Vincere aut mori

Небо над городом горело. Нет, это была не метафора. В прямом смысле — зарево пожаров поднималось над кварталами, окрашивая низкие осенние тучи в багровый, неестественный цвет. Сирены выли не переставая. Вертолёты кружили над центром, как встревоженные стрекозы. Восточный район был охвачен огнём и хаосом — там, по сообщениям, орудовала Гигантомахия. Западный превратился в зону боевых действий между группами героев и передовыми отрядами Лиги. Это была война. Карин стояла на крыше агентства Рюкоу и смотрела на город. Ветер трепал её волосы, собранные в небрежный хвост, бросал в лицо запах гари и пыли. Она только что получила приказ: оставаться на месте. Не высовываться. Ждать дальнейших указаний. — Поняла, — сказала она в рацию и отключила её. Цербер стоял рядом, огромный и мрачный, шерсть на загривке поднялась дыбом. Пёс чуял то, чего ещё не видела Карин. Приближающуюся угрозу. — Ты тоже это чувствуешь? — спросила она, не глядя на него. Пёс глухо зарычал. — Да. Я знаю. Они идут. Сегодня они не будут прятаться. Тамаки был на первом этаже — разбирал какие-то бумаги вместе с дежурным персоналом. После выписки из больницы прошло всего три дня, и он всё ещё двигался скованно, но отказался оставаться дома. «Если они нападут, я должен быть рядом с тобой», — сказал он тогда, и в его голосе не было даже намёка на колебание. Карин не спорила. Она знала, что это бесполезно. Рюкоу ушла на фронт час назад — мрачная, собранная, с глазами, горящими яростью. Мик и Айзава были где-то в центре города, координировали эвакуацию гражданских. Мирио и Хадо отправились на подмогу к Жирножвачу. Все были разбросаны по городу. Все сражались где-то там, в дыму и грохоте. А Карин сидела в тылу. Ждала. Это было невыносимо. Она сжала перила так, что побелели костяшки. Пламя, которое всегда дремало внутри, сейчас бурлило, рвалось наружу. Её «Инфернум» чуял что-то. Что-то знакомое. Что-то, что приближалось с каждой секундой. — Карин! Голос Тамаки. Она обернулась — он стоял в дверях выхода на крышу, запыхавшийся, с расширенными от тревоги глазами. — В чём дело? — спросила она, хотя уже знала ответ. — Они здесь. Здесь. Датчики периметра засекли движение. Двое. Нет... трое. Один из них... — он осёкся, и она поняла. Поняла по его лицу. Поняла по тому, как изменился его голос. — Кто? — спросила она, хотя уже знала ответ. — Даби. Имя упало в тишину, как приговор. Синее пламя. Сожжённые тела. Герои, превращённые в пепел. Даби был одним из самых опасных лейтенантов Лиги — не потому что был сильнее всех. А потому что ему было нечего терять. — Он здесь за мной, — спокойно сказала Карин. — Я знаю. — Ты должен уйти, Тамаки. Ты ещё не восстановился полностью. Я справлюсь сама, а ты... — Нет, — перебил он. — Даже не думай. Мы сражаемся вместе. Или не сражаемся вообще. — Ты... — Я сказал — нет. Он смотрел на неё, и она видела, что спорить бесполезно. Тот самый взгляд. Твёрдый, спокойный, без тени сомнения. Взгляд человека, который однажды уже бросился под удар ради неё и готов был сделать это снова. — Хорошо, — сдалась она. — Но если ситуация станет критической, ты уходишь. Обещай мне. — Не обещаю. — Тамаки! — Мы уйдём вместе. Или не уйдём вообще. Это единственный вариант. Она хотела возразить, но не успела. Потому что в этот момент взорвалась входная дверь. Первый этаж агентства превратился в ад за считанные секунды. Ударная волна прокатилась по коридорам, выбивая стёкла и срывая двери с петель. Где-то закричали — коротко, страшно, и крик оборвался. Карин бросилась вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, чувствуя, как внутри закипает ярость. Тамаки бежал следом. Цербер