Простые сложные вопросы

– Слушай, дружище, если ты будешь блевать, то давай не в бассейн? Теплая рука легла на плечи и настойчиво отвернула от искристой голубой глади. Там, на дне, таились светильники, потому вода казалась заколдованной. Так и манила, но раздеваться было лень. Ноло покивал, плохо понимая, кивает ли его голова, или это он кивает мысленно, или не кивает, а машет рукой, и над ухом рассмеялись. Взлохматила затылок чья-то ладонь. – Нет, ну что такое. Годы идут, а ты все как младенец! Давай, приходи в себя, малыш. – Я тебя ударю. – Ну уж не надо. Малыш – это ласково. Сколько там тебе, четырнадцать? – Пятнадцать. – Вот я и говорю – малыш. Еще даже возраст согласия не достигнут. Впереди целая жизнь! Ингвион умел отлично делать две вещи: болтать и уворачиваться. Потому расхохотался и увернулся, а рука Ноло только воздух и зачерпнула. Мутило отчаянно и непонятно. Закончиться аварией это, по осторожным предположениям Ноло, не должно было, потому как муть была другого сорта. Не аварийная. Так, сковывающая. Камень в желудке. Или выше, под сердцем. – А если серьезно, – только тут он понял, что Ингвион никуда не делся. Напротив, притащил стул, оседлал его, обняв спинку. – Если серьезно, то колись давай, кто тебя бросил. – Здравый смысл и смысл к существованию. – Нехило, – оценил Ингвион. – Прямо-таки катастрофично. Не осуждаю, что ты так накинулся на… Что ты там пил? Мартини? – Голубое что-то… – Ах, джин. Ну, джин так джин. Ты только разбавляй в следующий раз. Убеждаюсь, что самому важному никогда детей не учат! Считать – пожалуйста, физике – пожалуйста, а как доходит до дела, великие физики, счетоводы, олимпиадники, гении заканчивают одинаково. Одинаково скорбно – над толчком. Ну да ладно. Я болтаю, но ты не думай, я серьезно спрашиваю. Ты сам не свой. Что, еще одного отца вдруг нашел? Или нового брата? Феанор вот Ингвиона не любил. Он и дядюшку Ингвэ, который дядюшкой не являлся на самом деле, не любил, но повод для этой нелюбви стал уже давным-давно семейной байкой. Когда отец женился на маме, Ингвэ был его свидетелем. И еще раньше, когда отец женился на Мириэль, Ингвэ тоже был свидетелем. Потому, подняв первый тост на свадьбе отца с мамой, не придумал ничего лучше, чем сказать: «Рад приветствовать вас снова, дорогие гости!». Мама его, в общем-то, тоже не любила, но сочетала это с тем, что все-таки и любила тоже. Он, говорила, типичный старший брат, а они не бывают хорошими, все противные. Ну, с этим-то Ноло поспорить не мог. – Ты неприятный человек, Ингвион. – Раскаюсь завтра же. Связано ли твое горе с тем, что моего любимого Феанора тут нет? Он что, опять покинул чат, как только я его добавил? Ну что за ребенок. – Да тебе самому… – Восемнадцать, – с достоинством подтвердил Ингвион. – Могу курить и сидеть в тюрьме. Вот иди и покури, хотел сказать Ноло, но в конце концов только вздохнул. Над домом, иллюминированным похлеще центральной столичной крепости в праздничный день, собирались густые тучи. На нос капнуло. Бассейн весь покрылся тонкими, зыбкими кругами. – А вы чего тут под дождем? Ингвион расцвел мгновенно. Подскочил, сдирая с себя джинсовку. Нерданель состроила скептичную гримасу и вытянула руку: – Спокойно, рыцарь. Сегодня совсем не холодно. – Тогда, – не растерялся Ингвион, – позвольте проводить вас в дом. Весенние ливни – это, конечно, романтично, но совершенно… – Люблю ливни, – сказала Нерданель. – Послушай, может, ты принесешь воды? – Еще воды?! – В стакане. Ингвион, наконец, сдался и удалился к веранде, где под навесом ломились от закусок столы. Ломились несмотря на то, что половина праздника уже миновала. Нерданель проводила его внимательным взглядом и, дернув голым плечом, заняла его место на стуле. – Ты Нолофинвэ, верно? Я Нерданель. – Ага. Очень приятно. Она улыбнулась. Она не подходила этому месту никак. Обычная, в какой-то майке с тонкими лямками, в широких подвернутых джинсах, с пышными волосами немногим выше плеч. Под левым ухом белел тонкий шрам, похожий на полумесяц. И кроссовки у нее были белые, измазанные в траве и земле. – Ты его выгнала. – Кого? А, ты про Ингвиона… У меня небольшая аллергия. На невоспитанных собак и на тех, у кого трусы стоят больше, чем вся моя одежда. Это когда это она успела увидеть его трусы?! У Ноло что-то, видно, мелькнуло на лице такое, что Нерданель засмеялась. – Ладно, я только спросить. Моргни два раза, если в твою воду нужно подсыпать активированного угля. Дождь молотил ее по плечам, а она недавно сидела в обнимку с Ингвионом, и он подавал ей шампанское, и кукурузные шарики, и креветок, и она смеялась, как так и надо, а теперь у нее, значит, аллергия? И какой еще уголь. – Он тебе понравился. – Она сделала вид, что не поняла, и Ноло повторил: – Ингвион. Он тебе нравится. Да? – Нет, Нолофинвэ. Мне нравится твой брат. Так что насчет угля? Ингвион вернулся со стаканом воды. Джинсовка уже промокла, волосы – тоже, обвисли и облепили лицо, и в стакан тоже капало. Нерданель улыбнулась ему и тряхнула волосами. А может, и зря он сказал Феанору. Зачем он вообще стал ему писать?! Что-то дернуло обернуться – и как раз вовремя. От распахнутых ворот, засунув руки в карманы, неторопливо шагал Феанор.