Страсть в бою может стать страстью и в любви.

Утром следующего дня после соответствующих процедур и даже не поев напарники, как и хотели, принялись разбираться со своими вещами. К счастью, они все были на месте, вот только их старший товарищ был прав — оставлять пожитки около воды в руинах, которые сотни лет стоят и преют, не самая лучшая идея. Карта, поскольку сделана из плотного материала, отделалась лёгким испугом, а вот документы оставшиеся с Сумеру и зачистки у дома Астрид… Благо, что не порвались. Их разложили под окном, все равно на дворе постепенно расцветает лето, днём вполне себе тепло, высохнут и с них, или даже их самих ребята отсканируют через кольца. Кстати о них — уже сегодня Теневед снова посетил ребят и передал, что они вполне хорошо справились для тех, кто первый раз пользовался технологией. Далее показал, как нормально пользоваться библиотекой, — уже ведь есть гарантии, что они хоть сколько-то полезны, — и совместно они нашли нужную друзьям карту с пометками. Уже самостоятельно дуэт переписал нужные данные себе, но на самом деле узнали они крайне мало — на восточной части Фонтейна лагерей нет, все здесь и их они уже не добили, как и, видимо, не добьют. Остались только слухи о том, что кто-то кого-то видел там-то и там-то, соответственно абсолютно не интересно и бесполезно. И это свое использование библиотеки ребята потратили впустую, как только выключили экранчик. Им также объяснили, как платить за домик, в котором они решили поселиться как минимум на месяц и все просто — класть четкую сумму моры в один из шкафчиков на первом этаже, до ужаса банально. Собственно на этом их огромнейшая инструкция новичков в ПИС была окончена и они, в целом, снова оказались вольны делать что хотят с одной единственной помаркой на базовые обязанности. День прошел отлично, также, как прошлый вечер — поскольку все пятеро поселившихся начали нормально общаться, собравшаяся компания стала живее и быстрее устраивать быт. А под разговоры ни о чем это ещё и весело, сидишь или делаешь что-то хотя бы не в тишине. За последний год ребята, говоря прямо, жутко отвыкли от социума. Да, Астрид начала заново вливаться в него в Фонтейне, но это были давние друзья, это тоже своеобразный информационный и социальный пузырь. На работе в гильдии они редко общались с напарниками и выполняли задания вдвоем, в общем отвыкли и будто свежего воздуха вдохнули, когда получилось построить мало мальские коммуникации. И завершился день также отлично, после ужина все опять разошлись по своим углам. Дилюку с Дитрих нужно было обработать раны перед тем, как ложиться спать, и первый из них решил помочь, видя, как подруга мучается с повязками после купания. — Чего ты изворачиваешься, попросила бы помочь, если сложно самой, — встав со своей направляется к кровати Астрид, чтобы присесть и разобраться с ее руками. Щеголять ещё немного сложно, но лечение Дерфи очень помогает в восстановлении. — Да я не знаю! — уже психует лучница, которая только успела обработать ожоги антисептиком. — Ещё и такое место неудобное, вертеть руками чуть ли не больно, а я не вижу ничего, — девушка с видом абсолютной страдалицы протягивает другу обе руки, когда он присел рядом. — Интересно, как оно вообще обожглось именно на задней стороне рук и нигде больше, — слегка задумчиво задаёт риторический вопрос, на который ему ответят. Берет с одеяла мазь, открывает, подтягивает к себе женскую руку. — Я, видимо, закрыла лицо руками и взрывная мощь попала на самое выпирающее из тела место, — объясняет, в то время как ей излишне нежно мажут первое запястье, еле касаясь и очень медленно. — Если увидишь, ближе к локтям есть темные пятнышки, это налокотники расплавились, — они уже вполне подробно обсудили то, что Астрид делала, пока Дилюк был без сознания, поэтому дальше не комментирует. — Надеюсь, частички отпадут вместе с корками, — а так аккуратно обрабатывает Рагнвиндр, потому что благодаря своей же стихии знает, какие могут быть болезненные ожоги и какая тонкая в их местах кожа. А когда область поражения такая большая даже подумать страшно, как болезненно может быть двигаться. — Извини, — его все не прекращают грызть мысли о том, что все закончилось так плохо именно из-за