мчался впереди. В холле горел синий огонь. Он лизал стены, плавил пластик, растекался по полу лужами жидкого пламени. И посреди этого огня стоял человек. Высокий. Худой. В длинном чёрном плаще, с лицом, покрытым шрамами и металлическими скобами. Его волосы были чёрными, только у корней пробивалась белизна. Глаза — ярко-бирюзовые, светящиеся на обожжённом лице, как два куска льда, в которых горел огонь. Даби. — Наконец-то, — произнёс он, растягивая обожжённые губы в жуткую пародию на улыбку. — Я уж думал, ты не придёшь. Прятаться в тылу, пока другие умирают, — не очень-то геройский поступок, тебе не кажется? Карин шагнула вперёд, заслоняя собой Тамаки. Её собственное пламя уже рвалось наружу, синее, почти белое, готовое сражаться. — Даби, — сказала она. — Я знаю, кто ты. Я знаю, что ты сделал. — О, правда? — он склонил голову набок, и в этом жесте было что-то неестественное, кукольное. — И кто же я, по-твоему? Злодей? Психопат? Убийца? — он сделал шаг вперёд, и синий огонь вокруг него вспыхнул ярче, жарче, опаснее. — Я — правда, девочка. Правда, которую вы, герои, так любите прятать. А ты... — он поднял руку, и струя пламени метнулась к Карин, но та выбросила встречный поток, и два огня столкнулись в центре холла с оглушительным грохотом, — ...ты — ложь. Ты притворяешься героем, но внутри — такое же чудовище, как и я. — Заткнись! — Карин усилила напор пламени, и её синий огонь начал теснить его. Но Даби только рассмеялся. — Какая палящая мощь! Буквально. Знаешь, я давно за тобой наблюдаю. С того самого дня, когда ты впервые использовала свою причуду на публике. Я почувствовал это. Здесь, — он постучал пальцем по груди, где под обожжённой кожей билось сердце. — Зов крови. Ты ведь чувствуешь то же самое, правда? Когда пламя вырывается наружу, когда оно сжигает всё вокруг, — тебе ведь это нравится. — Я не такая, как ты. — Нет? — он сделал ещё один шаг, и теперь они стояли в десяти метрах друг от друга, разделённые бушующим огнём. — Тогда скажи мне, Карин Ширакумо, — сколько раз ты мечтала сжечь этот мир дотла? Сколько раз ты просыпалась в холодном поту, потому что твоё пламя просилось наружу? Сколько раз ты смотрела на обычных людей и думала: «Вы даже не представляете, что я могу с вами сделать»? Она не ответила сразу. Потому что он был прав. Не во всём. Но в чём-то — да. И это «что-то» отозвалось внутри глухой, ноющей болью. — Я не чудовище, — прошептала она. — Конечно, нет, — он раскинул руки в стороны, и пламя за его спиной взметнулось до потолка. — Ты — произведение искусства. Ты создана, чтобы разрушать. Как и я. Как и все мы, рождённые с синим пламенем. Оно сжигает изнутри. Оно не оставляет места для любви, для дружбы, для надежды. Оно оставляет только пепел. Ты ещё не поняла этого, но скоро поймёшь. Когда все, кого ты любишь, сгорят заживо, — тогда ты поймёшь. — Она не одна, — раздался голос позади неё, и Карин вздрогнула. Тамаки вышел вперёд. Он всё ещё был бледен, на лбу блестели капельки пота — рана давала о себе знать, чёртов геройский костюм был порван в нескольких местах после взрыва, и на плече алела свежая царапина. Но он шёл. Прямо. Не сворачивая. Он встал рядом с Карин — плечом к плечу — и посмотрел Даби в глаза. — Она не одна, — повторил он громче. — У неё есть друзья. У неё есть семья. И у неё есть я. Она никогда не будет одна. Даби посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. А потом расхохотался. Хрипло. Страшно. — Мальчишка, который чуть не сдох от одного удара, будет мне рассказывать про дружбу и любовь? Ты серьёзно? Посмотри на себя. Ты еле на ногах стоишь. Одно моё прикосновение — и от тебя останется горстка пепла. И ты всё