. Он сказал это. Сказал те самые слова, которые она сама боялась произнести вслух. Сказал просто, буднично, как само собой разумеющееся. Как будто это было единственной правдой во вселенной, не требующей доказательств. — Я тоже тебя люблю, — ответила она, и слова вырвались сами, без раздумий, без страха. — Люблю, дурак ты эльфийский. И если ты ещё раз попробуешь умереть у меня на руках, клянусь, я воскрешу тебя и убью снова. Понял? — Понял, — прошептал он, и на его бледных щеках наконец-то проступил тот самый румянец, который она так любила. — Теперь... точно понял. Она тихо рассмеялась — всхлипывая, уткнувшись лбом в его плечо. Он поднял руку — слабую, дрожащую — и положил ей на затылок. Пальцы запутались в её чёрных, давно не чёсанных волосах. — Ты не спала, — сказал он не как вопрос, а утверждение. — Совсем. — А ты как думал? — буркнула она ему в плечо. — Ты тут лежал, как... как... — Как дурак? — Именно, — она подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. — Но это мой дурак. И я никому его не отдам. Он улыбнулся — той самой, застенчивой, чудесной улыбкой, которую она помнила с их первой встречи. Когда он стоял за спиной Хадо и трясся, представляя её картошкой. Когда он не мог выдавить ни слова без заикания. Когда он был просто странным парнем с эльфийскими ушами и цветом волос индиго. Теперь он был больше, чем это. Намного больше. — Наверное, это странно, — прошептал он, — говорить о любви... в больничной палате... после того, как меня чуть не убили. — Очень странно, — согласилась она. — Но мы с тобой вообще странные. — Это точно. Они замолчали. В палате снова стало тихо, но теперь эта тишина была другой. Не гнетущей, не страшной, не наполненной ожиданием смерти. Она была тёплой. Живой. Как одеяло, которым укрываешься холодным вечером. Цербер, всё это время лежавший тихо и незаметно, поднял голову и осторожно лизнул руку Тамаки. Пёс, который раньше относился к парню настороженно, теперь признал его окончательно и бесповоротно. Член стаи. Свой. — Он меня лизнул, — удивлённо произнёс Тамаки. — Впервые. — Ты заслужил, — Карин погладила пса по голове. — Он просто понял, что ты готов умереть за меня. А Цербер уважает только тех, кто готов умереть за стаю. — Я не готов умереть, — поправил он тихо. — Я готов жить. Ради тебя. Это сложнее. Карин подняла на него глаза. В этих словах было столько мудрости — неожиданной, непривычной для обычно стеснительного и молчаливого Тамаки, — что она на мгновение потеряла дар речи. — Знаешь, что сказал бы мой брат? — спросила она. — «Vincere aut Mori». Победить или умереть. Он учил меня этому с детства. Но только сейчас я поняла, что победа — это не всегда уничтожение врага. Иногда победа — это выжить. Сохранить жизнь тем, кого любишь. И идти дальше. Вместе. — Хороший девиз, — прошептал Тамаки. — Но я бы добавил кое-что. — Что? — «Победить или умереть»... но с тобой... я выбираю победу. Всегда. Она ничего не ответила. Просто взяла его за руку — осторожно, чтобы не потревожить капельницу, — и прижала к своей щеке. Тёплая. Живая. Родная. — Отдыхай, — сказала она. — Тебе нужно восстановиться. А когда ты встанешь на ноги... у нас будет много работы. Мы должны найти лабораторию. Остановить Трансцендентного. И спасти Оборо. — Вместе? — спросил он. — Вместе, — ответила она. — Я больше никуда тебя не отпущу, Амаджики. Хватит с меня расставаний. Он закрыл глаза, всё ещё улыбаясь. Дыхание выровнялось, стало глубоким и спокойным — она знала этот ритм, она слушала его двое суток без перерыва. Но теперь, когда он спал не под наркозом, а просто от усталости, этот звук был совсем другим. Умиротворяющим. Родным. Карин поправила его одеяло, убрала влажную прядь волос с его лба и тихо, почти беззвучно, поцеловала в висок. — Спи, оленёнок, — прошептала она. — Я буду рядом. И впервые за двое суток она позволила себе закрыть глаза. За окном больницы дождь наконец прекратился. Тучи расступились, и сквозь серую пелену облаков пробился первый за долгое время луч солнца. Он упал на подоконник, заиграл на стекле, скользнул в палату и коснулся сплетённых рук — его и её. Цербер поднял голову, посмотрел на этот луч, чихнул и снова улёгся, довольно прикрыв глаза. В коридоре, за дверью палаты, стояли Хизаши и Айзава. Они пришли десять минут назад, но так и не вошли. Мик заглянул в маленькое окошко, увидел склонённую голову Карин, увидел их сплетённые руки, увидел улыбку на лице Тамаки — и отступил. — Ну что? — спросил Айзава, хотя сам всё видел. — Он очнулся, — ответил Мик, и его голос дрожал. — Очнулся, Шота. И они... они там... — он неопределённо махнул рукой, не в силах подобрать слова. Айзава позволил себе тень улыбки — едва заметной, но всё-таки улыбки. — Я же говорил, — сказал он. — Этот парень не сдастся. Он слишком сильно её любит, чтобы умереть. — Откуда ты знаешь? — Мик удивлённо посмотрел на друга. — Потому что я сам когда-то был таким идиотом, — ответил Айзава и, развернувшись, зашагал прочь по коридору. Мик проводил его взглядом, хмыкнул, а потом снова заглянул в окошко. В палате было тихо. Девочка, которую он вырастил как дочь, спала, положив голову на край кровати. Парень, который только что признался ей в любви, спал тоже. И огромный чёрный пёс, который когда-то был просто щенком, найденным на пепелище, охранял их обоих. — Vincere aut Mori, — прошептал Мик. — Победить или умереть. Что ж, кажется, вы выбрали правильный вариант, дети. Он отошёл от двери и направился вслед за Айзавой. Впереди было ещё много дел: расследование, поиски лаборатории, подготовка к следующей атаке Лиги. Но сейчас, в это самое мгновение, всё это могло подождать. Потому что посреди всего мрака и ужаса, преследовавших их последние недели, случилось маленькое чудо. Два сердца, бившиеся в унисон. Две руки, сплетённые вместе. И клятва, которую никто из них не нарушит. Vincere aut Mori. Победить или умереть. Они выбрали победу.