него. — Хватит, Люк, — по-доброму говорит немного наклонившись вбок и заглянув в лицо парня, что сосредоточенно заканчивает с первой рукой. — Ты ведь не виноват в том, чего не контролируешь. И этот взрыв буквально спас нас, Фатуи ведь действительно надолго отвлеклись благодаря тебе, — она, хорошо подумав, нашла в их положении больше плюсов, чем изначально казалось. — Я не совсем об этом, — вздохнул Дилюк, отпустив левую и взяв Дитрих на правую руку, чтобы намазать и ее. — Ммм… Ничего страшного, если я расскажу кое-что странное? — даже немного смущенно спрашивает, потому что его слова могут воспринять двусмысленно или как что-то ненормальное. — Да, учитывая тему разговора, что может быть страннее того, что мы чуть не умерли? — со слабым смешком разрешает, хоть и чувствует легкое напряжение от вопроса. — Ты можешь сказать мне о чем угодно, я же еще давно об этом говорила, — особенно закрытость Рагнвиндра стала заметна в ситуации с днём рождения, после чего тот действительно стал более честно говорить с девушкой, а она наоборот поощряет это. Как-никак доверие в дружбе ужасно важно, особенно в такой, какая сложилась у них — боевой. — Спасибо, — мешкает, делая вид, что старается растереть мазь по всем краешкам ожога. — Дело в том… — Хадрамавет засыплет снегом — прямой как палка Дилюк не может взять и сказать то, о чем думает насчёт человека, ещё и после того, как она это разрешила. — Что во время боя еще в момент, когда мы придумали план с крио порчей мне в голову пришла странная мысль насчет тебя. Что «ей нельзя давать пользоваться порчей, потому что она точно умрет», — не стал добавлять, что тогда провел аналогию с отцом. — Потом толкнул тебя в воду, потому что «там не видно и ее не подстрелят», но в итоге только заставил наглотался воды. Потом, уже в башне, пропустил вперёд себя подниматься, но тебе прострелили ногу. Уже на самом верху сказал именно тебе тащить стол, потому что боялся, что тебя ранят, а в итоге ранили меня, из-за этого я обжег тебя и заставил пытаться привести себя в чувства… — Дитрих молча и с легким замешательством слушает то, что ей рассказывают. — И я не понимаю, как реагировать на свое постоянное и неуместное желание кого-то защищать или спасать, — теперь берет бинт, чтобы наложить его на чужие руки. — Но… Ты ведь не хотел ничего из того, что стало последствием этих действий, — старается поддержать, пока ее не начали забинтовывать кладет ладонь на щеку напарника, поднимает его лицо вверх, чтобы посмотрел на не, а то выглядит совсем уж расстроенным. — Просто, возможно, действуешь не подумав и из-за этого происходят случайности. — В том то и дело, что в эти моменты я не думаю, — алый взгляд касается зеленоватого, глаза встретились, парень опустил руки с отмотанным куском бинта на колени. — Я говорю, что не собираюсь привязываться к кому-то, а потом автоматически пытаюсь полностью оградить от опасности того, кому сказал это. По факту же просто боюсь доверять и из-за того, насколько боюсь потерять близкого, делаю все, чтобы человек к которому случайно привязался не пострадал и не сделал того, что причинит мне боль, — пришел к этому выводу, пока рефлексировал и на тему семьи, и на тему своих постоянных попыток провернуть моральную травму. — Я извинился за то, что мне жаль, что из-за моей безалаберности и странных чувств ты получила столько увечий. — Ты с самого начала был таким, — убирает длинные красные пряди челки за его ухо, хна ведь почти вымылась, разглядывает лицо собеседника. — Постоянно говорил, что тебе не нужны напарники и нам надо перестать сотрудничать и так далее. Но в итоге почему-то постоянно приходил и спрашивал моего мнения по этому поводу, — вспоминает то, что было в Ли Юэ и как ее раздражали такие реплики напарника. — Знаешь, почему я так злилась? — оставляет ладонь на его плече, выражая этим прикосновением поддержку и контакт, то, что она тоже делится с ним сокровенным. — Потому что мне было до ужаса страшно и одиноко. Тогда я даже с монстрами почти не билась, только стреляла в животных и мне был важен хоть кто-то, с кем можно было почувствовать безопасность в бою с людьми. И говоря, что мне плевать на окончательное решение или что не держу тебя, я пыталась скрыть то, что попросту