Vincere aut mori

На восьмой день Тамаки впервые встал с кровати. Это случилось ранним утром, когда солнце ещё только подбиралось к горизонту, а больничные коридоры были пусты и безмолвны. Карин, задремавшая на стуле рядом с его кроватью, проснулась от странного шороха и обнаружила, что пациент, которому предписано лежать ещё как минимум три дня, стоит у окна. Босой. В одной больничной рубашке. С капельницей, которую он прихватил с собой на колёсиках. — Ты с ума сошёл, — сказала она вместо приветствия. Голос был хриплым со сна, но злым. Очень злым. — Я хотел увидеть рассвет, — ответил он, не оборачиваясь. — Третий раз за эту неделю. Каждый раз, когда я просыпаюсь и вижу солнце, я думаю: «Я жив. Я всё ещё жив. И она тоже жива». Это... помогает. Карин хотела наорать на него. Хотела запихнуть обратно в кровать и привязать к спинке, если понадобится. Но что-то в его голосе — тихое, почти благоговейное — остановило её. Она подошла и встала рядом. Их плечи соприкоснулись. За окном над городом вставало солнце. Огромное, оранжево-розовое, оно заливало больничный двор золотым светом, и даже серые бетонные стены соседнего корпуса казались в этом свете почти красивыми. Почти живыми. — Когда я была маленькой, — тихо сказала Карин, — мне снился один и тот же сон. Будто я стою посреди огня, но он меня не жжёт. Он тёплый. Как одеяло. И чей-то голос говорит: «У тебя солнце в крови, маленькая. Не бойся его. Оно твоё». Тамаки повернулся к ней. В его тёмных глазах плясали золотые отблески рассвета. — Чей голос? — спросил он. — Я не знала. Думала, это просто сон, — она помолчала, глядя на поднимающееся солнце. — А теперь думаю — может, это была мама. Или Оборо. Или оба сразу. Он ничего не ответил. Просто взял её за руку, и они простояли так у окна, пока солнце не поднялось над крышами и не стало просто ещё одним хмурым ноябрьским днём. — Ладно, — сказала Карин, отрываясь от окна. — Раз ты уже встал, значит, можешь ходить. А раз можешь ходить — можешь работать. У нас сегодня совещание. — Я думал, ты меня уложишь обратно. — Я передумала, — она усмехнулась краешком губ. — Ты всё равно не слушаешься. Так какой смысл? Совещание назначили на полдень в той же подсобке агентства Рюкоу, что и в прошлый раз. К тому времени Тамаки уже успел выписаться из больницы — официально, с бумагами и подписями, но под личную ответственность Карин, которая поклялась врачу, что проследит за соблюдением всех предписаний. Врач, пожилой мужчина с усталыми глазами, посмотрел на неё, на Тамаки, на Цербера, который ждал в коридоре, и только вздохнул. — Молодёжь, — сказал он. — Никакого инстинкта самосохранения. — Есть у нас инстинкт, — ответила Карин. — Просто он направлен не на себя. В подсобке было тесно и душно. Стол, заваленный бумагами, коробки с надписью «Дело Ширакумо», старая кофеварка, которая периодически начинала шипеть и плеваться, и шесть человек, которые едва помещались в этом маленьком пространстве. Мирио стоял, прислонившись к двери, потому что сесть было некуда. Хадо устроилась на подоконнике, поджав под себя ноги. Мик нервно крутил в руках кружку с давно остывшим кофе. Айзава, как всегда, держался в углу, скрестив руки на груди. И только Тамаки сидел на единственном нормальном стуле — Карин настояла. — Начнём с того, что мы знаем, — Айзава без предисловий развернул перед всеми схему, которую они с Миком составляли последние двое суток. Она была похожа на паутину — линии, стрелки, подписи, вопросы без ответов. В центре — одно слово: «ТРАНСЦЕНДЕНТНЫЙ». — Оборо сказал, что это Ному, способный поглощать причуды без последствий. Не как обычные конструкты — тупые, ограниченные, разрушающиеся после нескольких применений. А как полноценный носитель. Разумный. Обучаемый. Способный использовать любую поглощённую причуду на уровне мастера. — Как Всех за Одного, — тихо сказал Мирио. — Хуже, — Айзава покачал головой. — Всех за Одного требовалось время на адаптацию каждой новой причуды. Он мог удерживать ограниченное количество. И он всё равно оставался смертным. Трансцендентный, судя по тому, что мы нашли, должен быть лишён всех этих недостатков. Никаких ограничений. Никакой адаптации. Мгновенное поглощение и мгновенное использование. В подсобке повисла гнетущая тишина. Даже кофеварка перестала шипеть. — Но есть одна проблема, — продолжил Айзава. — Для стабилизации такого существа нужен особый элемент. Что-то, что