Vincere aut mori

Её не связывали. В этом не было нужды — по крайней мере, так думали они. Охранники, которые вели её по коридору, держались на расстоянии, но не сводили с неё глаз. Их пальцы лежали на спусковых крючках. Их лица были напряжены — они знали, кто она такая, и знали, что даже без оружия, даже ослабленная тремя днями заключения, Карин Ширакумо опасна. Доктор Гаки шагал впереди, его короткие ноги семенили по бетонному полу, халат развевался за спиной. Он что-то бормотал себе под нос — не то молитву, не то расчёты. Его пальцы подрагивали в предвкушении. Карин шла молча. Прямая спина. Размеренный шаг. Лицо — спокойное, почти безразличное. Она не смотрела по сторонам — она уже изучила этот маршрут за три предыдущих дня, когда её водили в душ и на допросы. Она знала каждый поворот. Каждую камеру. Каждого охранника. Она знала, что третий слева — новенький, он нервничает и слишком сильно сжимает автомат. Она знала, что второй справа курит в туалете каждые сорок минут, и его можно застать врасплох. Она знала, что замок на её двери открывается кодом из трёх цифр, и за три дня она вычислила две из них. Она была готова. Но не к тому, что ждало её за последней дверью. Это была не та лаборатория, куда её водили раньше. Другая. Больше. Просторнее. Потолок терялся в темноте, подсвеченный лишь багровыми лампами аварийного освещения. Стены были увешаны мониторами, на которых мелькали цифры, графики, схемы. Посередине возвышалась платформа, окружённая металлическими поручнями. К платформе тянулись десятки трубок и кабелей — чёрных, маслянистых, пульсирующих, как вены. А на самой платформе стояло кресло. Не такое, как в камере UA, где она видела брата в первый раз. Другое. Массивное, с фиксаторами на запястьях, на лодыжках, на шее. Медицинское оборудование, нуждавшееся в ремонте лет пять назад, гудело и потрескивало. В воздухе стоял запах озона и старой крови. И в этом кресле сидел Оборо. Карин остановилась на пороге. Её сердце пропустило удар. Она видела брата месяц назад — изуродованного, но всё ещё узнаваемого. Сейчас перед ней было нечто иное. Его тело раздулось, кожа приобрела неестественный, багрово-фиолетовый оттенок. Множественные конечности — не его собственные, пришитые, приваренные, вживлённые — свисали с плеч и спины, как мёртвые ветви. Одна рука дёргалась в конвульсии, другая лежала неподвижно. Глазные яблоки закатились, обнажая мутные белки. Из открытого рта вытекала струйка чёрной слюны. Но он всё ещё дышал. Его грудь вздымалась и опускалась — тяжело, хрипло, с булькающим звуком, от которого у Карин волосы вставали дыбом. — Что вы с ним сделали? — спросила она. Голос прозвучал ровно. Почти спокойно. Но те, кто знал её, услышали бы в этом спокойствии приговор. — Мы ускорили процесс, — ответил Гаки, потирая руки, и его голос был полон энтузиазма. — Видишь ли, дорогая, после того как ты уничтожила Трансцендентного, нам пришлось искать альтернативу для стабилизации нового прототипа. И знаешь что? Твой брат идеально подходит. Его тело уже содержит частицы твоего пламени — помнишь эксперименты твоих родителей? Эмоциональная связь, общая кровь — всё это делает его идеальным проводником. Мы просто... немного доработали его. Для совместимости. Чтобы твой «Инфернум» мог пережечь его личность и загрузить новую. Личность Трансцендентного. Вернее, его второй версии. — Вы пытались переписать его сознание, — сказала Карин. Это тоже был не вопрос. — Пытались, — признал Гаки. — Пока безуспешно. Его связь с тобой слишком сильна. Он сопротивляется. Но теперь, когда ты здесь, всё изменится. Ты станешь мостом. Твоё пламя соединит его остаточное сознание с прототипом. И тогда, — его глаза загорелись, — тогда мы получим идеального Ному. Не тупого монстра. А послушного, разумного бога. И ты поможешь нам. Карин не ответила. Она смотрела на брата, и в её голове звучали слова, которые она произнесла в ту ночь, когда узнала правду о своих родителях: «Я не подведу вас. Мама. Папа. Оборо. Я не подведу». Тогда это была клятва. Теперь — приговор. Она отвела взгляд от Гаки и снова посмотрела на Оборо. Его пальцы — те, что ещё двигались — слабо дрогнули, когда она вошла. Словно он почувствовал её присутствие. Словно даже сейчас, в этом аду, он знал: она здесь. Его сестра пришла. — Подведите её к платформе, — скомандовал Гаки. Охранники шагнули