Vincere aut mori

Пепел ещё не осел. Он висел в воздухе — серый, невесомый, искрящийся в багровом свете аварийных ламп, — и Карин стояла в его центре, не в силах пошевелиться. Где-то позади неё догорал пульт управления. Где-то справа стонал раненый охранник. Крики, топот, сирены — всё это доносилось до неё как сквозь толщу воды. Она слышала, но не слушала. Она смотрела на кресло. Там, где только что был Оборо, осталась только горстка серого пепла. И пустота. Она сама это сделала. Сама. Своими руками. Своим пламенем, которое всегда было частью её, — тем самым, что в детстве зажигалось от смеха, что согревало её ладони холодными ночами, что защищало её от кошмаров. Теперь оно убило последнего человека, который был ее семьей. — Вот так... хорошо... тепло... — его последние слова, сказанные с облегчением, звучали у неё в голове снова и снова, зацикленные, как сломанная запись. Он поблагодарил её. За смерть. Карин опустилась на колени. Медленно, как сломанная кукла. Колени ударились о бетонный пол — она даже не почувствовала. Её пальцы, всё ещё дымящиеся, потянулись к пеплу. Коснулись. Он был тёплым. Таким же тёплым, как его рука в те вечера, когда он держал её за плечи и говорил: «Ты справишься, Карин». Она не справилась. Она убила его. Где-то глубоко внутри, в том месте, куда она годами прятала всю свою боль, весь страх, всю ярость, — что-то надломилось. Не треснуло — разломилось пополам, как сухая ветка под ногой. И из этой трещины хлынуло пламя. Нет — не то пламя, которым она пользовалась в бою. Не синее, не белое. Оно было... другим. Оно не жгло — оно заполняло. Каждая клетка её тела завибрировала, запела на одной ноте — высокой, пронзительной, невыносимой. Карин закричала. Крик получился негромким. Сдавленным. Она не умела кричать громко — её никогда не учили. В доме Хизаши не кричали. Айзава не кричал. Оборо не кричал, даже когда умирал. Но сейчас крик вырвался сам — хриплый, гортанный, больше похожий на вой раненого зверя, чем на человеческий голос. Пламя взметнулось вверх. Оно ударило в потолок, растеклось по нему огненной рекой, лизнуло стены. Лабораторное оборудование вспыхнуло и погасло. Лампы лопнули одна за другой, осыпая пол стеклянным дождём. В помещении стало темно — только багровый свет аварийного освещения и её пламя. Синее с белым. И в этом пламени начали проступать образы. Карин увидела их не глазами — чем-то другим, каким-то новым чувством, которое только что родилось внутри. Тепловые фантомы. Она не знала этого слова, она вообще ничего сейчас не знала, но она видела: вот фигура мальчика, высокого, с голубыми волосами, что струятся вверх. Вот он наклоняется к маленькой девочке, берёт её на руки, кружит. Девочка смеётся. Мальчик смеётся в ответ. Его силуэт соткан из тепла, из света, из воспоминаний — не её воспоминаний, а тех, что остались в пепле. Его воспоминания. Или их общие. Или никакие — просто фантомы, галлюцинации, бред обезумевшего сознания. — Оборо... — прошептала она. Фантом не ответил. Он не мог. Он был просто тепловым следом, отпечатком души на пепле. Но Карин смотрела на него и не могла оторваться. Она знала, что это не он. Знала, что её мозг дорисовывает то, чего нет. Но ей было всё равно. Пусть иллюзия. Пусть. Она хотела верить, что он ещё здесь. Хоть на секунду. Хоть на мгновение. А потом фантом растаял. И Карин осталась одна в горящей лаборатории. Одна со своим пламенем, которое больше не слушалось. Со своей болью, которую больше некуда было прятать. Со своей ненавистью — к Гаки, к Всех за Одного, ко всей этой чёртовой Лиге, но больше всего — к себе. За то, что не спасла. За то, что опоздала. За то, что вообще родилась с этой проклятой причудой, из-за которой страдали все, кого она любила. Она посмотрела на потолок. Тот дымился. Бетон крошился. Где-то наверху, за толщей земли и стали, был мир — холодный ноябрьский мир, серое небо, дождь. Там ждал Тамаки. Ждали Мик и Айзава. Ждал Цербер. Они все рисковали жизнями, чтобы прийти за ней. А она стояла здесь, на коленях, и даже не пыталась выбраться. Потому что не хотела. И это была правда. Честная, простая и оттого ещё более