равно лезешь вперёд? Из-за неё? — Да, — спокойно ответил Тамаки. — Из-за неё. Что-то изменилось в лице Даби. На мгновение — на долю секунды — его усмешка дрогнула. Но он тут же взял себя в руки. — Глупцы, — бросил он и атаковал. Синее пламя обрушилось на них стеной — такой плотной, такой горячей, что даже Карин на мгновение растерялась. Но только на мгновение. Она выбросила руки вперёд, и её собственное пламя взметнулся навстречу — белое пламя против синего, сестра против брата по проклятию. Тамаки не стоял в стороне. Он манифестировал щупальца и зашёл с фланга, пытаясь сбить Даби с ног. Тот легко перепрыгнул через них, приземлился на стену и оттолкнулся от неё, как летучая мышь. Его пламя ударило сверху — Карин едва успела создать огненный щит, который принял основной удар на себя. — Ты не сможешь защитить их всех! — крикнул Даби, кружа вокруг них, быстрый и непредсказуемый. — Ты не сможешь защитить даже его! Он метнул струю пламени в Тамаки. Тот ушёл в сторону, перекатился, но край пламени всё же задел его бок. Карин услышала, как он зашипел от боли, и это заставило её забыть обо всём. — Не трогай его! — она рванулась вперёд, отбросив всякую защиту. Её пламя стало почти белым. Оно больше не походило на огонь — это был поток чистой энергии, разрезающий воздух как лезвие. Даби встретил его своим пламенем, и в холле на мгновение стало светло как самым солнечным днём. Но она допустила ошибку. Она позволила гневу взять верх. И Даби это знал. Он ушёл в сторону в последний момент, и её удар пришёлся в пустоту. А он — он оказался прямо перед ней, рука выброшена вперёд, пальцы почти касаются её лица... ...и в этот момент между ними выросла стена. Нет — не стена. Тело. Тамаки заслонил её собой. Снова. Как тогда, на улице, когда Сжиматель почти схватил её. Как всегда. Пламя Даби ударило ему в грудь. Карин закричала. Это был не крик. Это был вопль — страшный, нечеловеческий, вырванный из самой глубины её существа. Она видела, как его отбросило назад, как он ударился о стену и сполз на пол. Она видела дым, поднимающийся от его одежды. Она видела, как он замер — неподвижный, страшный, беззвучный. Весь мир сузился до одной точки. До одного неподвижного тела на полу. И пламя внутри неё взорвалось. Это не было похоже ни на что, что она делала раньше. Её пламя вырвалось наружу не потоком, не струёй — он взорвался сферой, охватывая всё вокруг. Весь холл. Всё здание. Белое, слепящее пламя, которое не просто жгло — оно испаряло. Оно несло в себе всю боль, которую она когда-либо чувствовала. Всю ярость, которую копила годами. Всю любовь, которую боялась потерять. Даби попытался защититься, но его синий огонь померк перед этим белым адом. Его отшвырнуло к дальней стене. Он ударился о неё и рухнул на пол, хватая ртом воздух. Его одежда дымилась. Его шрамы кровоточили. Но он смеялся. — Вот... вот оно, — прохрипел он, поднимаясь на четвереньки. — Вот твоё истинное лицо, Карин Ширакумо. Ты — такая же, как я. Ты — разрушительница. Ты — монстр. Признай это. Признай, и станет легче. Она не слушала его. Она уже бежала к Тамаки. Он лежал на полу, привалившись спиной к стене. Его геройский костюм был сожжён на груди, под ним виднелась обожжённая кожа. Глаза были закрыты. Но — о чудо — он дышал. Хрипло. Неровно. Но дышал. — Тамаки! — она упала на колени рядом с ним, схватила его за руку. — Тамаки, посмотри на меня! Посмотри на меня сейчас же! Его веки дрогнули. Он открыл глаза — тёмные, затуманенные болью — и сфокусировался на её лице. — Она... не одна... — прошептал он, с трудом выталкивая слова. Это было почти то же, что он сказал тогда, после нападения Сжимателя. Те же слова. Та же