Простые сложные вопросы

Дни потекли неспешные, тихие и похожие один на другой. Неделя слетела с календаря легко, будто ее сдуло теплым весенним сквозняком, случайно затекшим в неподвижный дом Мандоса сквозь неплотно закрытое окно. Путь от школы до дома занимал теперь почти два часа. Водитель исправно приезжал, Феанор исправно же его игнорировал, выбирая электричку, раскаляющую рельсы с гулким низким воем, и дребезжащую маршрутку от станции. Станция именовалась «Чертог» и не имела на платформе ни касс, ни привычных в пригороде ларьков с кофе и выпечкой. Только бетонное основание и деревянный настил, а дальше – низкая трава, куцый кустарник, треск проводов. Маршрутки останавливались под козырьком остановки нехотя, будто не хотели задерживаться и вдыхать эту унылую мрачность. Отец пытался настоять на том, что два часа – это глупость и «кому ты там что доказываешь, Феанаро!», но его достаточно захватывало приближение общегородского безумия, чтобы он сдался. Утренняя электричка уходила в семь тринадцать. В половину седьмого Феанор выходил из дома, слушая, как за спиной смыкаются бесшумно тяжелые ворота. Вставал в половину шестого, когда сумерки рассыпались под брызгами утреннего света, и всякий раз с кухни уже пахло свежим кофе. На кухне находились непременно или мама, или Намо, и ни один из них не пытался вести необязательных светских бесед. Мама ставила перед ним чашку и провожала потом то прикосновением к спине, то поцелуем в лоб – зависело от того, совпадет ли их утренняя рутина так, чтобы они встретились у входной двери за секунду до того, как Феанор застегнет молнию куртки. Если на кухне утром была мама, это значило, что она уже встала. Если там был Мандос, это значило, он еще не ложился. На середине пути в электричке появлялась обычно бодрая светловолосая женщина с сумкой на колесиках, и повторялось: «Мороженое! Пирожки! Доброе утро! Мороженое! Пирожки! Доброе!..» Отец звонил сначала каждый вечер, потом стал писать – тоже каждый вечер, но это хотя бы не требовало мгновенной реакции. Иногда с его телефона писал Арьо – его легко было узнать по кошмарным ошибкам и режущему глаза «Фианаро». Арьо отчего-то никак не мог изжить уверенность, что имена «Финвэ» и «Феанаро» чудесным образом связаны и ударная «и» в первом является проверочной для безударного слога второго, и здравые аргументы не действовали. Не отвечать Арьо было неразумно: он мог или начать трезвонить без устали, или, что хуже, разобидеться и вытворить что-то там, дома. Уронить на кровать Феанора лейку с водой. Вылить туда, чисто случайно, конечно же, йогурт. Или до чего еще дойдет его воображение. Нолофинвэ больше не писал. И, конечно, не звонил. Зато Ингвион, казалось, счет разбитый нос за приглашение к нежной дружбе. – Приветствую, мой кузен, – проговорил он торжественно. Электричка ныла и скрежетала. К «Чертогу» основная масса людей уже сходила, оставляя после себя духоту и нагретые сиденья, поэтому сейчас, за две станции до «Чертога», было просторно до того, что голос Ингвиона взвился к крыше поезда. – Как оно? – Промахнулся мимо кнопки «отбой». – Так я и думал. Но тогда это судьба, согласись? – было слышно, что на лице у него, как всегда, улыбка от уха до уха, блаженная и снисходительная. – Короче, мне лень болтать лишнее. Ты занят завтра? – Занят. – А вот Нерданель сказала, что ты совершенно свободен. Так что зову вас вдвоем. Адресок сейчас скину, если соизволишь заглянуть в чат. Из этого-то ты еще не вышел, я его только сегодня создал! Там все наши будут, давай, не нуди! Дожидаться ответа он нужным не посчитал. Стоило заставке звонка погаснуть, как замелькали, всплывая одно поверх другого, сообщения из свежего, не замьюченного еще чата. Феанор смахнул несколько и задержал палец на коротком «Ого! Надеюсь, смогу вырваться!» от Нерданель. Рот сам собой скривился, а щеки кольнуло теплом. Ну да, надеется она. Надеется, значит, что пойдет он, Феанор. Надеется, не уверена, но в чате уже отписалась, ну конечно. «Ты пойдешь?» – высветилось на экране. Уже не чат. «Не знаю. Ты хочешь пойти?»

«Пойду, если ты пойдешь».

«Хочешь или нет?»

«ох, да не знаю! Я не против, если ты тоже» «но не хочу одна»

«И. был бы тебе рад»

«И.-старший будет не рад» «потому что если я буду с ним одна, я его утоплю» «или столкну с лестницы» «удали эти сообщения, Курво» «а то привлекут за соучастие!»

