Простые сложные вопросы

Иногда Ноло думал: вот бы их пригласили на одно из этих ужасных телешоу, где все со всеми ругаются. Стоят два-три дивана, красных, там, или черных, и ведущий переходит от одного к другому и задает вопросы. Как вам, Финвэ, удается совмещать семью и карьеру? В каких вы отношениях со своей первой женой? Как вы, Индис, относитесь к статусу вашего супруга? Какие у вас отношения с приемным сыном? Они, конечно, отвечали бы преотлично, отец с мамой, и никакие провокационные крики из зала их бы не сбили. Я, конечно же, отлично совмещаю семью и карьеру, сказал бы отец и обнял бы его, Ноло, за плечи. У нас, сказал бы он, есть всякие семейные штучки: мы, например, каждый день собираемся за ужином, и еще мы путешествуем, и еще… А вы не ссоритесь на этих ужинах, спросил бы кто-то из зала, и отец сказал бы, что всякое, конечно, бывает, но ведь это и есть семья – в том, чтобы вместе идти сквозь сложности. Вместе, взявшись за руки. Он ужасно хорош в этих речах. Что там – даже Ноло, бывает, начинает ему верить. Ни одно подобное шоу не обходится без скандала. Скандалы приносят рейтинги и деньги, в них вся соль, поэтому ведущий, наверное, подготовился бы и нашел бы что-то, что превратило бы ответы отца в неприятную попытку выдать желаемое за действительное. Направило бы прожектор на эту шторку, которая прикрывает истинное положение дел, и тогда кто-то в зале спросил бы: а что, Финвэ, на самом деле думают ваши дети? Дальше ведущему стоило бы позвать Арьо, и тот, улыбаясь, выдал бы все как есть. Феанаро ночует дома через раз. Отец – еще реже. Тетя Мириэль – так он ее называет, Арьо – рисует страшные картины и все боятся, что она снова что-то попытается с собой сделать. Мама, Индис, так злится на все, что проводит бесконечно какие-то реформы, как будто это может помочь с тем, что дома. И тогда ведущий сказал бы… – Ты дверь закроешь или как? Ноло моргнул и молча прикрыл дверь. С подбородка стекла на шею капля воды, неприятно защекотала. Там, снаружи, мерно шумела посудомоечная машина и тянула что-то медленное колонка в мамином саду. Там она предпочитала работать вечерами, время от времени отвлекаясь от ноутбука, чтобы опрыскать цветы и оборвать с них лишние листочки. Отец возился с Арьо – сегодня была его очередь, – и, что бы там ни происходило, происходило оно тихо. Сегодня младший, видимо, не пытался выклянчить побольше часов без сна. Окна в комнате были нараспашку, и Ноло привычно уже поежился, но закрывать не пошел. Вместо этого так же привычно стащил с полки свитер и натянул прямо на влажную после душа футболку. В тешелоу, наверное, их комнату тоже показали бы. В деталях, начиная от ряда книжных полок над кроватью Феанора, от вечного бардака на его столе, который никому нельзя трогать, потому что это, как он утверждает, не бардак, а рабочий хаос, «не нравится – не надо смотреть», и заканчивая идеальным порядком на столе Ноло и огромным, в половину стены окном, около которого эти столы и стоят, завершая символичное разделение комнаты на две части. Между столами – жалкий фикус-сиротка. Камера на нем замедлилась бы, и настало бы время истории про фикус и кошку, которых вместе принесли с помойки. Трогательная история единения сводных братьев: встретив у мусорных контейнеров плачущую старушку, они выслушали историю о том, что дочь этой самой старушки продает квартиру и велела избавиться и от уродливого лысеющего растения, и от кошки, тоже довольно уродливой и лысеющей, и клятвенно обещали помочь – сохранить двух уродцев во что бы то ни стало. Потом кошка удрала, и они, потратив больше часа на ее поимку, оба потом получили дома сначала за опоздание, потом – за то, что возились непонятно где. Кошка шмыгнула на стройку, пришлось лезть за заграждения. А что же случилось с кошкой, спросили бы в зале, и отец вздохнул бы: аллергия, понимаете, у младшего сына, очень жаль. В спину ударился вдруг тихий смешок, и Ноло понял, что все еще таращится на несчастный этот фикус. Поджав губы, он шагнул к столу, взял два учебника – химию и биологию – и улегся на кровать, почти повторив позу Феанора: тот полусидел, закинув ноги на скомканное одеяло и подложив под спину подушку, и стремительно печатал в планшете. Это могло быть что угодно: от эссе по истории до заданий очередной какой-нибудь олимпиады. Феанор участвовал во всех. И во всех, в которых побеждал, отказывался забирать диплом, подозревая, что результат – заслуга не его, а Индис. Как он, интересно, себе это представлял? Что она по завершению всех олимпиад врывается в зал заседания комиссии проверяющих, угрожает им оружием и, вытребовав ответы, доводит работу Феанора до совершенства? Безумие. Ноло полистал биологию, вспоминая законы наследования, которые помнил и так, и закрыл. – Почему ты сам не сходишь? Это же проще. – Добровольная головомойка, – отозвался Феанор, – не проще принудительной. – Ее могло бы не быть вообще. Сказал бы… – Что мне очень жаль? Мне не жаль. – Зачем ты вообще… – Ты, кажется, читал учебник. На твоем месте я бы занялся химией. На тебя, между прочим, жалуются. – Жалуются? – он только начал распаляться, но запнулся. – У меня средний балл пять и ноль! – Ты же понимаешь, что в нашей семье этого недостаточно? – только смягчившая голос Феанор притворная ласка подсказала, что он издевается. – Ты сын мэра города и заместителя министра образования, а также племянник премьер-министра. Твой балл должен быть, как минимум, шесть и ноль. – Инвгэ я не племянник. – Выучи, что такое «названый». – Тебе это удовольствие доставляет, да? Бесить отца, бесить маму? – Нет. – А ты думал, что будет, если у тебя все получится? Думал? Представь! Вот ты добился своего, отец больше не собирает нас вместе, ты можешь делать, что хочешь, и всем плевать, где ты и что с тобой, зато никаких больше душных мероприятий в узком семейном. Этого ты хочешь? Это – то, что тебе нужно? Только договорив, Ноло увидел, что оставил ногтем вмятину на корешке учебника. Феанор отложил планшет и сказал: – Да. Если отойти от твоей истеричной формулировки, то в общем и целом… Да. Именно этого. В дверь постучали. Феанор отвел взгляд и поднялся с кровати. – Если я не вернусь, – понизил голос, – не пускай Арьо на мою кровать. Пусть стоит тут, как памятник. Иду, отец. Разговаривать они ушли на кухню. Посудомойка уже достирала, мама – выключила музыку. Каждое слово оказалось слышно. Между комнатой и кухней стены тонкие. Ноло нашарил в рюкзаке наушники, посмотрел на них секунду и отложил. Пожалел сразу же. Потому что сразу за скрипом отодвигаемого стула последовали слова Феанора: – Прежде чем мы начнем: я решил, что буду жить у мамы. Она не против.