Простые сложные вопросы

Первая часть вечеринки была кошмарна. Вторая – кошмарна, если определение это возвести в степень. Если вначале происходящее мало чем отличалось от среднестатистической молодежной вечеринки – музыка, свет, выпивка, никакого одиночества в темных углах, – то с приходом долгожданного, как выяснилось по бурным овациям, Мелькора безумие взяло новый виток. – Хватит хмуриться, – Нерданель, разомлевшая уже от шампанского и танцев, дунула ему в ухо и рассмеялась, уронив голову ему на плечо. – Я вижу, что тебе нравится. – Не нравится. Это похоже на худшие из мероприятий моей матери. – Но ты говорил, она талантливая художница? – Она не только художница. И да, она очень талантлива, – отрезал он. Нерданель поежилась и накрыла его руку своей. Феанор выдохнул, переплел свои пальцы с ее. Ладно, что-то он взвился. – Я имею в виду не талант. В таланте ей мало равных. Но она ушла в современное искусство, а оно во многом живет на эпатаже. У нее, к примеру, была арт-встреча, на которой все ходили голые и рисовали кровью – своей и чужой – на стенах. – Эру… Ты что, там был? – Нет. Намо рассказал. – С ума сойти. Я бы не стала рассказывать о таком ребенку. Пришлось еще раз сделать вдох и выдохнуть. Что-то весь вечер кололо и мешало. Сначала Нерданель порвала джинсы, пока лезла в окно, и не сказала, что еще и ногу ободрала, а потом кровь захлюпала в кедах. Потом откуда-то выпрыгнул Арафинвэ. Потом Эарвен опрокинула на него стакан с соком и, конечно, очень извинялась и даже накидала ему на ноги салфеток, но сухими ноги от этого не стали. Потом Нерданель вытащила его танцевать, и он обо всем забыл, и ему казалось, что они тут одни, и когда музыка сменилась, она уже целовала его в шею. Потом они разговорились, прямо там, в танце, и чуть не поссорились. Выпили еще по стакану колы с виски. Сыграли в карты с Этелем и – ну,куда без него – Ингвионом на желание, желания тянули наугад из бокала с блестящими на донышке капельками чего-то рыжего, и Этелю выпало поцеловать каждому из играющих руку, а Нерданель потом – поцеловать самую красивую девушку в зале, и она бы, хохоча, отправилась искать ту, которая ее устроит, если бы Феанор не поймал ее и не усадил к себе на колени. За это Ингвион потребовал штраф, и новое желание тянул Феанор, и ему выбрало изобразить без слов человека, которого он ненавидит. То здесь, то там мелькал Арьо и вел себя отвратительно. Феанор даже поймал себя на мысли, что здесь не хватает Индис, чтобы она ужаснулась и увела его. Нерданель вздохнула, коротко коснулась губами его плеча и отстранилась. – Так всегда будет? Конечно, рано волноваться, но все-таки… – Что будет всегда? – Голос надломился совсем немного, со стороны не услышать, но Феанор чувствовал. – Мы всегда будем… Не знаю, как сказать. Раниться друг об друга? Я еще не закончила переживать, что обидела тебя тем желанием про девушку, а теперь, кажется, задела тебя снова. – Я тоже тебя задеваю? – Не злись. Иногда. – Когда, например? Подумалось: если бы они сидели порознь, например, за одним столом, как опытные переговорщики, это было бы сейчас невыносимо. Но теплое плечо Нерданель было рядом с его плечом, и пальцы ее продолжали поглаживать его ладонь, изучая и будто спрашивая о чем-то. – Когда ты как будто ждешь подвоха. Как будто ждешь, что я сделаю что-то ужасное. Как будто если Ингвион кривляется передо мной, то я обязательно буду без ума, а если мне выпал какой-то идиотский фант… Она замолчала и вдруг поднялась. На мгновение холодный сквозняк окутал его целиком, заползая в нос. А потом Нерданель перекинула ногу через его колени, чтобы сесть к нему лицом. Положила руки ему на плечи, погладила большими пальцами шею. Прикусила губу, разглядывая его так, словно исследования, проведенного пальцами и ладонями, было мало, словно мало было разговоров, словно всего было мало. Словно она хотела бы проникнуть в самое нутро. Она говорила, у нее никого не было еще. Но откуда-то она умела это все. Посмотреть так, что станет жарко, поддразнить так, что азарт захлестывал. Сесть так, что сама возможность соприкоснуться душами казалась вдруг, на одну секунду, достижимой. Она наклонилась его поцеловать. – А это, – раздался звонкий голос совсем рядом, – брат мой Феанаро и его девушка – Нерданель, и они очень-очень заняты! – Изыди вон, – рыкнул Феанор не глядя. – Вам