может «сшить» десятки, если не сотни, квирк-факторов в единую систему без конфликтов. И этим элементом... — Являюсь я, — закончила Карин. Голос её прозвучал глухо. — Твоя причуда, — уточнил Мик. — «Инфернум» — это не просто огонь. Это способность манипулировать квирк-факторами. Пережигать их. Перестраивать. Соединять. Именно этим ты занималась, когда нейтрализовала Хадо на полигоне — ты временно «пережгла» её связь с причудой. Именно этим ты замедлила кровотечение Тамаки — ты пережала его метаболический квирк-фактор. И именно это нужно им для завершения Трансцендентного. — Но это ещё не всё, — произнёс Айзава таким тоном, что все мгновенно повернулись к нему. Он достал из папки дневник. Не копию — настоящий, в потёртом кожаном переплёте, с пожелтевшими страницами и выцветшими чернилами. Дневник, который он, должно быть, хранил годами, не показывая никому. Даже Мику. — Это записи Юки Ширакумо, — сказал он. — Матери Карин. Я... получил его много лет назад. От Оборо. Карин вздрогнула. — Оборо? — прошептала она. — Он передал мне его незадолго до гибели, — Айзава смотрел на дневник, и его пальцы, державшие книгу, чуть дрожали — единственный признак того, что под маской невозмутимости скрывается что-то ещё. — Сказал: «Если со мной что-то случится, отдай это Карин, когда она будет готова». Тогда я не понял, что он имел в виду. Думал, он просто параноик. А теперь... Он замолчал и положил дневник на стол перед Карин. — Теперь ты готова. Карин смотрела на дневник и не могла заставить себя прикоснуться к нему. Это была не просто вещь. Голос её матери — женщины, которую она не помнила, но чья кровь текла в её жилах. Кусочек прошлого, которое было у неё украдено. — Прочти, — тихо сказал Тамаки, и его рука легла на её плечо — осторожно, поддерживающе. — Мы все здесь. Она открыла дневник. Почерк был аккуратным, почти каллиграфическим, но к последним страницам становился всё более неровным, торопливым. Как будто писавшая знала, что времени осталось мало. Карин читала вслух. Её голос звучал ровно, но те, кто знал её достаточно хорошо, слышали, как она борется с эмоциями. «Мы создали её. Широ говорит, что это величайшее достижение в нашей жизни. Я думаю, что это величайшая ошибка. Нет, неправда. Она не ошибка. Она — чудо. Маленькое, тёплое, с зелёными глазами и удивительной способностью чувствовать чужую боль. Она плачет, когда другие плачут. Она смеётся, когда другие смеются. И её причуда... она ещё спит. Дремлет глубоко внутри, как солнце, спрятанное за горизонтом. Мы назвали её Карин. Это значит "огненный цветок". Мы надеемся, что она вырастет и станет прекрасной. Но мы боимся, что он найдёт нас раньше». Карин перевернула страницу. «Всех за Одного требует результатов. Мы тянем время, говорим, что стабилизатор ещё не готов, что нужны дополнительные тесты. Он злится. Вчера он прислал своего человека — высокого, с трубками по всему телу. Похоже на оживший труп. Он стоял в углу лаборатории и смотрел. Просто смотрел. Мне кажется, он знает. Знает, что мы лжём». Ещё страница. «Сегодня мы впервые активировали её причуду. Случайно. Она играла с Оборо, и вдруг её ладошки засветились. Огонь был синим. Таким синим, что, казалось, он не с этого света. Оборо не пострадал — её пламя не тронуло его. Но на стене остался след. Выжженный. Как будто кто-то провёл кистью из чистого света». И ещё. «Широ говорит, что мы должны бежать. Что больше нельзя ждать. Мы подготовили лабораторию-убежище в промышленной зоне за городом. Там есть всё необходимое для продолжения работы — но не для него. Для нас. Мы хотим завершить то, что начали, но с другой целью. Не создавать оружие. Создавать лекарство. Карин может не только разрушать связи причуд. Она может их восстанавливать. Мы проверяли на образцах тканей Ному — её пламя способно "вспоминать" исходную структуру квирк-фактора и возвращать её. Теоретически... теоретически мы можем спасать их. Тех, кто был превращён в Ному. Мы можем вернуть им разум». Карин остановилась. Её дыхание перехватило. Тишина в подсобке стала звенящей. — Продолжай, — тихо сказал Тамаки. «Оборо с нами. Он поклялся защищать Карин до последнего вздоха. Он говорит, что она — его солнце, а он — её луна. Я не знаю, откуда в нём столько любви к сестре, которую он знает всего три года. Но когда я смотрю, как он держит её на руках, как поёт ей колыбельные, как заслоняет собой даже от