Vincere aut mori

Дом встретил её тишиной. Не той тишиной, что бывает в пустых комнатах, когда все ушли и оставили после себя только эхо шагов. Другой. Тяжёлой. Слоистой. Она складывалась из десятков мелочей: неработающего телевизора, который Хизаши забыл починить; старого пледа на спинке дивана, пахнущего пылью и собачьей шерстью; кружки с отбитой ручкой, из которой Карин всегда пила кофе, потому что «другие неудобные». Всё было на своих местах. Всё осталось прежним. Только она сама изменилась. Карин стояла в прихожей уже минуту или две, не в силах сделать шаг. Сняла ботинки — аккуратно, как учил Мик, поставила в угол. Повесила куртку на крючок. Сумку — на стул. Механические действия, заученные до автоматизма. Дом. Она вернулась домой. Так почему ей казалось, что она здесь чужая? Цербер, вошедший следом, тихо фыркнул и, не дожидаясь приглашения, протопал в гостиную. Его когти зацокали по деревянному полу — звук, который Карин слышала тысячу раз, который был частью этого дома так же, как скрип половиц или гул старого холодильника. Она заставила себя пройти за ним. Опустилась на диван. Пёс тут же запрыгнул рядом, привалился тёплым боком к её бедру. — Привет, — сказала она пустоте. — Я вернулась. Пустота не ответила. Хизаши ушёл час назад — ему нужно было в агентство, заполнять бумаги по операции, давать показания, делать всю ту бюрократическую работу, которую герои ненавидят, но без которой нельзя. Он предлагал остаться. Стоял в дверях, мялся, теребил край своей дурацкой кожаной куртки и смотрел на неё с таким выражением, будто боялся, что она исчезнет, стоит ему выйти за порог. — Я в порядке, — сказала она тогда. — Правда. Иди. Он не поверил. Она видела это по его глазам. Но он всё равно ушёл — потому что у него не было выбора, и потому что он знал: если он будет обращаться с ней как с хрустальной, она этого не вынесет. За это она была ему благодарна. И за то, что он не стал обнимать её на прощание. И за то, что не сказал «мы поговорим позже». Она и так знала, что разговор будет. Просто не сейчас. Тамаки она отправила домой сама. Буквально вытолкала за дверь, несмотря на его молчаливое сопротивление. — Тебе нужно поспать, — сказала она. — Ты ранен. Ты на ногах вторые сутки. Если ты свалишься, я себе этого не прощу. — А ты? — спросил он, и в его голосе не было упрёка. Только тревога. — А я... я справлюсь. Я всегда справляюсь. Он не стал спорить. Просто кивнул и ушёл. Но у двери обернулся, и она увидела в его тёмных глазах то, что он не говорил словами: «Я буду рядом. Позови — и я приду». Она оценила это. Она вообще многое ценила в нём, хотя никогда не говорила вслух. Не умела. Эмоции застревали где-то на полпути между сердцем и языком — этому её никто не учил. Теперь она сидела на диване в пустом доме и слушала тишину. Платок с пеплом лежал на столе перед ней. Серый, клетчатый, завязанный в узелок. Она смотрела на него и не могла заставить себя прикоснуться. В голове крутилось одно и то же. «Ты убила его. Ты убила его. Ты убила его». Мантра, которую она повторяла про себя с того самого момента, как пламя погасло. Она знала, что это неправда. Знала, что Оборо сам попросил. Знала, что он хотел этого. Но знание и чувство — разные вещи. Чувство говорило: ты убийца. Чувство твердило: твои руки в крови. Чувство нашёптывало: ты опасна, ты разрушаешь всё, к чему прикасаешься, посмотри, что стало с Тамаки, посмотри, что стало с Оборо, посмотри... — Заткнись, — прошептала она вслух. Чувство не заткнулось. Оно никогда не затыкалось. Она жила с ним всю свою жизнь. Карин встала и прошла на кухню. Открыла холодильник. Закрыла. Открыла шкафчик — банка с кофе, кружка с отбитой ручкой, сахар. Она насыпала кофе в турку, залила водой, поставила на плиту. Привычные действия. Спокойные. Она делала это сотни раз до всего этого — до Лиги, до похищения, до лаборатории. Делала, когда