не знаю, что делать дальше в одиночку, — видит, что, видимо, Дилюк тоже впечатлился ее словами. — Я может и не могу защищать тебя в бою и тягать куда хочу, — коротко посмеивается, вспоминая, как товарищ пытался оттащить ее от лестницы в башне. — Но очень стараюсь заботиться и следить за твоим состоянием или поддерживать. Видимо, у нас разные языки внимания или что-то такое, — у нее — слова и тактильность, у него — время и действия. — Я рассказала все это к тому, что тебе не нужно считать свое желание защищать меня странным. Оно есть и у меня, но в немного другом формате, — двуручник молчит полминуты, прежде чем ответить. — Я даже не думал, что ты так считаешь, — тише, чем говорил до этого из-за лёгкого шока. По ходу разговора они забыли про перевязку, да. — Ага, конечно, ты же вообще считал, что я тебе навязалась! — наигранно-осуждая выдает Астрид, легко усмехнувшись после слов, видит, как друг закатил глаза. — Я говорил это, чтобы оттолкнуть тебя, — увел взгляд в сторону, постепенно осознавая, что, похоже, перекладывает травмы годовалой давности на Дитрих, даже не понимая этого. — И в итоге считаю, что если мыслить моими тогдашними категориями, это я навязался и иногда вел себя как придурок из-за эмоций, — об их знакомстве и том, как подозрительно вел себя в Разломе, не пытаясь подыграть подруге в их театре «своих», например. — Ты кажешься неприступным и жутко закрытым, но, — лучница слегка наклоняет голову к плечу, улыбается, немного сжимает пальцы на плече парня. — На деле ведь тебе хочется ласки, — смотрит ровно ему в глаза, говоря искренне и от сердца. — И привязываться, и доверять, и любить. Эти потребности ведь никуда не делись, даже… — выдерживает всего пару секунд паузы, чтобы удостовериться в том, что хочет сказать именно то, что планировала, когда начинала говорить. — После смерти папы и предательства брата. А далее в комнате виснет полутяжелая тишина. Астрид тут же начинает волноваться о том, что сказала что-то не то и этими словами обидела друга, садится ровнее, убирает от него руку. Дилюк молча и с безэмоциональным выражением лица смотрит на нее, только сильнее пугая своим холодным видом. А в его голове проясняется нечто большее, чем ранее — через напарницу он бесконечно крутит сценарии, которые мог бы применить к спасению своего отца. Он вечно пытается убрать ее за свою спину, потому что боится, что потеряет еще одного важного для себя человека, он делает это не по своей воле, он делает это по воле своего уничтоженного морального состояния. И да, он тоже очень привязался — даже сквозь эти невольные порывы, но он «защищает» ее честно, серьезно, не ради своего утешения. Он хочет, чтобы эта девочка оставалась цела и невредима рядом с ним. Он уже любит ее, как отличного напарника, друга и даже женщину, как ту, что не осудит его и будет честна, как ту, которая не оставит его и тоже хочет остаться с ним в этом аду, мясорубке. Все это время они жили как брат с сестрой, которые могут тискаться, говорить глупости и пакости, плакать друг другу в плечи, даже спать на одной кровати, как родные и без намека на нечто серьезнее и даже без мыслей об этом, но… Спустя год они точно стали друг другу ближе напарников, даже, наверное, ближе обычных друзей. И тяжело не признать, что сейчас они ближе друг к другу, чем кто либо из тех, кого они знают в своей жизни, не считая, конечно, тех, кто рос с ними или растил их. Они уже знают, какого прикоснуться к смерти, так почему не могут подумать о чем-то таком же эмоционально ярком? — Ты права, — берет ее за запястье и устанавливает его перед собой, чтобы всё-таки забинтовать. — Поэтому я и рассказываю тебе о том, что приходит в голову. Спасибо, что участвуешь в этом, а не просто слушаешь, — сам не понял, чему слегка улыбнулся, пока плотно и поступательно накладывает бинт, а Дитрих, чьи страхи не подтвердились, отзеркалила эмоцию. — И тебе спасибо, что говоришь. Иногда вот так вслух покопаться в себе бывает намного полезнее, чем кипятится в своих мыслях самому, — и именно поэтому Рагнвиндру не тяжело признаться себе, что находиться рядом с человеком, чей эмоциональный интеллект выше дорогого стоит и терять или дальше обижать подругу никак нельзя. Когда с запястьями