Простые сложные вопросы

Семьдесят километров от столицы. Полтора часа пути. Выезжаешь из сияющего, намытого до скрипа центра с его узкими улочками, тугими от голосов, визга колес, пиликанья светофоров, едешь мимо окраин – дороги шире, светофоры реже, невысокие дома, кое-как расставленные меж холмов, выезжаешь за кольцевую дорогу – и все, кругом только лес. Лес, фонарные столбы, выбоины на дорогах, редкие вывески то справа, то слева. «Газ, недорого», «кровля тут», «копаем колодцы». Узкие земляные тропинки уводили вглубь лесов, отсоединяясь от главной дороги сетью капилляров, а главная все летела и летела вперед. Если не сворачивать, можно добраться до далекой Альквалондэ. Часов восемь-десять – и леса поредеют, сменятся белым камнем. «Газ, недорого» никуда не денется: в пригородах Альквалондэ лоск мешается с унынием точно так же, как в пригородах столицы. Семьдесят километров от столицы. Ровно такое расстояние Намо Мандос посчитал достаточным, чтобы возвести посреди леса свою мрачную обитель и обнести забором в два человеческих роста. Галечный сосуд, ведущий к воротам его крепости, помещал на своей площади две некрупные машины, не более. Справа и слева дорога обрывалась, приглашая неаккуратных водителей утопить колеса в канаве, выбраться из которой без помощи эвакуатора мог бы разве что внедорожник. Мандос терпеть не мог людей и сообщал об этом прямо. И расстоянием, и коваными этими воротами, и табличкой «Злая собака», хотя злой собакой являлся тут разве что он сам. Феанор полагал, это шутка. Вполне в его духе. Ничуть не смешно. – Остановите здесь. Я дойду. Спасибо. – Велено доставить до места, – не поддался водитель. – Вы уже доставили. Место перед вами. – Велено не поддаваться на уговоры, – или ему показалось, или водитель сдержал усмешку, но из двух отцовских работников этот был наиболее приятным, поэтому Феанор выбрал не замечать. – Что еще велено? – проворчал вместо этого. – Помочь донести вещи. – Надеюсь, вам платят достаточно. – Не жалуюсь, – на этот раз водитель улыбнулся открыто – быстро и широко, и Феанор припомнил эту улыбку и замолк, старательно не замечая, как закололо щеки румянцем. Улыбка вполне однозначно ассоциировалась с тем днем много лет назад, когда Феанор провел несколько долгих часов по пути… Куда же? А, да туда же в Альквалондэ, вознамерившись стать моряком и никогда более не ступать на сушу. Ему было семь, он не мог вынести того, как стремительно расширилась их с отцом семья, потому предпочел бегство. – Узнал, – рассмеялся водитель, – а я все думал, помните вы или нет… Феанор неопределенно дернул плечом. – Надеюсь, за тот раз отец вас премировал. – А вам, надеюсь, надавал по ушам. Уж не обижайтесь. Как вспомню – мрак, ливень… Сам не знаю, каким чудом вас разглядел тогда. – Хм. – Ну, приехали. Вот это замок, да? Вот уж где бы жить нашему мэру, если подумать… – Наш мэр предпочитает скромное и умеренное существование. Я сам донесу вещи. Спасибо. Не помогло: настойчивый водитель дождался, пока ворота разъедутся, медленно и торжественно, раздвигая сосновые ветки, завел машину внутрь, доехал до самой парковки, лопая шишки колесами, и только тогда, остановившись и погасив двигатель, извлек из багажника чемодан и рюкзак. – Не встретят вас? – удивился. – В таком доме, глядишь, и дворецкий найдется! – В этом доме, – недобро улыбнулся Феанор, – живут два мизантропа. Если дворецкий и был, он уже на дне пруда. – Тут и пруд есть? – Есть, – ответил Намо Мандос. – Никаких трупов. Утки, два лебедя и искусственно подселенная рыба. Благодарю за помощь. Феанаро. – Предпочитаю Феанора. – Прошу прощения. Просил прощения Мандос с таким лицом, с каким обычно шлют в вечную тьму. Продолжать не стал, только кивнул. Очевидно, это было и приглашением, и «мы так рады тебя видеть», и «ничего не забыл?». Феанор ограничился в ответ таким же кивком и зашел в дом. Он не был здесь с зимних каникул, но не сомневался, что в доме мало что изменилось. Мизантропы были еще и консерваторами. Удивительно, что тяга к постоянству не сподвигла их прикручивать мебель к полу. Может, жалко было ламинат из светлого дымчатого дерева, гладкий до того, что осквернить его могла любая пылинка. Прихожая пахла хвоей и цитрусом и приглашала