интонация. Словно он заново проживал тот момент, но теперь — в ещё более страшном исполнении. — Ты... ты в порядке... — выдохнул он, и его окровавленные губы изогнулись в слабой улыбке. — Значит... всё не зря... — Заткнись! — она сжала его руку так, что, наверное, сделала больно. — Не смей говорить как в прошлый раз! Не смей! Ты обещал! Ты обещал мне, что не будешь умирать! — Я не... умираю... — прошептал он. — Просто... немного... обжёгся... — Немного?! — она почти смеялась, почти плакала. — Ты снова закрыл меня собой! Снова! Почему ты это делаешь?! Почему?! — Потому что... люблю тебя... — он закрыл глаза, и на мгновение Карин показалось, что всё кончено. Но через секунду его грудь снова поднялась. Вдох. Ещё один. Он был жив. — Как трогательно, — раздался голос Даби за её спиной. Карин медленно поднялась. Она повернулась к нему, и её глаза горели. Буквально горели — белое пламя плясало в зрачках, лизало ресницы, струилось по щекам как слёзы. Она была прекрасна и ужасна одновременно. — Ты сказал, что я монстр, — тихо произнесла она. — Ты сказал, что моё пламя создано только для разрушения. Ты сказал, что я такая же, как ты. Она сделала шаг вперёд. Её пламя, бушевавшее вокруг, начало собираться, концентрироваться вокруг её правой руки — плотный, идеально контролируемый шар. — Но ты ошибся. Ещё шаг. Даби попытался подняться, но его ноги дрожали. Он потратил слишком много сил. И он знал это. Она подняла руку, и шар пламени запульсировал, готовый к броску. Даби смотрел на неё. Его бирюзовые глаза расширились — впервые за весь бой она видела в них что-то, кроме насмешки и холода. Что-то похожее на... страх? Или на зависть? Она не узнала. Потому что в этот момент за окнами раздался оглушительный грохот — звук, похожий на взрыв бомбы. Здание содрогнулось. Даби воспользовался заминкой — он вскочил на ноги и рванулся к разбитому окну. — Мы ещё встретимся, сестрёнка по огню! — крикнул он на прощание. — И тогда ты поймёшь. Все вы поймёте! Он исчез в дыму и пламени снаружи. Карин не стала преследовать. Она опустилась на колени рядом с Тамаки и прижала ладонь к его обожжённой груди. — Прости, — прошептала она. — Прости, прости, прости... Её огонь мягко запульсировал — на этот раз не для разрушения, а для исцеления. Она нашла повреждённые участки его квирк-фактора и начала медленно, осторожно, как училась последние недели, «пережигать» их обратно. Восстанавливать. Возвращать к исходной структуре. — Ты... ругаешься... как мой дедушка... — прошептал Тамаки, не открывая глаз. — Я слышал... — Заткнись, Амаджики, — всхлипнула она. — Просто заткнись и живи. — Хорошо... — выдохнул он и потерял сознание. Но его сердце билось. Она чувствовала это — каждый удар отдавался в её ладонях, которые всё ещё лежали на его груди. Раз. Два. Три. Живой. Живой. Живой. Она подняла голову. Цербер стоял над ними, прикрывая своим телом от всё ещё падающих обломков. Его шерсть была опалена в нескольких местах, но сам он был цел — пёс снова оказался крепче, чем можно было ожидать. — Ты молодец, — прошептала она ему. — Ты их задержал. Тех двоих, что пришли с ним. Дал нам время. Пёс тихо гавкнул и лизнул её в щёку. А потом лизнул и Тамаки. Через десять минут прибыло подкрепление. Хадо и Мирио, прорвавшиеся через хаос, замерли на пороге разрушенного холла, глядя на масштаб разрушений. Стены, покрытые копотью. Расплавленный пластик. Лужи огня, всё ещё догорающие в углах. И посреди всего этого — Карин, держащая на коленях бессознательного Тамаки, и огромный чёрный пёс, стоящий над ними, как страж. — Он... — голос Хадо дрогнул. — Жив, — ответила Карин. — Но нам нужна срочная помощь. Ранение... снова. Чёртов дурак