Последним сообщением она прислала демонически хохочущий смайлик. Еще через несколько минут – электричка уже подкатывалась к «Чертогу» – голосовое. Феанор раздраженно нажал на треугольник воспроизведения. – Если хочешь, – скорбно прошептала Нерданель, – можешь даже сам скинуть его, я никому не скажу. Любовь – это быть готовой покрывать его будущие преступления… В конце она все-таки фыркнула, и «преступления» вышли смазанными. «Что ты делаешь во вторник?»

«Если не даю показания в суде, то ничего».

«Хочу познакомить тебя с мамой». Станция пронзительно пахла свежей красной. Перила выкрасили в темно-вишневый. Жестянки и кисти валялись в ближайшей и единственной мусорке. Над «Чертогом» набухли уже тугие яблоневые почки, солнце упрямо пробивалось сквозь облака, и даже перекошенная остановка, ненужная никому до того, что не имела на себе ни одной маркерной надписи, выглядела почти что бодро. Нерданель молчала. Феанор уже думал опуститься на сиденье остановки – до маршрутки, согласно расписанию, которого он выучил, оставалась еще четверть часа, – когда заметил выезжающую на переезд машину. Машина качнулась на рельсах, мягко, как на волнах, и неспешно подъехала к остановке. Машина Мандоса. Приглашение было не то чтобы ненавязчивым, но Феанор предполагал, что Намо, если приглашение оставить без внимания, без зазрения совести поедет домой, оставив его дожидаться маршрутку, и не придаст этому происшествию никакого значения. Или придаст – он, в конце концов, не идиот – но говорить об этом уж точно не станет. В салоне было холодно и свежо. – Спасибо. – Феанор захлопнул дверь. Намо дождался, пока щелкнет ремень безопасности, и только тогда повел машину дальше. – Пожалуйста. На ближайшие дни у нас совпадает расписание. Я буду ездить в город каждое утро. Согласен выходить на десять минут раньше – могу подвозить. – Тебе вроде бы не по пути? – Утром нет пробок. Четверть часа ничего не стоит. – Субъективно. Для того, кто опаздывает на поезд, эта четверть часа обойдется в стоимость новых билетов. – Субъективно, – согласился Мандос. – Куда ты собираешься ездить каждое утро? Если Мандос и удивился тому, что Феанор, которого прежде устраивало обоюдное молчание во всех вопросах, за исключением формул вежливости, задал какой-то вопрос, то виду не подал. – В стационар. Поменялся график дежурств. Часть вечерних смен поменяли на дневные. – Ты же главврач. – Феанор крутанул в руках телефон. Нерданель все молчала. – Поменял бы обратно. Мандос тихо рассмеялся. – Управление, Феанор, работает не так. – Зависит от того, желает ли управленец себе головной боли. Ты себя, видно, не щадишь. – Ношу с собой таблетки. От головной боли. – Мама дома? – Предполагаю, что да. И предполагаю, у нее гости. – Гости? – Третья пятница месяца. – Или ему показалось, или Мандос, действительно, закатил глаза. – Безумный творческий коворкинг. – Безумный – это метафора или профессиональный вердикт? – Боюсь, что для второго недостаточно диагностических данных. Однако по существу… Ты увидишь. Слева и справа тянулся лес. У асфальтовых порожков качались на ветру тонкие первоцветы. Телефон все хранил молчание. Феанор поймал себя на желании продолжить разговор – уже лег на язык ответ, о том, что никакой коворкинг творческих натур не может быть хуже, чем официальные банкеты отца, – но вдруг прикусил язык. Нет, с чего бы ему вообще делиться чем-то? Про отца, про банкеты? Мандос держал руль одной рукой и глядел на дорогу. Свитер под горло, морщинки в уголках глаз. – Я хочу пригласить Нерданель. Намо взглянул на него – и все. Что, просто принял к сведению? – Во вторник. Познакомить с матерью. Если только Нерданель не ищет сейчас удобную формулировку для отказа. Или она, может, выберет промолчать, как сейчас Мандос? – Ты против? – Нет. Мириэль это порадует, меня – не затруднит. – Что ж, прекрасно. Мы будем к семи. Тяжелые ворота уже дрогнули, отъезжая. Сосны смыкались, пряча солнца, и казалось, дорогая привела их не к дому, а сразу в сумрачную голую осень. Острый взгляд оцарапал щеку. – Зря ты ищешь подвох. В моих словах его нет. Можешь считать это место домом в той степени, в которой готов. – Ты женился на моей матери, а не усыновил меня. «Степень», как ты выражаешься, не беспредельна. – Отношения предполагают обязательства. – А Лориэн говорит иначе. Разве тезис «никто никому ничего не должен» не популярен в наши дни? – Популярен, – невозможно было предсказать, когда Мандос решит улыбнуться. – Но не правдив и мало жизнеспособен. Телефон под рукой трепыхнулся.

«Я буду ужасно волноваться, но с удовольствием приду! Прости, меня отвлекли. Твоя мама любит сладкое?»