её самой большой проблемой было опоздание в агентство и ворчание Рюкоу. Теперь те дни казались чужой жизнью. Приснившейся. Кофе убежал. Она не заметила. Чёрная жижа зашипела на плите, залила конфорку, наполнила кухню запахом гари. Карин выругалась — грубо, грязно, так, как никогда не позволяла себе при Мике, — схватила тряпку, принялась вытирать. Плита была горячей. Она обожгла пальцы. Дёрнулась, ударилась локтем об угол стола. Боль была резкой, отрезвляющей. Она замерла, прижимая обожжённую руку к груди, и вдруг поняла, что плачет. Слёзы текли по щекам беззвучно. Она не рыдала — она вообще разучилась рыдать в голос. Просто стояла посреди залитой кофе кухни, прижимала к себе обожжённую ладонь и позволяла слезам капать на пол. Цербер подошёл и сел рядом. Не лез с лаской, не скулил — просто сел и стал смотреть на неё. — Что со мной не так? — спросила она пса. — Почему я не могу просто... порадоваться, что выжила? Что вы все выжили? Почему я чувствую только это? Она не знала, как назвать «это». Вина? Горе? Злость? Всё вместе — спрессованное в тугой ком где-то под диафрагмой, мешающий дышать. Пёс не ответил. Он просто сидел и смотрел, и она была благодарна ему за это молчание. Она кое-как прибралась. Вытерла плиту. Вылила остатки кофе в раковину — пить расхотелось. Руки дрожали. Она посмотрела на них — на свои ладони, которые всё ещё хранили слабый запах гари от «Инфернума», — и вдруг представила их вокруг чьего-то горла. Не Гаки. Не Даби. Просто — чьей-то шеи. Безымянной. Невинной. Её передёрнуло. — Я чудовище, — сказала она пустоте. — Даби был прав. Пустота снова не ответила. Она не спала всю ночь. Лежала в постели, глядя в потолок, и слушала, как внизу тикают часы. Цербер спал рядом, привалившись к её ногам. Его дыхание было ровным и спокойным — единственный живой звук во всём доме. Она завидовала ему. Завидовала его способности просто заснуть, не прокручивая в голове одно и то же, не возвращаясь снова и снова к тому моменту, когда пламя коснулось лица брата. Под утро она всё-таки провалилась в забытьё — неглубокое, дёрганое, полное обрывков снов, которые она не могла вспомнить, но от которых просыпалась с колотящимся сердцем. В очередной раз, открыв глаза, она увидела за окном серый рассвет. Такой же, как вчера. Такой же, как позавчера. Ноябрь в этом году был особенно щедр на бессолнечные дни. Она спустилась вниз. На кухне горел свет. Хизаши стоял у плиты — в той же позе, что и всегда, с той же дурацкой лопаточкой в руке. Омлет. Он жарил омлет. В семь утра, после двух дней без сна и суток допросов в полиции, он стоял у плиты и жарил омлет. Потому что это было единственное, что он мог для неё сделать. Потому что завтрак — это нормально. Завтрак — это жизнь. — Пригорел? — спросила она с порога. Он обернулся. Улыбнулся — своей обычной, немного кривой улыбкой. Но глаза были красными. — Немного. Как всегда. — Дай сюда, — она подошла, отобрала лопаточку, ловко перевернула омлет. — Ты никогда не умел готовить. — Зато я умею заказывать пиццу. — Это не готовка, Мик. — Это стратегический навык. Они замолчали. Карин стояла у плиты, держа лопаточку, и смотрела на яичницу, которая шипела на сковороде. Хизаши стоял рядом и смотрел на неё. На её спину. На её плечи, которые больше не казались такими уверенными, как раньше. На её руки, которые едва заметно дрожали. — Я должна сказать тебе кое-что, — произнесла она, не оборачиваясь. — Я слушаю. — В лаборатории... когда я выжгла его... — она запнулась, но заставила себя продолжить. — Часть меня не хотела выходить оттуда. Часть меня хотела, чтобы потолок рухнул. Чтобы всё закончилось. Я стояла и думала: «А зачем? Зачем выбираться? Что меня там ждёт?» И я почти позволила этому случиться. Я почти... Она не договорила. Горло перехватило. Хизаши ничего не сказал. Он просто шагнул вперёд и положил руку ей на