надо нарисовать лица! – отставать Арьо не намеревался. – Там уже все почти это сделали! – В самом деле, – Нерданель отстранилась, глянула смешливо, – как сказал хозяин вечера? Позволим же новой ноте прозвучать в нас! – Сектант. – Но у него много последователей. Нерданель уже слезла с его коленей, наклонилась поцеловать Арьо в щеку, растрепала ему волосы и упорхнула к середине зала, где продолжало разворачиваться безумие. – Убери свой телефон, – устало велел Феанор. – Это эфир, я не могу, – пояснил Арьо, наводя камеру ровно ему на лицо. – Я обещал Мэлу, что все сниму! Он сказал, у меня руки настоящего оператора. – Хм. Когда явился этот Мэл, Мелькор, стены вспыхнули ослепительно-белым. Он вошел под аплодисменты, раскланялся, погладил гриф черной электрогитары и сказал, что крайне рад всех видеть и что сейчас будет звучать то, что еще не звучало. Заявление было амбициозным, и музыка, что последовала, ему не соответствовала. Он играл будто нарочно небрежно, не слишком качественно. К нему присоединялись один за другим те самые музыканты с улицы, и песня звучала та же – про одинокий цветок, про трещину, про неочевидные решения, про невыносимость стояния на месте. В небрежности, понял Феанор, и был его стиль. Небрежность внешнего вида. Небрежность мелодии. Небрежность голоса, который мог бы звучать громче и сильнее, но звучал кое-как. Он будто нарочно допускал ошибки – и в этом и была идея. Только какая? Феанор слушал и размышлял – привычно, фоном, как всегда бывало при взгляде на мамины работы, будь то картина, скульптура или целое событие. Он привык улавливать идеи из отдельных штрихов, из смешения цветов, из настроенного определенным образом света, из подчеркнутых букв на этикетках. Мама любила играть с теми, кто приходил к ней, прятать маленькие знаки и видеть потом тех, кто понял, нашел, угадал. Феанор не мог допустить, чтобы разгадка была не его. Чтобы кто-то увидел тайный смысл, а он нет. – Замри, – шепнула Нерданель и, улыбнувшись, провела влажным пальцем от его лба к переносице. Руки у нее были уже все измазаны краской. Вокруг люди занимались ровно тем же: мазали друг друга, по коже, по одежде, проникая под одежду. Краска содержалась в огромных кувшинах, ее можно было зачерпывать руками. Нерданель зачерпнула черную. Свет мерцал, меняясь с бледно-молочного на серый, потом на голубой, потом снова на бледно-молочный. Откуда-то шел дым, пахучий, едкий, и вентиляция шумно втягивала его в себя. В передней части зала сложилось подобие сцены, и музыканты играли и играли. Их было семеро. Мелодия у каждого была своя. – Я так тебя люблю, – шепнула Нерданель. – Никогда, – сказал Феанор. – Никогда ты не будешь любить меня сильнее, чем я тебя. – Это нечестно, ты знаешь? – Это правда. – Нарисуй на мне что-нибудь. Потом он не вспомнит, когда что-то пошло не так. Будет помнить, как сбивалось дыхание от того, что Нерданель кончиками пальцев касается его запястья. Как черная краска потекла по его шее, как он зачерпнул красную свободной рукой, как защекотали струйки руку, повторяя рисунок вен. Как он прижал ладонь к груди Нерданель, вырвав у нее тихий стон, как потекло это красное вниз, как они обнялись, чтобы оно их объединило, отпечаталось на двоих… Потом будут вспышки. Нолофинвэ выводит на щеках незнакомой девушки странные загогулины, и пальцы его дрожат. Ингвион, смеясь, выливает себе на голову кувшин великолепного желтого, и оно повторяет очертания его лица. Эарвен плачет, забившись под стол, и ищет, ищет глазами кого-то. Мэл перебирает струны, и на лице его впервые за весь вечер нет улыбки. Восьмая мелодия портит звучание остальных. Сбивает их, уводит в другое, и в этом жутком, сводящем с ума рассинхроне звучит та же вопиющая небрежность. Нарочитая. Нерданель подносит ко рту ладонь Феанаро и облизывает его палец, перепачканный в красном. Девушка, носящая на щеках отпечаток труда Нолофинвэ, опрокидывает стул и мчится куда-то. Этель падает на колени и смотрит в потолок, губы его двигаются. Ингвион ловит в объятия Нолофинвэ и вдруг целует, пачкая его губы желтым. На шее Нерданель – след от укуса, и это правильно, это знак, что никто больше никогда не посмеет к ней приблизиться. Это метка. Арьо хочет залезть рукой в краску, но кто-то не дает ему, уводит. Искаженная, зудящая в ушах мелодия все длится и длится, пока наконец не обрывается.