страшная. Часть её не хотела выходить. Часть её хотела остаться здесь, в этой горящей комнате, вместе с пеплом брата. Пусть огонь поглотит всё. Пусть стены рухнут. Так будет проще. Она закрыла глаза. Пламя вокруг неё заколебалось, готовое подчиниться её воле — даже этой, самоубийственной. Оно всегда слушалось её. Даже сейчас. В этот момент дверь лаборатории взорвалась. Нет, не дверь — стена. Целая секция бетонной кладки рухнула внутрь, подняв облако пыли и щебня. В проломе мелькнули силуэты — много, десяток или больше, — но Карин их не видела. Она смотрела только на одного. Тамаки стоял в проломе. Его новый костюм — тот самый, что дал ему Айзава, — был уже покрыт копотью и кровью. Его лицо, всё ещё бледное после ранения, было сосредоточенным и напряжённым. Он тяжело дышал — видимо, пробивался с боем. За его спиной маячили Мирио и Хадо. Где-то справа, судя по звуку, Айзава обезвреживал последних охранников. Где-то слева Мик что-то кричал в рацию. Но всё это было фоном, шумом, помехами. Карин видела только Тамаки. И Тамаки видел её. Он замер. На одно короткое мгновение — замер, глядя на неё. На девушку, стоящую на коленях посреди бушующего пламени. На её руки, с которых срывались синие искры. На её лицо — мокрое от слёз, перепачканное сажей, с безумными, воспалёнными глазами. Вокруг неё кружились тепловые фантомы — смазанные, дёргающиеся, похожие на помехи в трансляции. Они пульсировали, меняли форму, исчезали и появлялись вновь. Это было жутко. И красиво. Но Тамаки не отступил. Он смотрел на огонь — тот самый, что чуть не убил его дважды, — и шагнул вперёд. — Тамаки, стой! — голос Хадо прозвучал где-то позади. — Там слишком горячо! Ты же снова... Он не остановился. Пламя вокруг Карин взметнулось выше. Она видела, как языки синего огня тянутся к нему — её подсознание, её причуда, всё её существо кричало: «Не подходи! Опасно! Ты сгоришь!» Она не могла контролировать это пламя. Оно жило своей жизнью, подпитываемое горем и яростью. Она могла только смотреть, как Тамаки идёт к ней сквозь огонь. И пламя не трогало его. Языки синего пламени лизали его плечи, его руки, его лицо — и отступали. Не обжигали. Даже не грели. Как будто узнавали. Как будто часть её, та самая, что пряталась глубоко под слоем боли и ненависти, помнила: это тот, кого она поклялась защищать. Это Тамаки. Её оленёнок. Её дурак. Он подошёл. Остановился в полушаге — достаточно близко, чтобы она чувствовала его дыхание. Достаточно далеко, чтобы не давить. Он смотрел на неё своими тёмными, усталыми, всё понимающими глазами. И молчал. Потому что слова были не нужны. Карин подняла на него взгляд. Её губы дрогнули. Она хотела что-то сказать — «уходи», «не смотри на меня», «я чудовище», — но ни одно слово не сорвалось с губ. Она просто смотрела на него и ждала. Сама не зная чего. И тогда Тамаки опустился на колени. Прямо в пепел. Прямо перед ней. Его новенький костюм, ещё пахнущий фабричной тканью, тут же стал серым. Он не заметил. Он протянул руку и осторожно, почти невесомо, коснулся её щеки. Пальцы были прохладными — после всего этого огня, после всей этой боли, его прикосновение казалось ледяным. — Я же обещал, — сказал он.— Я пришёл за тобой. Она упала вперёд, уткнулась лицом в его плечо и зарыдала. Громко. Навзрыд. Так, как плакала только в детстве, когда просыпалась от кошмаров и бежала к Оборо. Её тело сотрясалось от рыданий, пальцы вцепились в его костюм с такой силой, что ткань затрещала. Она что-то говорила — бессвязное, обрывочное, то ли его имя, то ли имя брата, то ли просто бессмысленный поток звуков. Слёзы текли по её щекам, смешивались с сажей, с пеплом, с кровью из рассечённой брови. Она не замечала. Тамаки обнял её. Крепко. Так крепко, как только мог. Он не говорил: «Всё хорошо». Потому что всё было не хорошо. Он не говорил: «Ты справилась». Потому что она не справилась — по крайней мере, не так, как ей хотелось бы. Он просто держал её. И молчал. Потому что он знал: иногда слова только мешают. Пламя вокруг них начало гаснуть. Медленно, неохотно, как будто не желая уходить. Синие языки съёживались, бледнели, превращались в белёсые