снова закрыл меня собой. — Это уже традиция, — мрачно заметил Мирио, но в его голосе слышалось облегчение. Когда Тамаки уносили на носилках — на этот раз не в больницу, больницы были переполнены после атаки, а во временный медицинский пункт, развёрнутый в подвале UA, — Карин на минуту задержалась. Она стояла посреди разрушенного холла и смотрела туда, где только что был Даби. Его слова всё ещё звучали в её голове. «Ты — такая же, как я. Ты — чудовище. Признай это, и станет легче». Она повернулась и пошла прочь, не оглядываясь на догорающий огонь за спиной. Ночь опустилась на город, как чёрное покрывало. Пожары всё ещё полыхали в нескольких районах. Связь работала с перебоями. Герои подсчитывали потери. Гражданские прятались в убежищах. Город зализывал раны после самого страшного нападения со времён Камино. В подвале академии UA, превращённом во временный госпиталь, Карин сидела у койки Тамаки. Ему уже оказали помощь — профессиональную, на этот раз. Ожоги обработали, перевязали. Он спал — на этот раз без капельниц и трубок, просто спал, восстанавливая силы. Карин держала его за руку. — Ты самый упрямый человек из всех, кого я знаю, — тихо сказала она спящему. — И я тебя ненавижу за это. И люблю. И снова ненавижу. И снова люблю. Он не ответил, но его пальцы — она готова была поклясться — чуть сжали её ладонь. Рядом, на соседней койке, сидела Хадо с перевязанной рукой — её зацепило осколком при прорыве через баррикады. Мирио стоял у двери, мрачный и молчаливый. Мик и Айзава только что вернулись с фронта — уставшие, но живые. — Это было отвлекающее нападение, — сказал Айзава, нарушая тишину. — Они знали, что основные силы будут на фронте. Они специально дождались момента, когда Карин останется с минимумом защиты. — Они хотели забрать её, — подтвердил Мик. — Даби был лишь инструментом. А за ним... за ним стоял тот, кто отдал приказ. — Всех за Одного? — спросила Хадо. — Нет, — Айзава покачал головой. — Судя по перехваченным сообщениям — доктор Гаки. Он сейчас главный по проекту «Трансцендентный». И он не остановится. Сегодняшняя атака — это только начало. Они проверяли нашу оборону. — Тогда мы должны ударить первыми, — сказала Карин, не оборачиваясь. — Прямо сейчас. Завтра. Пока они не ожидают повторной атаки. — У нас нет точных координат лаборатории, — возразил Мик. — Только примерный район. Если мы ошибёмся... — Мы не ошибёмся, — перебила она. — У меня есть то, чего у них нет. — Что? — спросил Айзава. Карин наконец повернулась к ним. В её зелёных глазах всё ещё плясали отблески белого пламени — словно её «Инфернум» теперь был частью не только крови, но и самой души. — Прядь волос Оборо, — сказала она. — И дневник моей матери. Вместе они — ключ. — Это безумие, — прошептал Мик. — Это наш единственный шанс. Айзава долго смотрел на неё. А потом кивнул. — Завтра. На рассвете. Если Тамаки будет в состоянии — он с нами. Если нет — он остаётся здесь. — Я буду в состоянии, — раздался хриплый голос с койки. Все обернулись. Тамаки приоткрыл глаза и смотрел на них — всё ещё слабый, всё ещё бледный, но живой. — Ты... — начала Карин. — Я иду с вами, — перебил он. — И даже не пытайся меня остановить. Она хотела возразить. Правда хотела. Но вместо этого просто взяла его за руку и сжала. — Чёртов упрямец, — прошептала она. — Самый упрямый, — согласился он. — Ты сама сказала. Цербер, лежавший в ногах койки, поднял голову и гавкнул. Коротко. Твёрдо. Как будто ставил точку. Завтра они отправятся в логово врага. Завтра начнётся финальная битва. А сегодня — сегодня над разрушенным городом висело серое небо. Но где-то там, за облаками, уже брезжил рассвет. И он обещал быть огненным.