плечо. Просто тёплая, тяжёлая ладонь на плече. — Ты не обязана быть сильной всё время, — сказал он тихо. — Ты вообще никому ничего не обязана. Ты жива. Этого достаточно. — Я боюсь, что однажды... — Я тоже боюсь, — перебил он. — Каждый день. С тех пор, как ты появилась в моём доме, я боюсь. Что с тобой что-то случится. Что ты поранишься на тренировке. Что поймаешь пулю на задании. Что какой-нибудь урод вроде Гаки решит, что ты — ценный образец. Я живу с этим страхом пятнадцать лет. И знаешь что? Это того стоит. Каждый день — стоит. Потому что ты — моя семья. И плевать, что говорят генетики. Она медленно опустила лопаточку. Повернулась. Посмотрела на него — на его усталое лицо, на прилипшие ко лбу волосы, на расстёгнутую пуговицу рубашки. — Я люблю тебя, — сказала она. Слова прозвучали неловко, почти грубо, как будто она не признавалась, а сообщала неприятную новость. Она не умела иначе. Хизаши моргнул. А потом его глаза наполнились влагой, и он быстро отвернулся, делая вид, что ему срочно понадобилось проверить кофеварку. — Я тоже тебя люблю, принцесса, — сказал он в стену. — А теперь давай есть, пока омлет окончательно не превратился в угли. Они ели молча. Но теперь эта тишина была другой. Не гнетущей. Почти спокойной. Ближе к полудню пришёл Тамаки. Карин не ждала его — она вообще никого не ждала. Она сидела на полу в гостиной, привалившись спиной к дивану, и перебирала старые фотографии, которые достала из коробки в шкафу. Мутные снимки из её детства: вот она, совсем маленькая, на плечах у Оборо. Вот они все вместе — она, Оборо, Хизаши и Айзава — на каком-то фестивале. Вот её первый день в академии. Она не помнила большинства этих моментов. Фотографии были единственным доказательством, что всё это происходило на самом деле. Звонок в дверь раздался неожиданно. Цербер поднял голову, но не зарычал — значит, свой. Карин нехотя встала, поплелась в прихожую. Открыла. Тамаки стоял на пороге. В руке — пакет из их любимого кафе. Того самого, где они сидели в первый раз — она, он, Мирио и Хадо, — сто лет назад. На нём был обычный свитер, не геройский костюм, и это делало его каким-то... домашним. Уязвимым. — Ты не должен был приходить, — сказала она вместо приветствия. — Я знаю, — ответил он. — Но я пришёл. Можно? Она хотела сказать «нет». Хотела захлопнуть дверь перед его носом. Хотела закричать: «Уходи, пока я тебя не уничтожила, как всех остальных!» Это было бы правильно. Это было бы честно. Но вместо этого она отступила в сторону и пропустила его. Они сидели на кухне — за тем же столом, за которым она сегодня утром ела омлет. Тамаки выкладывал еду из пакета: онигири, булочки с имбирём, два стаканчика с чаем. Знакомые запахи. Знакомые движения. Он делал это уже десятки раз — приходил с едой, когда ей было плохо, молча садился рядом и ждал. И это бесило её. — Почему ты всё ещё здесь? — спросила она резко. Слишком резко. Грубо. — Я серьёзно, Тамаки. Посмотри на меня. Посмотри, что я делаю с людьми. Мой брат мёртв. Ты дважды чуть не погиб. И оба раза — из-за меня. Если бы не я, ты бы никогда не попал под удар Сжимателя. Ты бы никогда не стоял перед Даби. Ты бы... — Если бы не ты, — перебил он спокойно, — меня бы вообще здесь не было. Она замолчала. — До тебя я был никем, — продолжил он. Его голос не дрожал. Он просто говорил — так, как говорят о погоде. — Я боялся людей. Боялся собственной тени. Я прятался за спину Хадо, потому что не мог выдавить из себя и слова без запинки. Я хотел бросить геройство. Много раз. А потом появилась ты. И ты посмотрела на меня — на меня, который не мог представить тебя картошкой, — и сказала: «Ты сильнее, чем думаешь». Ты, может, даже не помнишь этого. А я помню. Я каждое слово помню. Потому что это был первый раз, когда кто-то в меня поверил. — Я не... — она запнулась. — Я просто ляпнула. Я всегда ляпаю что попало, не думая. — Значит, ты