сквозняка, — я верю. Я верю, что у неё есть шанс. У всех нас есть шанс». Последняя страница. Почерк стал совсем неразборчивым, буквы прыгали, чернила были размазаны — то ли от слёз, то ли от спешки. «За нами идут. Мы слышим их в коридоре. Оборо схватил Карин и побежал к запасному выходу. Широ активирует протокол самоуничтожения лаборатории — мы не оставим им ничего. Если мы не выживем... если кто-то найдёт этот дневник... пожалуйста, скажите нашей дочери, что мы любили её. Не как эксперимент. Как нашу маленькую девочку с солнцем в крови. Оборо, если ты это читаешь, — защити её. Ты обещал». Карин закрыла дневник. Медленно. Осторожно. Словно он мог рассыпаться в её руках. С минуту никто не произносил ни слова. Слышно было только, как на улице шумит ветер да далеко-далеко воет сирена. — «Солнце в крови», — прошептала наконец Карин. — Так Оборо говорил обо мне. Всегда. — Да, — кивнул Айзава. — Я помню. Он приходил в общежитие после ваших игр и говорил: «У моей сестры солнце в крови. Она самая яркая девочка на свете». Мы думали, это просто метафора. Мы были молодыми и глупыми. — Но это была не метафора, — продолжил Мик, и его голос звучал так, будто он сам только что осознал это. — Он знал. Знал, что твоя причуда — не просто огонь. Что ты можешь возвращать сознание Ному. Он... — Мик осёкся. — Он ждал меня, — закончила Карин, и в её глазах стояли слёзы, которые она всё ещё отказывалась проливать. — Все эти годы. В этом теле. В этом кошмаре. Он ждал, что я вырасту и смогу его спасти. Она встала. Стул, на котором она сидела, отлетел к стене. Цербер, спавший в углу, мгновенно поднял голову. — Я иду к нему, — сказала она. — Прямо сейчас. — Карин, — Айзава шагнул к ней. — Не пытайся меня остановить, Шота. Я должна. Я должна сказать ему, что я знаю. Что я смогу. Что он не зря ждал. — Я не пытаюсь тебя остановить, — спокойно ответил он. — Я иду с тобой. Камера встретила их всё тем же холодом и запахом антисептика. Но теперь Карин шла не как в прошлый раз — не с ужасом и дрожью в коленях, не с желанием развернуться и убежать. Она шла как солдат, идущий на поле боя. С прямой спиной. С высоко поднятой головой. Тамаки шёл рядом. Он всё ещё прихрамывал, но не отставал. Его присутствие было единственным, что удерживало её на грани — не давало сорваться в пропасть, что зияла где-то внутри. Айзава и Мик остались за стеклянной стеной. Карин вошла в камеру одна. Оборо сидел в своём кресле — всё такой же неподвижный, всё такой же страшный в своей изуродованной оболочке. Но теперь Карин смотрела на него иначе. Она видела не Ному. Она видела брата. — Привет, — тихо сказала она, опускаясь на колени перед ним. — Это снова я. Знаю, ты, наверное, устал от моих визитов. Но сегодня... сегодня у меня есть новости. Она достала дневник. Тот самый, в кожаном переплёте, с выцветшими страницами. — Я нашла мамины записи. Она писала, что моё пламя может не только разрушать. Оно может «вспоминать» — так она выразилась. Восстанавливать исходную структуру квирк-фактора. И это значит... — она замялась, подбирая слова. — Это значит, что я могу тебя спасти. Я могу вернуть тебя. Не знаю как, не знаю когда, но... я сделаю это. Обещаю. Она прижала ладонь к холодному стеклу. Существо в кресле не шевелилось. Только датчики на мгновение ускорили ритм — один короткий всплеск. Но Карин видела. Она заметила. — Ты слышишь меня, — прошептала она. — Я знаю, что ты слышишь. И тогда — впервые за всё время их встреч — Ному шевельнулся. Медленно, как в трансе, его голова повернулась к ней. Пустые глаза уставились в её лицо. И потрескавшиеся, искусанные губы сложились в одно-единственное слово. — Солн... це... Карин зажала рот рукой. Слёзы, которые она так долго сдерживала, хлынули наконец — горячие, обжигающие. Она больше не пыталась их остановить. — Да, — выдохнула она. — Да, Оборо. Твоё солнце. Я пришла за тобой. И я не уйду без тебя. Слышишь? Не уйду. Из-за стеклянной стены на них смотрели Мик и Айзава. Хизаши отвернулся первым — он больше не мог этого выносить. Его плечи вздрагивали, и он прижимал ладонь к губам, чтобы не закричать. Айзава стоял неподвижно. Только по его щеке скатилась одна-единственная слеза, которую он даже не попытался стереть. В тот вечер они собрались снова — уже не в подсобке, а в гостиной дома Хизаши, куда перебрались после больницы. Атмосфера изменилась. Исчезла деловая сухость оперативного штаба. Теперь