избавиться от верхней одежды и обуви. Феанор машинально перевесил рюкзак на другое плечо, кинул куртку на крючок тяжелой трехногой вешалки, поставил в обувной шкаф кроссовки. Отлетевший с подошвы листик приземлился на поверхность пола с омерзительным тихим шорохом и остался лежать. Пол был теплый. В летние месяцы его грело солнце из огромных, ничем не зашторенных окон, в холодные – искусственный подогрев. Мрачный замок Мандоса изнутри таковым, на самом деле, не являлся. Иногда Феанор задумывался, как было здесь до того, как он и мама… – но обрывал себя раньше, чем успевал погрузиться. Если мама и заставила Мандоса избавиться от штор или, например, напихать в горшки вместо обгоревших тушек деревьев настоящие, нормальные цветы, то кому это вообще интересно? Лампы под потолком загорались одна за другой, будто приветствуя. Коридор кончился, справа возникла винтовая лестница, увитая живым растением с белыми прожилками на мясистых листьях, слева – кухня. – Привет, милый. – Привет. Мама, в темно-зеленом бесформенном платье, достающем до пола, всыпала специи в горлышко кофеварки. Растрепанная коса убрана в пучок, на левой руке – тонкий кожаный браслет. Феанор узнал его сразу. Она могла бы его и не носить, вообще-то. Наивная, кривая работа. – Будешь кофе? – Да. – Добавила бадьян и кокос. И немного ванили. Через пару минут. – Ладно. Я отнесу вещи. Она улыбнулась ему. Это было вместо «да» и вместо «как отлично, что ты здесь». Короткая, мимолетная улыбка. Кокосовая стружка, прилипшая к пальцам, волновала ее куда больше. Феанор, сглотнув, отвернулся и направился к лестнице. Он плохо помнил первый свой визит в этот дом. Он тогда держался за руку отца, наплевав на то, что ему уже семь и это унизительно, и будто тонул во всем сразу. В высоких потолках, от которых голова кружилось, в морозном осеннем воздухе, в хрусте инея под ботинками там, во дворе перед прудом, в сочном блеске подсохших ярко-красных ягод на ветвях, оплетающих скелет беседки. Все было чересчур большое. Дом. Двор. Скрипучая полоска песка у берега. И тишина. Что он помнил отлично, так это тишину, прорастающую сквозь землю с хрусткими пожелтевшими травами и рассеивающуюся кругом так густо, что не вдохнуть. В первый раз ему тут, конечно, не понравилось. Да и во второй. После второго мама предложила видеться с ним в городе, но и в городе все было не так. Город делал ее саму тихой и тусклой, хотя она, будто сопротивляясь, носила цветастые платья в пол, красила губы, пахла пряными сладкими духами – карамель, ваниль, цитрус. Ему было десять, когда дом Намо Мандоса впервые показался ему не то чтобы гостеприимным, потому как гостеприимным он являлся в последнюю очередь, но терпимым. Звенящая тишина, тянущая из всех щелей, пришлась кстати, потому что дома Индис возилась с Арьо, а тот вопил и менял одну простуду на другую, и тогда Феанор впервые лег на кровать, приготовленную для него матерью, закрыл глаза и уснул так легко, словно подушка была заколдованная. Тогда же он начал узнавать дурацкие мелочи: Мандос, к примеру, раньше трех ночи не ложится, мама вечно перепачканная краской, если только не переоделась специально, чтобы побыть приличной, к воротам то и дело приезжают большие черные машины, и это означает, что какой-нибудь очередной министр решил сойти с ума и обратился за помощью; что мама с этим своим новым вроде бы как мужем никогда не обнимаются; что он прекрасно умеет варить кофе сам, но если она делает это за него и вручает ему чашку, ответное «спасибо, Мириэль» звучит хуже любых объятий; что у них тут, как у всех, стиральная машинка иногда ломается. …Феанор толкнул дверь комнаты и, не глядя, швырнул рюкзак в угол. Ладно, комната эта ему тоже нравилась. Хотя бы тем, что в ней не было Нолофинвэ. Кровать была одна, широкая, из крепкого дерева. Каждый раз, как он приезжал, застелена она оказывалась одним и тем же образом: пахнущее стиркой белье и красное покрывало, исчирканное вышивкой, узоры поверх узоров. Кровать, стол, еще одно огромное окно. Позапрошлым, кажется, летом он обмолвился, что обстановка его здешней комнаты напоминает тюремную камеру, на что мама огорчилась, а Мандос поправил: «Элитную». Элитную, значит, тюремную камеру. В кармане завибрировал телефон.