искры. Тепловые фантомы растворялись в воздухе. Лаборатория погружалась в темноту — только багровые аварийные лампы и свет фонарей за спиной Тамаки освещали их двоих, стоящих на коленях посреди пепла. Позади послышались шаги. Кто-то подошёл и остановился на почтительном расстоянии. Мик. Карин не видела его, но знала — по звуку дыхания, по тому, как скрипнула его кожаная куртка. Он ничего не говорил. Просто стоял. Ждал. Она не знала, сколько прошло времени. Минута. Две. Десять. Её рыдания стихли, превратились в редкие всхлипы, потом — в молчание. Она всё ещё прижималась к Тамаки, но хватка её пальцев ослабла. Она чувствовала, как поднимается и опускается его грудь. Чувствовала его сердце — бьющееся быстро, но ровно. — Он попросил меня, — прошептала она в его плечо. Голос был глухим, надтреснутым. — Он сам попросил. Сказал: «Сожги меня». И я... я сделала это. Тамаки не ответил. Он гладил её по спине — медленно, ритмично, успокаивающе. — Я убила его, — продолжила она. — Своими руками. Он был моим братом. Единственным. А я... — Ты спасла его, — тихо, но очень твёрдо произнёс Тамаки. Она почувствовала, как его голос вибрирует в груди, к которой она прижималась. — Ты спасла его от них. — Это одно и то же. — Нет. Не одно и то же. Она замолчала. Потому что не знала, что ответить. Потому что он был прав. И не прав одновременно. Потому что всё было слишком сложно, слишком запутанно, слишком больно, чтобы уместиться в простые слова «спасла» или «убила». И Тамаки, кажется, понимал это. Потому что он больше ничего не говорил. Просто держал её. И этого было достаточно. Спустя какое-то время — Карин отстранилась. Медленно, нехотя, как будто отрывала себя от единственного тёплого места во вселенной. Подняла покрасневшие, опухшие от слёз глаза. Посмотрела на Тамаки. Его лицо было совсем близко. Она видела каждую чёрточку: усталые тени под глазами, новую царапину на скуле, капельку пота на виске. И его взгляд. Всё тот же. Тёплый. Любящий. — Ты прошёл сквозь огонь, — сказала она. — Ты же видел, что он делал. Ты же знал, что можешь умереть. Почему ты... — Потому что ты бы сделала так же, — ответил он. — Ты всегда так делаешь. Бросаешься в огонь ради других. Ради меня. Ради Мика. Ради Оборо. Хватит. Теперь моя очередь. Она хотела возразить. Сказать, что это другое. Что он не должен. Что она не стоит. Но слова застряли в горле. Потому что она уже слышала этот спор. Слышала десятки раз. И он всегда заканчивался одинаково: Тамаки делал по-своему. — Ты невозможный человек, — прошептала она вместо этого. — Знаю, — он чуть улыбнулся. — Ты мне уже говорила. Она фыркнула. Получилось что-то среднее между смехом и всхлипом. Со стороны это звучало жутко, но им было всё равно. В этот момент к ним подошёл Мик. Он опустился на корточки рядом с Карин — его лицо, обычно такое жизнерадостное, сейчас было серым от усталости и тревоги. Всклокоченные светлые волосы торчали во все стороны. Фирменная кожаная куртка была порвана на плече. Но он улыбался. Криво, через силу, но улыбался. — Принцесса, — сказал он. Голос дрогнул. — Ты жива. — Жива, — подтвердила она. — А вот Оборо... — Я знаю, — перебил он. — Я видел. Вернее... я видел, как ты... — он замолчал, подбирая слова. Не смог. Просто протянул руку и положил ей на плечо. — Он был моим другом. Понимаешь? Ты не единственная, кто его потерял. Мы с Шотой потеряли его пятнадцать лет назад. А потом нашли. А потом снова потеряли. И это... — он судорожно вздохнул, — это тяжело. Очень тяжело. Но мы справимся. Слышишь? Вместе. Как всегда. Карин посмотрела на него. На этого мужчину, который вырастил её, хотя никто его не заставлял. Который не спал ночами, когда ей снились кошмары. Который смеялся над её шутками и ругал за опоздания, и никогда, ни разу не дал усомниться в том, что она ему нужна. — Спасибо, — прошептала она. — За всё. За то, что пришёл. За то, что вырастил меня. За то, что терпел все мои выходки. Я... я никогда тебе этого не говорила, но... — Не надо, — он мотнул головой и вдруг, не сдержавшись, притянул её к себе. Его объятие было сильным, почти болезненным — как будто он боялся, что она