девушки было покончено, ребята не отходя от кассы обработали другие свои ранения и как положено разошлись спать. А далее им оставалось только ждать. Мучительно ждать тех, кто только в теории сможет стать новым этапом в их деятельности — частью команды или источником нужной информации, а не бесполезных крестиков на карте. Сначала произошло самое очевидное — спустя ещё неделю Теневед и Дерфи двинулись своим маршрутом, видимо, исключительно из обязанностей как участников организации долечив наших главных героев. Прощание выдалось вполне себе милым и таким же дружелюбным, как и сама неделя, поскольку, как уже упоминалось, коллективчик сложился приятный. Афеста в этот же день переселилась из палатки в домик и дни продолжили идти также, как прошлые, но с меньшим количеством народа. По прошествии двух недель с последнего боя Дилюк с Астрид оказались полностью здоровы и теперь нужно было придумать, что им вообще делать — деньги то они накопили так, чтобы и при том раскладе, в котором они очутились прожить некоторое время, все равно хотели сидеть тихо. Но обстоятельства поменялись и делать что-то все же нужно, на горизонте маячат новые возможности, к ним стоит подготовиться. Первым делом ребята полностью изучили все найденные у Фатуи бумаги и сложили их в удобном порядке и формате для того, чтобы равномерно и периодически сканировать. Рутина при наличии вещей приобрела более обыденный вид — разборки с одеждой, оружием, попытки привести себя в вид более, чем похожий на инвалидов и так далее. Потом им нужно было выдвинуться в город и купить если не провианта, то азбуку морзе, к слову ещё и напрячь голову, чтобы вспомнить все условные знаки ПИС и тоже записать их. Еще и прихватить там же, в книжном, чего-то интересного, чтобы не умереть от скуки и паранойи. Ах да, паранойя — самая мякотка, ведь ребята все еще убили огромное количество людей и об их местоположении могут узнать отнюдь не союзники. А говоря уже о «союзниках» — несколько недель настолько расплывчатое понятие, что и заложенного месяца может быть мало для их ожидания, что также вызывает проблемы. Но за прошедшие три недели «рутины» за ребятами не пришли палачи, а жизнь стала тревожнее только в специфическом, скорее хорошем смысле. Это началось не в Фонтейне. Все случилось практически сразу после первой встречи — сильный адреналин сделал свое дело. Это явление известно как неправильная атрибуция возбуждения, когда физиологическое возбуждение воспринимается как вызванное источником, не являющимся истинной причиной. Это связано с выбросом адреналина во время деятельности, вызывающей страх. Когда организм готовится к реакции «бей или беги», прилив возбуждения может быть легко принят за влечение к тому, с кем этот страх переживаешь. В том числе поэтому иногда дуэт для окружающих выглядел, как романтическая пара, — взгляды, тактильность, интонации, атмосфера вокруг них, — все указывало на это. А после первой эмоциональной связки наступила и другая, та, что приходит со временем — доверие. Фактическое, а не вынужденное, то, которое понимаешь и оказываешь искренне, а не заставляешь себя принять как чье-то обещание. И только тогда два фактора сложились в нормальную дружбу, а не напарничество или боевой союз. И после ещё одного потрясения с сильными, мощными, до ужаса пугающими эмоциями эти чувства укоренились глубже. После попыток разобраться в себе стали яснее. После откровенных разговоров и взаимных извинений вызвали то, что сидит в груди не первую неделю и, вероятно, даже месяц. В первую очередь уже присутствующие ранее гулкий стук сердца в ушах и эйфория в присутствии человека. И теперь ещё более навязчивые милые фантазии сменяются беспокойными мыслями, происходит идеализация объекта этих мыслей, кажется, что у него нет недостатков. Появилось сильное желание прикосновений и тактильного контакта, большая чувствительность к внешности близкого человека и ее деталям. Оба последнее время чувствуют себя более эмоционально уязвимыми, чем обычно. И что же скрывается за таким набором ощущений, отдаленно знакомых для каждого молодого человека, но тревожных и кажущихся слегка странными? Конечно же, это влюбленность. Это особое и волнующее состояние, наполненное тонкими нюансами