«я не буду спасать твою кровать от Арьо»

Когда-то в порыве чувств он переименовал Ноло в контактах на «Приемыша», но отец заметил и заставил вернуть нормальный вариант, поэтому вверху окна с текстом значилось донельзя нормальное «Нолофинвэ». Отвечать ему Феанор не собирался. Кинул телефон на кровать. Нолофинвэ тоже не собирался – замолкать. Огромное окно открывало великолепный вид на сосновые верхушки с насаженными на них черными тучами. Небо обещало не то ливень, не то и первую летнюю грозу, и Феанор повернул ручку, чтобы в распахнутую форточку потек густой влажный воздух. Теплый, липкий. Пожалуй, все-таки гроза. Телефон зловеще вибрировал, приглушенный покрывалом. Тучи вдруг лопнули и зарядили дождем – сначала слева, а потом, будто невидимая рука расстегнула молнию, проходящую вдоль сосновых голов, и посередине, и справа. Пруд запузырился. Готов там, интересно, мамин кофе? Или она уже забыла про него совсем? Подхватив по пути к двери телефон, Феанор мельком глянул на экран и остановился.

«Если тебе вдруг интересно, то твой отъезд я считаю кретинским, идиотским поступком. Ты терпеть не можешь бывать у своей матери. Ты туда поехал, лишь бы насолить всем. Потрясающе, конечно, иметь такой козырь. Рад за тебя».

Что еще за чушь?

«Они тебя раскусят. Рано или поздно. Это сейчас отец мучается, думая, что это он виноват. Но когда до него дойдет, что ты делаешь, я надеюсь, он тебе это не простит. Потому что это даже не тупо. Это сверхтупо». «Не могу сказать, что я ненавижу тебя или презираю за этот поступок». «Но ты говнюк». «Ты уехал, а они все равно говорят о тебе».

Прошла секунда, две, десять, минута. Новых сообщений не было. Значит, виток истерики завершен. Феанор выждал для верности еще несколько секунд – может, этот умник вспоминает там какое-нибудь оскорбительное слово и сверяется со словарем. «Имбецил», там, или «недоделыш», с мягким знаком или без. Выждав, ткнул пальцем в надпись «Нолофинвэ» и позвонил. – Если ты откроешь рот, – сказал, как только гудки сменились гудящей тишиной, – я позвоню отцу. Нет, не отцу. Я позвоню твоей матери. Поэтому заткнись и слушай. Где ты? Нолофинвэ! – Сам сказал – заткнись и… – Заткнись, – прошипел Феанор и, выругавшись мысленно, сел на кровать. За окном ливень взмылил пруд и перешел на траву перед домом. – Отвечай на вопрос. В трубке неразборчиво фыркнули. На секунду показалось, что он сейчас положит трубку, этот идиот, но нет. – Там, где и ты должен быть, – обвинил он, и Феанор вспомнил. Точно же. Ингвион, середина апреля, еще одна нота весеннего безумия. Даже прежде Дня города. Ингвион никогда не устраивал торжеств в духе старшего поколения, но устраивал в своем собственном духе. Ингвэ полагал, что «детки», запертые на десяти гектарах надежно охраняемой земли, ничем особенным себе не навредят, и честно удалялся, прихватив мать любимого старшего отпрыска и отпрысков помладше. Среди родительской общественности он имел немалое влияние, потому ни Финвэ, ни Индис, ни докучливый Ольвэ не возражали и не пытались прорваться на территорию юношества, хотя никто из них, конечно, не сомневался, что пьют там отнюдь не сок и смотрят отнюдь не мультики. – Передай ему поздравления, – сказал Феанор. Собственная вспышка уже казалась несоразмерной и сомнительной. Что и с того, если бы Нолофинвэ был не у Ингвиона, а, например, в городе? Какое ему, Феанору, дело вообще? Хотел положить трубку, но что-то дернуло за язык: – Ты, надеюсь, понимаешь, как это убого выглядит. Пошел на день рождения к другу, чтобы, напившись, строчить мне гневные письма. Найди себе уже девушку. – Это ты найди себе девушку, – язык у Нолофинвэ порядком заплетался, но он ничуть не смущался. – Уже. Завидуй молча. – Тебе, брат, я не завидую. Ингвиону твоя девушка, знаешь, тоже очень даже… – Что, прости? – Он хотел тебе сюрприз сделать. А сделал, выходит, себе? А если бы ты не выходил из чатов… Феанор бросил трубку и уставился в окно. Да не может быть. Она бы не поехала туда. Она вообще не любит это все. Роскошь, лоск, дорогие машины, бренды. Она просто не поехала бы. И словно в издевку, телефон выплюнул еще одно сообщение. «Почему ты не сказал, что не придешь, Курво?» К сообщению прилагалось фото. На фото Нерданель осуждающе косилась на Ингвиона, прижимающегося к ней и сующего в лицо бокал шампанского.