вперёд, но Карин подняла руку — медленно, без резких движений. — Не надо. Я сама. Она подошла к платформе. Глаза всех присутствующих были прикованы к ней. Её шаги отдавались от бетонного пола гулким эхом — единственный звук в притихшей лаборатории. Она поднялась по ступеням, миновала поручни и встала прямо перед креслом. Оборо был так близко, что она могла дотронуться до него. Протянуть руку — и коснуться его щеки, как делала в детстве, когда он спал, а она пробиралась к нему в комнату после кошмаров. И она протянула. Осторожно. Нежно. Кончики пальцев легли на его скулу — туда, где под багровой, раздутой кожей всё ещё угадывались черты того мальчика, что носил её на плечах, пел колыбельные и обещал, что всегда будет рядом. — Я здесь, — прошептала она. — Как и обещала. И тут он открыл глаза. Не те пустые, закатившиеся глазные яблоки, которые она видела минуту назад. Другие. Светло-голубые, как небо в апреле. Глаза её брата. Оборо узнал её. Его губы дрогнули, попытались сложиться в слово, но из горла вырвался только хрип. Он смотрел на неё — сквозь боль, сквозь пелену, застилавшую сознание, — и всё понимал. Понимал, где он. Понимал, что с ним сделали. Понимал, зачем её привели. — Ка... рин... — выдохнул он. Её имя. Первое, что он смог произнести. — Да, — ответила она, и её голос дрогнул — впервые за всё время, что она провела в этой клетке. — Да, Оборо. Это я. Твоя сестра. — Ты... выросла... — прошептал он. Одно слово. Потом второе. Потом третье. Он выдавливал их с неимоверным трудом, преодолевая сопротивление собственного тела, но с каждой секундой голос становился чуть твёрже. — Я... знал... что ты... придёшь... — Конечно, пришла, — она провела ладонью по его волосам — тем, что остались от его прекрасных голубых прядей. Они были жёсткими, как проволока, и пахли химикатами. — Ты же знаешь, я упрямая. Ты сам меня такой сделал. — Виноват... — он попытался улыбнуться. Кожа на его лице, сухая и потрескавшаяся, натянулась, и из трещины на щеке выступило что-то тёмное — не то кровь, не то сукровица. — Прости... меня... Карин... Я... не смог... защитить... тебя... — Ты защитил, — перебила она. — Ты защищал меня всю свою жизнь. Ты отдал за меня всё. А теперь... теперь моя очередь. Гаки за её спиной что-то говорил — отдавал приказы, включал аппаратуру, готовил свои чёртовы трубки, но Карин не слышала его. Для неё существовал только Оборо. Только его глаза — те самые, что смотрели на неё с любовью, когда она была маленькой, когда она плакала, когда она смеялась, когда она впервые призвала своё пламя и чуть не сожгла их дом. Те самые глаза, что закрылись пятнадцать лет назад. И теперь они смотрели на неё снова. — Они... хотят... чтобы ты... — начал Оборо, но договорить не смог. Его тело содрогнулось. Одна из чужих конечностей на спине дёрнулась и ударила по подлокотнику. Он застонал — не от боли, от чего-то другого. От унижения. От отвращения к тому, во что его превратили. — Я знаю, — тихо сказала Карин. — Знаю, чего они хотят. Чтобы я использовала «Инфернум». Чтобы пережгла твоё сознание и впустила Трансцендентного в твоё тело. Чтобы ты стал его оболочкой. — Ты... не сделаешь... этого?.. — Нет, — она покачала головой. — Ни за что. Оборо закрыл глаза. Из-под его век выкатились две слезинки — мутные, как застоявшаяся вода. Когда он снова открыл глаза, в них было что-то новое. Не боль. Не страх. Решимость. — Тогда... сделай... другое... — прошептал он. — Что? — она наклонилась ближе. — Сожги меня, — сказал он. Тихо. Спокойно. Так, будто просил передать соль за столом. Карин замерла. Весь воздух в лёгких превратился в лёд. — Что?.. — повторила она, но её губы едва шевелились. — Сожги меня... дотла... — повторил Оборо. Его голос окреп — на несколько секунд, на прощальный монолог, который он, должно быть, репетировал в своей голове все эти годы. — Я не хочу... становиться... их оружием... не хочу... чтобы мной... управляли... убивали... моими руками... я лучше... умру... человеком... чем буду жить... как это... — он дёрнул головой, указывая на чудовищные конечности, растущие из его спины. — Пожалуйста... Карин... умоляю... освободи меня... — Я не могу, — прошептала она, и её голос сломался. — Оборо, я не могу. Ты — мой брат. Ты — единственный, кто у меня был. Ты — всё, что я помню из детства. Как я могу... — Можешь, — перебил он. — Потому