Vincere aut mori

Они не успели. План был простым и отчаянным — ударить на рассвете, пока Лига зализывает раны после вчерашнего нападения. План был хорош ровно до того момента, пока в четыре утра, за два часа до назначенного выступления, на временный медицинский пункт в подвале UA не обрушился ад. Первым удар почувствовал Цербер. Пёс, дремавший у койки Тамаки, внезапно вскочил, шерсть на загривке поднялась дыбом, и из его груди вырвался низкий, утробный рык — такой, какого Карин не слышала с того самого дня, когда Сжиматель ворвался в агентство Рюкоу. — Что такое? — она мгновенно поднялась, рука сама вспыхнула синим пламенем, осветив полутёмное помещение. А потом стена взорвалась. Бетонные блоки разлетелись, как картонные. Ударная волна прошлась по подвалу, опрокидывая койки, срывая лампы, сея хаос и панику. Карин отбросило к дальней стене, она ударилась спиной, на мгновение потеряла дыхание. В ушах звенело. Перед глазами плыли чёрные круги. Но даже сквозь этот звон и эту боль она услышала крик. Крик, который заставил её сердце пропустить удар. — ТАМАКИ! Она не узнала собственный голос. Он сорвался на визг, на вой, на что-то совершенно нечеловеческое. Она рванулась вперёд, перепрыгивая через обломки, через опрокинутые носилки, через тела — живые, мёртвые, раненые, она не разбирала. Тамаки лежал под рухнувшей балкой. Его койка была раздавлена. Сам он — придавлен к полу, из-под обломков виднелась только голова и плечи. Глаза были закрыты. По виску стекала струйка крови — чёрная в синем свете её пламени. Карин бросилась к нему, схватилась за балку, попыталась приподнять — бесполезно, слишком тяжёлая. Она вложила всю свою силу в рывок, закричала от напряжения, но балка не поддалась. — Помогите! — закричала она. — Кто-нибудь! Помогите! И помощь пришла. Но не та, которую она ждала. За её спиной, в проломе стены, возникла фигура. Высокая, худая, в длинном чёрном плаще. Синие глаза горели на обожжённом лице, как два осколка льда, в которых поселился огонь. Даби. Он вернулся. — Я же говорил, — произнёс он, и его голос был почти ласковым, почти нежным, отчего становилось ещё страшнее. — Мы ещё встретимся, сестрёнка по огню. Карин повернулась к нему. Пламя на её руках взметнулось до потолка, осветив весь подвал — разрушенный, истерзанный, похожий на склеп. Она стояла между Даби и Тамаки, заслоняя его собой, и даже не думала отступать. — Убирайся, — процедила она. — Или я сожгу тебя дотла. — О, я не сомневаюсь, что ты попытаешься, — он шагнул вперёд, и синее пламя за его спиной лизнуло стены, оставляя на бетоне чёрные, обугленные полосы. — Но сначала ты выслушаешь то, что я скажу. Потому что у меня есть предложение. Очень... заманчивое предложение. — Мне плевать на твои предложения! — Даже если от них зависит жизнь твоего парня? — он кивнул на обломки, под которыми лежал Тамаки. — И жизнь твоего друга? И всех остальных, кто сейчас в этом подвале? Карин замерла. — Что ты хочешь? — спросила она, и её голос стал ледяным. — Не я, — Даби улыбнулся своей жуткой, изуродованной улыбкой. — Доктор Гаки. Он хочет тебя. Живую. Добровольно. В обмен на это он гарантирует, что прямо сейчас, в эту минуту, ни один из твоих друзей не пострадает. Все, кто ещё жив в этом подвале, останутся живы. Твой Тамаки, твой Мирио, твоя Хадо — все. Они получат медицинскую помощь. Им дадут уйти. Но только если ты пойдёшь со мной. — Ты лжёшь. — Возможно, — он пожал плечами. — Но у тебя нет выбора. Посмотри вокруг. Твои друзья ранены. Твой геройский резерв на исходе. Подкрепление не придёт — город всё ещё в огне после вчерашнего. Ты можешь сражаться, и тогда я убью их всех. Одного за другим. На твоих глазах. Медленно. Или ты можешь сдаться, и тогда они выживут. Выбор за тобой. Она стояла, замерев на месте. Внутри боролись два голоса. Один кричал: «Сражайся! Убей его! Защити их!» Второй, тихий, холодный, шептал: «Он прав. Если ты будешь сражаться, они умрут. Ты видела, на что он способен. Ты не сможешь защитить всех. Не в этот раз». В это мгновение из-под обломков раздался стон. Тамаки. Он был жив. Пришёл в себя. Его веки дрогнули, открылись, и мутные, затуманенные болью глаза сфокусировались на ней. — Ка... рин... — прошептал он. — Беги... не