и эмоциями. Они проводят много времени вместе, наслаждаясь общением и делясь секретами, что создает между ними глубокую связь. В их взглядах есть что-то большее, чем просто дружба: искры, которые пробегают между ними, когда они смеются или делятся важными мыслями, предположениями, желаниями. Каждый из них чувствует притяжение, которое сложно игнорировать. Это проявляется в мелочах: легкие прикосновения, взгляды, которые задерживаются чуть дольше, чем обычно, и улыбки, полные смысла. Они могут замечать, как сердце замирает при каждом слове или движении другого, но ни один из них не решается сделать первый шаг, даже признать, что это ненормальные внутри дружбы эмоции. И они наполняют их дружбу новыми оттенками и делает каждое взаимодействие особенным. Внутри них бушует буря эмоций, — от радости до страха, — и оба надеются, что другой чувствует то же самое. Что их взаимодействия правда стали теплее, более доверительными, что им не кажется и они не одни внутри пары, кто испытывает... Такое. За время, пока их практически не беспокоили неприятности, ребята немного осмелели и начали хотя бы гулять, если продолжать сидеть на одном месте вся физическая форма уйдет. Но гуляют они, естественно, не в Кур-де-Фонтейне и не приведи господь не у Мон Эсуса, идут на юг от поселения к морю и то ходят вдоль берега, то делают небольшую петлю по горке и идут обратно. Сейчас они снова вышли вечером и опять подошли к руинам около берега, собираясь спускаться, но остановились. — Как думаешь, почему тут вообще столько обломков, которые не реконструируют? — Астрид освежает диалог новой темой, подходя к краю невысокого обрыва перед спуском к берегу, чтобы далее сесть туда. — Да, город итак хорошо функционирует, но только выйдешь за него — сплошные развалины, — Дилюк идёт за ней и садится на край склона рядом. — Ты не заметила, что такая ситуация буквально везде? Я пока из дома не ушел даже внимания не обращал на то, что в абсолютном большинстве мест Тейвата так много руин, — Рагнвиндр, после вступления в ПИС, начал больше думать о том, что после испытательного срока сможет узнать очень и очень много интересующей его информации о мире. Больше, чем просто о Фатуи. — Мы как будто родились в разрушенном мире, который держится на грани развития и в это же время почти гибели, — сколько же они пока не знают, с ума можно сойти от загадок. — Мне наоборот кажется, что все самое ужасное уже произошло и эти разрушения как напоминание о том, что мы должны радоваться своему спокойствию, — даже если спокойствия в жизни ребят практически нет. Дитрих поворачивает голову на двуручника, улыбается. — Который раз я говорю, что у тебя какие-то слишком унылые взгляды на жизнь? — Тот же, что и я говорю или хочу сказать о том, что реалист, а ты витаешь в облаках и своих мечтах, — не упрекает, исключительно высказывает мнение и видя, что на него смотрят, отрывается от разглядывания пейзажа Элинаса перед ними, тоже поворачивается на Астрид. — Какое спокойствие, если ситуация повсеместно накаляется с каждым месяцем все сильнее? — Дилюк, — лучница накрывает своей ладонью чужую, лежащую на траве, невольно слегка понижает голос, снова как бы пробуя успокоить вечную тревожность друга. — Ты не пробовал не мыслить настолько глобально на постоянной основе? Не забивать голову чем-то лишним, когда это не нужно, — смотрит не в глаза парня, очередной раз разглядывая его поближе в мирной обстановке. — Как? — вздыхая спрашивает, тут же продолжая говорить. — Я же не могу контролировать то, как работает моя голова. Я всегда так думал — наперед и комплексно, это самый полезный и рациональный подход к жизни, — опускает взгляд на их руки, перемещает пальцы так, чтобы немного протиснуть свои между женских. — Как можно сидеть и думать о том, что руины это хорошо, если это буквально разрушенные здания? — их разговор переходит в какую-то философию, пока на эмоциональной его стороне снова начинается что-то ужасно трепетное — за грудью постукивает быстрее, чем обычно. — Хороши не они сами, а то, что они обрушились в прошлом и сейчас на их месте можно построить что-то новое, если хочешь увидеть в моих словах какой-то смысл, — теперь и сама смотрит, как ее кисть взяли в свою, сложив