что... любишь меня... А я... люблю тебя... И именно поэтому... я прошу... Я не хочу... чтобы ты видела... как я становлюсь... монстром... Лучше... пусть я умру... человеком... и пусть в моей смерти... будет смысл... — Смысл? — она всхлипнула, ненавидя себя за эту слабость, но не в силах остановиться. — Какой смысл в твоей смерти?! Какой?! — Ты... выживешь... — он слабо улыбнулся. — Ты выживешь... и спасёшь других... Ты всегда... была сильнее... меня... Помнишь... Vincere aut Mori?.. — Победить или умереть, — прошептала она. — Я... выбираю... победу, — сказал он. — Моя победа... это ты... живая... свободная... счастливая... Пообещай мне... что будешь счастлива... Пообещай. По её щекам текли слёзы — крупные, горячие, они падали на его лицо, смешивались с его собственными слезами, с сукровицей, с кровью. Она кивнула. Не могла говорить — горло перехватило. — Обещаю, — выдавила она. — Обещаю тебе, Оборо. Я буду счастлива. Я проживу такую жизнь, которой ты мог бы гордиться. Я спасу всех, кого смогу. И я никогда, слышишь, никогда тебя не забуду. — Вот... и хорошо... — он закрыл глаза. — Тогда... давай... сестрёнка... Не тяни... Я ждал этого... пятнадцать лет... Я устал... Так устал... — Оборо... — Давай, — повторил он, и его голос вдруг стал твёрдым — таким, каким она помнила его в детстве. Голосом старшего брата, который знает, что делать. Голосом героя. — Сделай это, Карин. И она сделала. Гаки за её спиной закричал — он наконец понял, что происходит. Охранники вскинули оружие. Но было поздно. Карин закрыла глаза и отпустила «Инфернум». Пламя, которое она сдерживала все эти дни — всё то время, что провела в клетке, слушая голос Всех за Одного, — вырвалось наружу. Не синее, как обычно. Белое. Ослепительное. Живое. Оно не бушевало, не взрывалось, не крушило стены. Оно текло — мягко, почти ласково, окутывая тело Оборо, как одеяло. Пламя узнало его. Так же, как узнавало когда-то, в детстве, когда Оборо брал её на руки, а она, смеясь, зажигала искры на кончиках пальцев, и они никогда не обжигали его. Потому что она любила его. — Вот так... — прошептал Оборо, и в его голосе прозвучало облегчение. — Вот так... хорошо... тепло... Огонь проникал в каждую клетку его тела. Он не разрушал — он распутывал. «Инфернум» находил чужие квирк-факторы, вживлённые в него годами пыток, и пережигал их — один за другим, как нити фальшивой ткани. Чужие конечности, пришитые к его телу, съёживались, чернели, отваливались и рассыпались пеплом. Багровый оттенок кожи бледнел. Вздувшиеся вены опадали. Тело, которое пятнадцать лет было полем боя, наконец обретало покой. Карин не открывала глаз. Она чувствовала, как тает его плоть, как исчезают кости, как уходит боль, которую он носил в себе все эти годы. Она чувствовала, как освобождается его душа. Её слёзы испарялись, не долетая до его лица — так горячо было пламя. Но она не отводила руки. Она держала его. До самого конца. — Спасибо... — прошелестел его голос — уже не голос, а дуновение, отголосок, последняя волна уходящего сознания. — Спасибо... сестрёнка... моё... солнце... И всё стихло. Пламя погасло так же внезапно, как появилось. На кресле, где только что сидел Оборо, осталась только горстка пепла. Серая, мягкая, она искрилась в свете аварийных ламп — словно в ней, даже сейчас, сохранилась частица того огня, что освободил его. Карин опустилась на колени. Ноги не держали. Она протянула руку и коснулась пепла. Он был тёплым. Как кожа брата в те вечера, когда он держал её за руку и рассказывал сказки. В лаборатории стояла тишина. Гаки перестал кричать. Он стоял у своего пульта, бледный, с отвисшей челюстью, и смотрел на платформу, где только что был его главный эксперимент. Охранники не стреляли — то ли боялись, то ли понимали, что это бессмысленно. А Карин стояла на коленях перед креслом, и её плечи вздрагивали. Она плакала. Беззвучно. Просто слёзы текли по её щекам и падали на пепел, смешиваясь с ним, превращая его в серую кашицу. Она выполнила обещание. Освободила его. Но какой ценой. — Ты... ты уничтожила его! — завопил Гаки, обретая дар речи. — Ты уничтожила бесценный образец! Ты понимаешь, что ты наделала?! Ты... Она подняла голову. Её зелёные глаза, воспалённые и красные от слёз, посмотрели прямо на него. Гаки осёкся. Потому что в этих глазах он увидел не боль. А пламя. То самое. Белое. Бесконечное. Живое.