снова исчезнет. — Не надо, принцесса. Я и так всё знаю. Она обняла его в ответ. И впервые за этот бесконечно долгий, кошмарный день почувствовала, что у неё всё ещё есть семья. Не только брат, которого она потеряла. Но и отец. И дядя — где-то там, за спиной Мика, стоял Айзава и молча смотрел на них. Он никогда не говорил о чувствах. Но его взгляд — усталый, потухший, но всё ещё тёплый — говорил больше любых слов. Цербер, неизвестно как пробравшийся в лабораторию через все кордоны и заслоны, внезапно возник из темноты и ткнулся мокрым носом в ладонь Карин. Она вздрогнула, опустила руку, зарылась пальцами в жёсткую чёрную шерсть. Пёс тихо заскулил и лизнул её пальцы. Его глаза, огромные и умные, смотрели на хозяйку с выражением, которое она слишком хорошо знала. Он всё понимал. Он всегда всё понимал. — Прости, что прогнала тебя, — сказала она псу. — Я думала... я думала, так будет лучше. Цербер фыркнул. На его языке это означало: «Не говори глупостей». К ним подошли Хадо и Мирио. Хадо, вся в пыли и саже, с порванным рукавом, но с прежней лёгкой улыбкой на губах. Мирио, хромающий, с перевязанной головой, но всё такой же несокрушимый. Они не стали ничего говорить — просто встали рядом. Просто показали, что они здесь. Этого было достаточно. — Ладно, — произнёс наконец Айзава, нарушая тишину. Его голос был сухим и деловым, как всегда. Но Карин слишком хорошо его знала, чтобы не заметить, как дрогнули его пальцы, сжимающие захват. — Гаки и его люди обезврежены. Лаборатория под контролем. Оставшиеся Ному уничтожены. Пора уходить. — Уходить, — повторила Карин. — А что будет с этим местом? — Его зачистят, — коротко ответил он. Карин кивнула. Медленно, с трудом поднялась на ноги. Тамаки поднялся вместе с ней — он всё ещё придерживал её за локоть, словно боялся, что она упадёт. Она не упала. Ноги держали. Пламя внутри больше не бурлило — оно улеглось, притихло, спряталось где-то глубоко. Но она знала, что оно изменилось. И она изменилась. И теперь ей предстояло понять, что делать с этой новой силой, с этими тепловыми фантомами, с этим странным чувством, будто где-то на границе сознания всё ещё звучит голос брата. Она повернулась к креслу. Тому самому, пустому. Пепел всё ещё лежал там — серый, искрящийся в свете фонарей. Часть его разметало взрывом. Часть смешалась с пылью. Но горстка осталась. — Можно мне... — она запнулась. — Можно мне взять это? То, что от него осталось? Я хочу... я должна... — Конечно, — тихо ответил Мик. — Конечно, принцесса. Она подошла к креслу. Достала из кармана носовой платок — старый, клетчатый, тот самый, что Хизаши всегда совал ей перед выходом: «Вдруг пригодится». Она никогда не думала, что он пригодится для этого. Опустилась на колени и осторожно, почти благоговейно, собрала пепел в платок. Сложила края. Завязала узелок. Прижала к груди. — Мы похороним его, — сказала она. — Да, — ответил Айзава. — Так и сделаем. И они пошли к выходу. Тамаки держал Карин за руку. Мик шёл слева, Айзава — справа. Цербер бежал впереди, прокладывая путь. Хадо и Мирио замыкали процессию. Сзади оставалась лаборатория. И пепел. И воспоминания. И пятнадцать лет боли, которая наконец нашла выход. Карин шла и не оглядывалась. Она боялась, что если оглянется — увидит его. Фантом. Тепловой след. Иллюзию. И тогда ей будет ещё труднее. А ей и так было трудно — так, как не было никогда в жизни. Но она шла. Потому что знала: он хотел бы этого. Он хотел бы, чтобы она жила. Чтобы была сильной. Чтобы выбралась. Vincere aut Mori. Она выбрала победу. За себя. И за него. Когда они выбрались на поверхность, над городом занимался серый, промозглый рассвет. Моросил дождь. Ветер трепал волосы и забирался под одежду. Где-то вдалеке выли сирены. Где-то ещё дальше догорали последние пожары. Но здесь, на краю разрушенного завода, было тихо. Карин остановилась. Посмотрела на небо — серое, низкое, без единого просвета. Ни солнца, ни звёзд. Только облака. — Я вернулась, — сказала она пустоте. Ветер подхватил её слова и унёс прочь. И где-то там, за облаками, среди холодных осенних звёзд, — она готова была поклясться, — кто-то улыбнулся.