ляпаешь правильные вещи. Она отодвинула стаканчик. Чай расплескался, но она не заметила. Она встала и подошла к окну. За стеклом был серый день — тот же самый, что вчера, тот же самый, что позавчера. Голые ветки деревьев. Мокрая дорога. Соседский кот, крадущийся по забору. — Ты не понимаешь, — сказала она тихо, не оборачиваясь. — Дело не в тебе. Дело во мне. Я опасна. Моя причуда... после лаборатории она изменилась. Я сама изменилась. Я теперь даже не знаю, что я такое. Ты видел эти... эти фантомы? Это не нормально. Это не должно было случиться. А если в следующий раз я не смогу контролировать пламя? Если оно вырвется и заденет тебя? Или Мика? Или Хадо? Я не переживу этого. Понимаешь? Не переживу. — Понимаю, — сказал он. — Поэтому я здесь. Чтобы ты не переживала одна. — Ты не слушаешь меня! — Слушаю. — Он встал и подошёл к ней. Не вплотную — на расстоянии шага. Она видела его отражение в оконном стекле. — Ты говоришь, что ты опасна. Я слышу. Ты говоришь, что боишься навредить. Я слышу. Но я не уйду. Не потому, что не слушаю. А потому что я так решил. Это мой выбор, Карин. Не твой. Мой. — Ты идиот, — прошептала она. — Знаю. — Самый большой идиот на свете. — Ты это уже говорила. Она резко развернулась. Её глаза горели — в прямом смысле, в зрачках плясали синие искры, — и она не пыталась их прятать. — Ты хоть понимаешь, что можешь умереть?! Что в любой момент я могу потерять контроль и... — Понимаю, — повторил он. — И всё равно не уйду. Потому что ты бы не ушла. Если бы наоборот — если бы я был опасен, если бы моя причуда вышла из-под контроля, — ты бы осталась. Ты бы сидела рядом и держала меня за руку. Я знаю. Я видел, как ты это делаешь. Ты делаешь это для всех. Для Мика. Для Айзавы. Для меня. Ты спасаешь всех, кроме себя. А теперь... — он шагнул вперёд и взял её за руку. Его пальцы были прохладными, как всегда. — Теперь моя очередь. Она смотрела на их сплетённые пальцы. На его руку — бледную, с проступающими венами, всё ещё хранящую следы от ожогов. На свою — с побелевшими костяшками, из которых медленно, нехотя уходило синее свечение. — Я не знаю, как это делается, — прошептала она. — Принимать помощь. Я никогда не умела. — Я тоже, — ответил он. — Будем учиться вместе. Она не нашлась, что ответить. Просто стояла и держала его за руку, чувствуя, как медленно, очень медленно расслабляются мышцы, которые были напряжены уже несколько дней. Как отпускает тот тугой ком под диафрагмой. Как становится чуть легче дышать. — Ладно, — сказала она наконец. — Ладно. Но если я тебя случайно подожгу... — Я знаю, что ты скажешь. «Я же говорила». — Именно. Он улыбнулся — слабо, уголками губ. Она не улыбнулась в ответ, но что-то в её лице дрогнуло. Почти неуловимо. На следующий день они пошли на кладбище. Могила была новой — слишком новой для этого старого, заросшего плющом участка, где покоились герои, погибшие при исполнении. Земля ещё не осела. Памятник был строгим: серый гранит, имя, даты. Никаких эпитафий. Никаких украшений. Айзава настоял: «Он был героем. Этого достаточно». Карин стояла перед могилой и не могла заставить себя прочитать надпись. Она знала, что там написано: «Оборо Ширакумо. Герой.». Знала, но не могла. Потому что прочитать — это признать. Признать, что он действительно там. Что всё кончено. Рядом стоял Хизаши. Его лицо было непривычно серьёзным. Он не плакал — он выплакал всё в ту ночь, когда они вернулись из лаборатории, сидя на кухне в полной темноте и думая, что Карин спит. Она не спала. Она слышала его сдавленные рыдания через стену, но не подошла. Потому что не знала, что сказать. Теперь жалела об этом. Как о многом в своей жизни. Айзава стоял чуть поодаль. Он был в чёрном — единственный раз, когда Карин видела его не в геройском костюме или тренировочной одежде. Его лицо было непроницаемым. Но она заметила, как он сжимает и разжимает