пальцы почти в замок. — Или оставить как память о былом величии и том, что его можно почувствовать в этом месте. Или как-то, что можно исследовать и понять это «былое», — просто говорит все, что лезет в голову. — Да и в таких местах бывает приятно подумать о чем-то своем, потому что тут всегда пусто и тихо. Я, наверное, последнее время слишком много говорю, — негромко усмехается, большим пальцем поглаживая его руку. — Все хорошо, мне нравится тебя слушать, — не подумал перед тем, как сказать, поэтому уже через секунду испытывает небольшой прилив стыда и садится ровно, намеренно смотря на воду впереди и под ними. — В смысле, потому что ты говоришь достаточно воодушевляющие и интересные вещи, — лучше не стало, но хотя бы оправдался перед этим слишком теплым словом «нравится». — Как и мне тебя, — в отличии от напарника чувствует не стыд, а скорее волнение. — Потому что наконец-то могу понять, что ты чувствуешь и, как раз, как думаешь. Ну и переубеждать тебя, — разбавляет витающую будто бы неловкость небольшой шуточкой, самостоятельно хихикнув с нее. — Ты слышал про народ Баку из Инадзумы? — Ты то откуда о нем услышала? — с учетом того, какое Инадзума далёкое и закрытое место, странно, что Астрид интересовалась чем-то оттуда. — В Гильдии познакомилась с человеком оттуда ещё давно. Рассказал, что там есть девушка, которая помогает избавиться от кошмаров и что такие существа питаются ими, — поясняет ситуацию и даже если ей не ответили на вопрос, завершает мысль, которую хотела высказать, тоже шутливую. — Вот тебе туда надо, с твоим отношением к жизни. — Хватит уже, — косо глянув на подругу. — Строишь из меня какого-то душевно-больного, — причем в открытую, как можно заметить из всех слов девушки, особенно в последнее время. — Извини, я просто переживаю, — тоже садится прямо, смотрит на остров через плоскость морской глади от них, обращая внимание на торчащие из него наросты и не сразу разбирая, что они похожи на огромные кости. — И в отличии от некоторых говорю об этом прямо и в моменте, а не виню себя за все беды и только после этого объясняюсь. Знаешь, мне даже нравится вот так думать о тебе, — Дитрих, снова в отличии от товарища, даже не сразу соображает, что несет, поэтому болтает дальше. — Анализировать и решать как подступиться, чтобы лучше понять и утешить или помочь, — в то время как Дилюк медленно поворачивает на нее голову, пытаясь понять, что это за признания такие. — И вообще проводить с тобой время… — умолкает, потому что пялятся на нее таким взглядом, будто она только что убила кого-то, причем, видимо, с особой жестокостью. — То есть я нравлюсь тебе? — практически боится услышать ответ, а через голос вкладывает нужную для правильного подтона серьезность. — Я разве так сказала? — Астрид за пару секунд судорожно прокручивает, что только что сказала и от заданного Рагнвиндром вопроса чувствует, как кровь стремительно притекает к лицу. — Ты буквально рассказывала, почему именно я тебе нравлюсь, — а слова девушки, в целом, можно было расценить как объяснение ее «придирок» и то, что человек может сказать и без симпатии, но… Дилюк услышал то, что на самом деле хотел бы услышать. — Разве нет? И снова между ними виснет тишина. В последнее время таких моментов неловкой и волнительной, странно и подозрительно долгой тишины стало очень много. Потому что им, в целом, и не нужно ничего говорить, чтобы понять, что происходит. Особенно если бы признали это раньше и подумали над тем, как чувствуют себя вместе, рядом с объектом воздыханий. А говорить им не нужно, потому что они делают больше, чем способны произнести вслух, не испытывая смущения. Причем уже достаточно давно — если бы Дилюк не испытывал к подруге ничего лишнего, не позволял бы так часто трогать себя и не открылся бы. Если бы Астрид не испытывала к другу ничего более, не пыталась бы всерьез заботиться о нем и показывать, насколько переживает и дорожит. Они бы не помогали друг другу с лечением, не гуляли по вечерам, не готовили вместе, не держались за руки, не просились спать в одной комнате или на одной кровати, когда совсем плохо. Не краснели от того, как стеснительно быть застигнутым врасплох на том, что сказал случайно. Что теперь делать непонятно, потому