это больше походило на военный совет перед решающей битвой. Мирио и Хадо принесли результаты своих поисков. — Мы нашли лабораторию, — сказала Хадо без предисловий. — Точнее, её примерное местоположение. Она развернула на столе карту промышленного района. Огромная территория, заштрихованная серым, с редкими точками заводов и складов. В центре был обведён красным маркером участок размером три на три километра. — Слишком большая зона, — нахмурился Айзава. — Мы сужаем, — ответил Мирио. — Хадо отследила закупки. Через подставные фирмы Лига закупала медицинское оборудование, химикаты, системы жизнеобеспечения. Все поставки шли в один логистический узел — старый завод «Кемикал Индастриз», закрытый пять лет назад. Но по документам он до сих пор потребляет электричество. Много электричества. Слишком много для заброшенного здания. — Это оно, — сказала Карин, глядя на карту. — Я уверена. — Мы тоже, — кивнула Хадо. — Но есть проблема. Завод охраняется. Не просто людьми с оружием — там Ному. Мы засекли как минимум троих на периметре. И, возможно, есть ещё внутри. — Значит, нам нужен план, — Айзава склонился над картой. — Нам нужно знать, с чем мы столкнёмся внутри. — У меня есть кое-что, что может помочь, — тихо произнёс Тамаки. Все обернулись к нему. Он сидел на диване, всё ещё бледный после больницы, но с совершенно спокойным, сосредоточенным лицом. — Когда я лежал в больнице, я много думал о причуде Карин, — сказал он. — О том, что она может «вспоминать» исходную структуру квирк-фактора. Это значит, что если дать ей образец — что-то, что сохранило отпечаток оригинальной ДНК Оборо, — она сможет найти и восстановить его сознание быстрее и точнее. — Но где взять образец? — спросил Мирио. — Всё, что было у них в доме, уничтожено при пожаре. — Не всё. Айзава полез в карман своей куртки — той самой, что висела на спинке стула, — и достал маленький свёрток. Развернув его, он показал всем содержимое. Это была прядь волос. Светло-голубых, шелковистых, перевязанных простой чёрной ниткой. — Оборо отдал это мне, — сказал Айзава внезапно охрипшим голосом. — В тот самый день. Сказал: «Сохрани. На память». Я думал, он шутит. А он... он знал. Знал, что однажды это пригодится. Карин взяла прядь в руки. Волосы были мягкими, почти невесомыми, но в них чувствовалось что-то — слабый отголосок тепла. Словно частичка души, застрявшая в мёртвых клетках. — Этого хватит? — спросил Тамаки. — Должно хватить, — прошептала она, прижимая прядь к груди. — Должно. Той же ночью, когда все разошлись по комнатам — Мирио и Хадо остались ночевать у Хизаши, потому что ехать через весь город было слишком долго и опасно, — Карин вышла на крыльцо. Одна. Без Цербера, который остался в гостиной сторожить гостей. Ночь была холодной. Ноябрьский ветер трепал волосы и забирался под куртку. Звёзд не было видно за облаками. Только одинокая луна висела над крышами — бледная, равнодушная. Карин достала дневник матери. Перелистнула несколько страниц и нашла то, что искала, — запись, которую она не стала читать вслух. «Карин сегодня улыбнулась впервые. По-настоящему. Не во сне — осознанно. Она посмотрела на Оборо, и её лицо осветилось изнутри, как будто внутри неё зажгли лампу. Я расплакалась. Широ спросил, в чём дело. Я не смогла объяснить. Просто в этот момент я поняла: всё, что мы сделали, — не зря. Она не эксперимент, как я пыталась себя убедить. Она — чудо. И мы спасли её. Мы спасли чудо». Карин закрыла дневник и прижала его к груди — так же, как прядь волос Оборо несколькими часами ранее. — Я не подведу вас, — прошептала она в пустоту. — Мама. Папа. Оборо. Я не подведу. Обещаю. Ветер унёс её слова, разметал по пустым улицам. Но где-то там, за облаками, среди холодных осенних звёзд, кто-то, возможно, услышал. Где-то глубоко под землёй, в секретной лаборатории, которую они только предстояло найти, доктор Гаки заканчивал приготовления. Перед ним в гигантском резервуаре плавало тело, опутанное трубками и проводами. Оно было почти готово. Почти идеально. Не хватало последнего элемента. — Искра... — прошептал Гаки, поглаживая стекло резервуара. — Мы ждали тебя пятнадцать лет. Ещё несколько дней ничего не изменят. Мы придём за тобой. И тогда... тогда начнётся новый мир. Резервуар содрогнулся. Где-то внутри, в глубине бессознательной плоти, дрогнуло нечто похожее на сердце. Трансцендентный ждал. И ему оставалось ждать недолго.