кулаки — единственное движение, выдававшее его. Тамаки стоял рядом с ней, но на шаг позади. Он не держал её за руку — он знал, что сейчас это лишнее. Просто был. Этого хватало. Она опустилась на колени прямо в сырую, холодную землю. Достала из кармана тот самый клетчатый платок — с пеплом внутри. Развязала узелок. Подставила ладонь. Серые хлопья были лёгкими, почти невесомыми. Ветер сразу подхватил их, закружил над могилой, понёс в серое небо. — Вот и всё, — сказала она тихо. На этот раз голос не дрожал. — Ты дома. Никто не ответил. Но ей показалось — или правда? — что ветер на мгновение стал теплее. Она простояла так долго. Может быть, час. Может быть, больше. Никто не торопил. Хизаши один раз положил руку ей на плечо и отошёл. Айзава так и простоял всю церемонию, замерев, как статуя. Тамаки ждал. Когда она наконец поднялась, её глаза были сухими. Она не плакала — не могла. Но внутри что-то сдвинулось. Не исчезло. Но перестало душить. — Я приду к тебе, — сказала она могиле. — Не знаю когда. Но приду. Ты только... жди. Хорошо? Ветер трепал её волосы. Она поправила выбившуюся прядь и впервые за всё время осмелилась прочитать надпись. «Оборо Ширакумо. Герой.». — Спасибо, — прошептала она. И пошла к выходу. Тамаки — рядом. Мик и Айзава — следом. Цербер, неизвестно откуда взявшийся, ждал их у ворот. Его чёрная шерсть блестела от мороси. Они возвращались домой. Все вместе. Как семья. Вечером того же дня Карин стояла на крыльце и смотрела на закат. Настоящий закат — первый за много дней. Солнце, огромное и оранжевое, опускалось за крыши, заливая город золотым светом. Где-то вдалеке лаяла собака. Где-то смеялись дети. Город жил. Тамаки стоял рядом. Он принёс два стаканчика с кофе — чёрный, без сахара, как она любила. Она взяла один, сделала глоток. Обожгла язык. Поморщилась. — Горячий, — сказала она. — Предупреждать надо, — ответил он. — Не буду. Они замолчали. Смотрели, как солнце уходит за горизонт. Разговор был не нужен. — Знаешь, — сказала она вдруг, — я думала, что после всего этого уже не смогу... ну, быть нормальной. Что сломаюсь окончательно. А я стою здесь, пью кофе и... ничего. Живу. — Это и есть победа, — сказал Тамаки. — Просто жить дальше. — Глупо звучит. — Возможно. Но это правда. Она помолчала. Потом повернулась к нему: — Ты ведь не уйдёшь? Если я опять сорвусь, если буду орать, или плакать, или пытаться тебя прогнать, — ты ведь всё равно останешься? — Останусь. — Даже если я скажу, что ненавижу тебя? — Ты не скажешь. — Откуда ты знаешь? — Потому что я тебя знаю. Она хотела возразить — и не стала. Потому что он был прав. Она не скажет. Никогда. Потому что ненавидеть его было невозможно. Она пыталась — в первые дни после больницы, когда он лежал на койке и смотрел на неё своими тёмными, усталыми глазами, и она думала: «Зачем ты это сделал? Зачем ты прыгнул под удар? Я этого не стоила». Она пыталась злиться на него. Пыталась оттолкнуть. Но он не оттолкнулся. И в конце концов она сдалась. — Ладно, — сказала она. — Оставайся. — Спасибо за разрешение. — Не язви, Амаджики. Тебе не идёт. — Я учусь у тебя. Она фыркнула. Получилось почти как смех — во всяком случае, ближе к смеху, чем всё, что она издавала за последнюю неделю. Солнце село. На небе зажглись первые звёзды. Холодный ноябрьский ветер трепал волосы и забирался под куртку. Но Карин не уходила. Она стояла и смотрела на тёмнеющее небо, и где-то там, среди холодных осенних звёзд, ей чудился знакомый силуэт. Высокий. С голубыми волосами. С улыбкой, которую она помнила сквозь годы, сквозь боль, сквозь всё. — Знаю, нам этого не нужно, но, — прошептала она. — давай встречаться, Тамаки? Ты будешь моим парнем? — Я уже полностью твой,- ответил так же тихо парень — Я люблю тебя, оленёнок — Я тоже люблю тебя, Карин, - ответил парень и обнял ее. И впервые за долгое время она была безумно счастлива.