что непонятно отношение второй стороны к вопросу. У Рагнвиндра такое выражение лица и такая мимика, что и без особенных тем не поймёшь, он злится на тебя или просто спрашивает, а сейчас… Как будто по минному полю ходишь, стараясь понять, что будет правильно. — А я тебе… Нравлюсь? — сипло выдавила Дитрих. Между ними очередной раз перебрасываются стрелы вопросов, лишь бы не брать на себя ответственность, лишь бы первым не сказать что-нибудь, что может разрушить нечто якобы хрупкое, и нечто это называется дружескими отношениями. Потому что иногда любовь разрушает все, что было выстроено годами и происходит это из-за невзаимности этих чувств с чьей-то стороны. Потому что после признания всегда наступает неловкость, повисает напряжение, просто стыдно общаться. Одному стыдно от того, что рассказал и этим повесил на другого бремя, а этому другому от того, что не может ответить взаимностью и чувствует вину. А в их отношениях… Когда они только вступили в организацию, которая может дать им больше безопасности и возможностей, когда они только недавно разобрались в том, что не хотят прекращать быть напарниками… — Да, — Дилюку приходится собрать в себе всю существующую мужественность, чтобы взять и ответить честно и закончить эту тему, будь что будет. А у Астрид сердце екнуло от того, как после всего двух букв может быть радостно. Как резко в организме происходит реакция, выбрасывающая дофамин и вызывающая эйфорию от того, что ее чувства взаимны. Что человек, по которому не прочитаешь, что он чувствует взял и сказал ей то, что испытывает и вероятно честно, потому что по-другому и быть не может. Они уже говорили об этом, они уже выяснили, что парень воспринимает ее как равного союзника и лишней жалости, из которой и мог бы так ответить, не чувствует. Что не терпит ее и тоже дорожит ей, тоже очень любит и хочет двигаться дальше, а значит это правда. И значит ей тоже не нужно скрывать и свою улыбку, и сбившиеся от счастья дыхание, и тупой смешок вследствие перечисленного. — И ты мне, — растерянно отвечает на заданный ей ранее вопрос и в этот раз четко видит, как выражение чужого лица меняется в ту же сторону, что и ее — лезет глупая улыбка. — То есть… — подчеркивает вывод, жутко стесняясь, что по нему почти не заметно. — Мы взаимно симпатичны друг другу… — а ему, как бы, в жизни мало кто был симпатичен в том смысле, в котором озвучивает это. Элементарно не было времени на то, чтобы серьезно влюбиться, не было такой возможности из-за постоянных занятий. — Да, — лучница в шоке подносит ладонь ко рту, прикрывая приоткрытые от эмоций губы. — Ты серьезно, ты не шутишь? — непонятно зачем спрашивает. — Конечно, — а вот и мальчика повело — на щеках заиграл румянец, он крепче сжал руку девушки, что все это время держал, тоже чувствует прилив приятных и сильных эмоций от внезапного развития событий. А дальше все происходит так, как и должно быть — Астрид истерично пищит от радости и сразу же наклоняется в сторону напарника, обнимает его, смеясь в плечо. Тот обнимает в ответ, с силой и чувством прижимает к себе, тоже радостный не сдерживает смешки. В таком положении они переговариваются, спрашивая, у кого когда это началось и почему раньше не сказали об этом в одном из разговоров по душам. А потом и о том, как так вышло, что они ещё в Сумеру думали, откуда появляется лишняя тревожность о близком. Почему раньше не додумались, что давно нравились друг другу, даже если ещё не совсем влюбились, но упорно молчали об этом. Какого черта обсуждали что угодно, — вплоть до того, нужно ли им прекратить общение, — кроме зарождающихся месяцами чувств и насколько глупо было после стольких событий признаться друг другу случайно. И как в то же время хорошо, что все получилось спонтанно и они не жарились в своих противоречивых эмоциях еще дольше, созревая на осознанное признание в любви. И, в итоге, Дитрих оказалась абсолютно права в своих оптимистичных мыслях. На месте обломков руин всегда можно выстроить новые здания и строения, в том числе используя прошлые как фундамент. Также, как после предательств и потерь, на фоне боязни близости можно выстроить новые, приятные и удобные отношения, которые сделают твою жизнь более наполненной и счастливой.