Простые сложные вопросы

– Чудовищно, – просипел Ингвион, запрокидывая голову. – Отец меня прикончит. Честное слово. – Ничего даже не сломано, – буркнул Ноло. – Как насчет моего носа? – Мужчину украшают шрамы, – утешила его Нерданель. – Хватит жаловаться, – отрезал Феанор. Если бы Ноло был поэтом, он бы написал: в тот час, когда состоялась схватка, даже ливень им аккомпанировал. Лупил по поверхности бассейна, колотил по крыше, глухо бил по траве, пока Феанор спрашивал у Нерданель, что она тут забыла, а она у него – кто дал ему право выпендриваться так, будто они десять лет женаты. Потом небо выпустило молнию, и Ингвион попытался разрядить атмосферу, пошутив о том, что драки в грязи – это, конечно, очень эротично, но не в середине апреля, когда в грязи нет-нет, да встретится крупинка промерзшей земли. Первый, скрипучий еще раскат грома спрятал в себе витиеватое ругательство Феанора, а потом Нерданель заявила, что сейчас вызовет такси, потому что собиралась на вечеринку, а не в цирк. И с кем это ты, спросил Феанор, собиралась на вечеринку, с этим кретином, любителем грязи? С тобой, придурок, сказала она, и Феанор повторил выходку Ингвиона – стащил с плеч куртку и попытался ей вручить, на что Нерданель, без труда перекричав разошедшуюся грозу, повторила, что ей не холодно, так что пусть свой курткой делится с кем-то еще. Ну хватит, сказал Ингвион, идемте в дом, и взял Феанора за локоть. Руки убери. Хватит плеваться огнем. Ты вообще помнишь, чей сегодня день рождения? Поздравляю, Ингвион, теперь ты не семнадцатилетний идиот, а восемнадцатилетний. Какой же ты приятный юноша, Феанаро, и как тебя ближние терпят? Они могли ругаться часами. Ноло, вообще-то, подозревал, что Феанор если что и ценит в не кровном кузене, так это умение со вкусом переругиваться, потому что никто другой не выдерживал пикировки с Феанором дольше пары минут. Один только Ингвион. Они могли ругаться часами – но Ингвион перегнул, попытавшись потрепать Феанора по волосам, и тогда-то ливень хлынул в полную силу, и завязавшаяся драка рухнула в хлюпкую, вспененную дождем траву. – Было бы лучше, если бы вы разнесли дом? – Ну конечно, лучше, – вздохнул Ингвион. Они уже перебрались на веранду, сырую и прохладную. Нерданель, склонившись над Ингвионом, прикладывала ватный тампон к его скуле. – Дом – это всего лишь мебель. Скучные маленькие вещи. – Стоимостью с небольшой грузовик золота? – Мое лицо стоит дороже! – Хватит его обмазывать, – сказал Феанор. – Там даже синяка нет. Нерданель его проигнорировала. Напротив, движения ее стали медленнее и ласковее. – Мое лицо, – продолжал Ингвион, – это, хм, часть контракта. Даже если бы меня кошка оцарапала, это была бы катастрофа, а так… Мне конец. – Ты что, модель? – В свободное время. Нужно же как-то зарабатывать на всякие мелочи… Феанор выдохнул и отвернулся, опираясь на перила веранды. Ему тоже досталось, но кровь из-под носа он уже вытер, мстительно наклонившись зачерпнуть воды прямо из бассейна, а несколько синяков не стоили его внимания. Ноло провел ладонью по глазам. Джин прекращал действовать и каким-то странным образом сушил глаза. Будто песка насыпали. Пахло мокрой землей, йодом и чем-то цветочным. – Как ты так быстро приехал? – Водитель. – Тебя, что ли, Мандос привез? – Водитель отца, идиота кусок. – Так ты вызвал водителя отца, чтобы приехать сюда и… – Что, уже протрезвел, раз так живо болтаешь? Видела бы тебя Индис. – Видел бы тебя отец. – Пожалуйся. Ноло закрыл глаза и наклонился, чтобы упереться локтями в колени. Теперь муть, пожалуй, приближалась к аварийной. – Ну, кажется, это все, – сказала Нерданель. Ингвион болезненно вздохнул. – Как насчет подуть на больное? – Это можно, – не смутилась она. – Но боюсь, через толстый слой черепа на мозги не подуть. Хочу горячего кофе. – На кухне. Там домработница. Сейчас, я позвоню… – Послушай, – очень серьезно нахмурилась Нерданель, – а что же ты делаешь, когда некому нажать на кнопку кофеварки? – На такие случаи, – Ингвион воздел палец вверх, криво улыбаясь, – у нее есть напарница. Но ладно, я не вынесу еще одного намека на мою несамостоятельность. Радуйтесь: нажму на кнопку сам, только ради вас всех. Ну и, пожалуй, переоденусь, а то грязь в штанах – не самое, знаете, приятное на свете. И они все пошли на кухню, будто не было ни шума ливня, ни короткой дурацкой драки, ни ругани. Нерданель шла впереди, прихватив вату и перекись, и с наслаждением вдыхала похолодевший сладкий воздух, от нее отставал немного Ингвион. Феанор задержался, чтобы понаблюдать с отвращением, как Ноло нехотя поднимается на ноги. – Что? – Ничего. Потом, когда Ноло будет оглядываться назад, у этого воспоминания будет совсем другой вкус. Не травы и ливня, не дурного послевкусия алкоголя, даже не горького пряного кофе, перенасыщенного специями. Ингвион старался для Нерданель и переборщил, но она притворилась, что все в порядке. «Совсем даже не много гвоздики. Я ее люблю». Нет, воспоминание это будет состоять из аромата дорогой кожи в салоне отцовского автомобиля, из далекого запаха грозы, из легкого, почти неуловимого запаха дома Мириэль, который принес на одежде Феанор, сам того не зная. Ноло будет вспоминать не гудящую неловкость, не скрип стульев на кухне Ингвиона, а то, как все окружающее превращалось, если зажмуриться, в объемную карту, на которой легко угадать расположение фигур. Закрываешь глаза, но точно чувствуешь: вот он, Феанор, грозовой сгусток, вот Нерданель болтает ногами, сидя на высоком стуле, легкая, теплая, как солнечный блик, случайно впущенный в комнату. Потом, спустя годы, это будет одно из его любимых воспоминаний. Потому как тогда он, подрагивая от стремительно снижающейся в крови концентрации этилового спирта, удивительным образом ощущал этот миг, включающий в себя светлую просторную кухню и всех их, удивительно безопасным. И этому не мешали, а способствовали и дурнота, и неловкость перед красивой Нерданель, и занудство Ингвиона, и колкие, донельзя недовольные взгляд Феанора. Тогда он, Ноло, еще не умел понимать, к чему они. Потом научился. Позже.