слушай... его... — Тише, — она опустилась на колени, коснулась его щеки. Пальцы дрожали. — Тише, Тамаки. Всё будет хорошо. Я обещаю. — Карин, — его голос стал твёрже, он пытался приподняться, превозмогая боль и тяжесть обломков, — не смей... не смей соглашаться... я не позволю... — Ты не можешь мне помешать, — прошептала она, и её глаза наполнились слезами. — Ты ранен. Ты не можешь двигаться. И даже если бы мог... я не допущу, чтобы ты снова закрывал меня собой. Хватит. Хватит, Тамаки. Ты делал это дважды. Третьего раза не будет. — Карин! — он попытался дотянуться до неё, но балка держала крепко. Его пальцы скребли по бетону, ломая ногти, оставляя кровавые полосы. — Не смей! Не смей уходить! Мы справимся! Мы всегда справлялись! Позови Мирио! Позови Мика! Позови кого-нибудь! — Мирио ранен, — тихо ответила она, бросив взгляд в другой конец подвала, где Хадо склонилась над неподвижным телом. — Я видела. Он закрыл Хадо от взрыва. Он не встанет. А Мик и Айзава слишком далеко. Они не успеют. Она погладила его по щеке. По её собственным щекам текли слёзы — горячие, обжигающие, но она даже не замечала их. — Послушай меня, — сказала она, и её голос был странно спокойным, почти безжизненным. — Ты — лучшее, что случилось со мной за всю мою жизнь. Ты показал мне, что я не одна. Ты показал мне, что моя причуда может не только разрушать. Ты верил в меня, когда я сама в себя не верила. — Карин, нет... — Да, — она наклонилась и коснулась губами его лба. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, как прикосновение крыла бабочки. — Я люблю тебя, Тамаки Амаджики. И именно поэтому я должна это сделать. Если я останусь, вы все умрёте. Если я уйду — вы будете жить. Это простая математика. — К чёрту математику! — он кричал, срывая голос. — К чёрту! Ты не можешь! Ты не можешь просто... — Могу. И сделаю. Она поднялась. Повернулась к Даби, который всё это время стоял неподвижно, наблюдая за сценой с выражением странного, непонятного удовлетворения. — Я иду с тобой, — сказала она. — Но сначала — твои гарантии. — Какие? — он склонил голову набок. — Ты уходишь отсюда прямо сейчас. Ты даёшь мне слово, что никто из моих друзей больше не пострадает. — Слово злодея? — он усмехнулся. — Ты серьёзно? — Да, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. Что-то дрогнуло в его глазах. Что-то глубокое, давно похороненное под слоем шрамов и ненависти. На мгновение перед ней стоял не безжалостный убийца, а сломленный мальчик, которого предал собственный отец. — Хорошо, — сказал он, и его голос прозвучал глухо. — Даю слово. Твои друзья не пострадают. Никто из них. — Тогда пошли. Она сделала шаг к нему. И ещё один. — НЕТ! Крик Тамаки был страшнее всего, что она слышала в своей жизни. Страшнее взрывов. Страшнее сирен. Страшнее предсмертных воплей. Это был крик человека, у которого вырывают сердце. Живьём. Она обернулась. Всего на секунду. Он смотрел на неё — его тёмные глаза были полны такого отчаяния, такой боли, что Карин почувствовала, как её решимость даёт трещину. — Я вернусь, — прошептала она. — Обещаю. — Ты не можешь обещать! — он бился под обломками, пытаясь выбраться, не обращая внимания на боль, на кровь, на хруст собственных костей. — Ты не можешь! Я не отпускаю тебя! Слышишь?! Не отпускаю! В этот момент рядом с Даби открылся портал — чёрный, клубящийся, как сгусток жидкой тьмы. Из него вышел человек в элегантном костюме, с маской на лице. Курогири. Правая рука Шигараки. — Время вышло, — произнёс он. — Герои близко. Пора уходить. — Иду, — Даби протянул руку Карин. — Ну же. Ты храбрая девочка. Не заставляй меня ждать. Она шагнула к порталу. Цербер, всё это время стоявший рядом с ней, издал низкий, гортанный вой и рванулся следом, но она остановила его. — Нет, — сказала она псу. — Ты остаёшься. Пёс застыл. Его огромные, умные глаза смотрели на неё с выражением, которое она никогда не забудет. Непонимание. Боль. Предательство. Он не понимал, почему хозяйка уходит. Почему прогоняет его. Почему оставляет с этими людьми, которых он только-только начал считать своей стаей. — Охраняй их, — сказала Карин, и её голос дрогнул. — Охраняй Тамаки. Это приказ. Цербер не двинулся с места. Он стоял и смотрел, как его хозяйка, его человек, его часть души, уходит в чёрный портал вместе с чудовищем. И только когда тьма сомкнулась за ней, он запрокинул голову и завыл. Долго. Протяжно. Страшно. Этот вой разнёсся по разрушенному подвалу, вырвался наружу, взлетел над горящим городом. И каждый, кто слышал его, — каждый герой, каждый гражданский, каждый злодей — вздрогнул. Потому что в этом вое было всё. Боль. Отчаяние. Тамаки больше не кричал. Он лежал под обломками, глядя в пустоту, и по его щекам текли слёзы. Он не замечал их. Он не замечал ничего вокруг — ни как прибыли герои, ни как его наконец вытащили из-под балки, ни как Хадо, рыдая, обняла его. Он смотрел в одну точку — туда, где только что закрылся портал. Туда, где исчезла Карин. Спустя несколько часов над разрушенным подвалом сомкнулось серое небо. Начинался дождь — мелкий, холодный, ноябрьский. Он смывал кровь с асфальта, тушил оставшиеся пожары, барабанил по крышам уцелевших зданий. Город медленно приходил в себя после двух дней непрерывного ада. В подвале UA, превращённом в лазарет, было тихо. Раненых разместили по койкам. Врачи работали без перерыва. Герои патрулировали периметр. Мик и Айзава, чудом добравшиеся до академии, сидели в углу. Мик не плакал — он просто смотрел в одну точку, и его руки дрожали. Айзава молчал. Он всегда молчал, когда ему было особенно больно. Но сейчас его молчание было другим. Опасным. Таким, какое бывает перед бурей. Хадо сидела у койки Мирио. Он был без сознания, но стабилен — врачи сказали, что он выкарабкается. Сама Хадо была перевязана в нескольких местах, но держалась. Держалась из последних сил. Потому что кто-то должен был держаться. Тамаки лежал на койке, глядя в потолок. Его раны обработали, перевязали. Физически он шёл на поправку. Но его глаза — его тёмные, всегда такие глубокие глаза — были пусты. Как будто вместе с Карин из него ушла часть души. Цербер лежал рядом с его койкой, положив огромную голову на край матраса. Он не отходил от Тамаки ни на шаг с того момента, как портал закрылся. Пёс ждал. Он выполнил приказ хозяйки — охранял. И будет охранять, пока она не вернётся. А где-то далеко, за многие километры от разрушенного подвала, в месте, куда не проникал солнечный свет, Карин открыла глаза. Она лежала на холодном металлическом полу. Вокруг были стены — белые, стерильные, без окон. Где-то гудели приборы. Пахло антисептиком и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным, похожим на запах гниющей плоти. Она попыталась встать, но запястья были скованы. Тело не слушалось — видимо, её накачали транквилизаторами. Во рту был металлический привкус. Голова гудела. Но сознание работало. И первая мысль, которая пришла к ней, была не о себе. «Тамаки. Живой. Мирио. Живой. Хадо. Живая. Они живы. Остальное неважно». Она заставила себя сесть. Это стоило чудовищных усилий — мышцы не слушались, перед глазами всё плыло. Но она справилась. — Очнулась? — раздался голос откуда-то из темноты. Она повернулась на звук. В углу комнаты стоял человек — невысокий, лысый, в белом лабораторном халате. Его глаза за толстыми линзами очков смотрели на неё с холодным, изучающим любопытством. Доктор Гаки. Она узнала его по фотографиям из досье. — Добро пожаловать домой, Карин Ширакумо, — произнёс он, и его тонкие губы растянулись в улыбке, от которой у неё по спине побежали мурашки. — Ты даже не представляешь, как долго мы тебя ждали. Пятнадцать лет. Пятнадцать долгих лет. Но теперь ты здесь. И мы наконец-то сможем завершить то, что начали твои родители. — Вы ничего не получите, — прохрипела она. — О, я думаю, получу, — он подошёл ближе, и она увидела в его руке шприц с мутной, желтоватой жидкостью. — У нас будет много времени, чтобы... убедить тебя. А пока — отдыхай. Завтра начнётся твоя новая жизнь. Она не успела ответить. Игла вошла в вену, и мир снова погрузился в темноту. Но прежде чем сознание окончательно покинуло её, она успела прошептать одно слово. Одно-единственное слово. — Тамаки... И где-то за много километров, в разрушенном подвале академии, Тамаки вздрогнул во сне. Его пальцы сжали простыню. Губы беззвучно прошептали её имя в ответ. И огромный чёрный пёс, лежащий рядом с его койкой, поднял голову и тихо, печально завыл. Они были разделены. И эта война ещё не была окончена.