Простые сложные вопросы

Чаще всего Индис, конечно, гордилась тем, какие они прогрессивные родители. Исключительная гуманность (ну, насколько это возможно в их сложной семье), максимально возможная внимательность к детским нуждам и проблемам (даже когда это были проблемы Арафинвэ, неспособного беспокоиться о чем-то, что больше экрана его смартфона; несчастное поколение), негаснущее воплощение принципа «словами через рот». На этой самой кухне разговоров за все годы провелось столько, что можно написать десять томов мемуаров. Десять – на каждый месяц. Они прочли все существующие книги для родителей, начиная от опусов начинателей педагогической профессии и заканчивая суперсовременными оскорбительными выбросами фантазию с оскорбительными названиями. «Отвалите от ребенка», например. Автор осуждал тревожную родительскую гиперопеку на трехстах страницах и советовал – правильно, отстать от ребенка, а какой совет еще вы, собственно, ждали, спрашивал он на последней странице? Или, к примеру, книжка с черной обложкой и надписью «Ты никогда не будешь хорошей мамой». Достаточно хорошей, имелось в виду, конечно, и ладно – это не книга была, а бальзам в сухом, шелестящем виде с посыпкой из букв. Финвэ не так понравилось, но их вкусы никогда не совпадали. Ни на книги, ни на кино. Только на жизнь в целом. Еще они, конечно, старались сочетать свободу с опекой, давать место для самостоятельности, говорить о чувствах, слышать, слушать, контейнировать, принимать, возвращать, зеркалить, поддерживать, быть рядом, не быть рядом чрезмерно – словом, если бы родители самой Индис были живы, они бы сказали, что они тут все спятили, так баловать детей. Кого вы вырастите, трепетных хлюпиков и эгоистов? Счастливых детей. Вот кого они пытались растить. Выходило сомнительно, но и сдаваться, пожалуй, было рано. Или поздно. Чаще всего, словом, Индис считала, что они – очень современная семья. Но сейчас Финвэ стучал пальцами по теплому боку чашки и собирался окунуть детей в историю, которую закопать бы уже давным-давно, и это вроде бы сочеталось с принципами открытости, доверия, информирования и прочее, и прочее… И все-таки лучше бы они просто отправили детей спать. «Ты, дорогая, нервничаешь, – сказала она сама себе. Голос был ее, но до отвращения скептичный и похожий на материнский. Как всегда, как всегда. – А еще, как ты помнишь, это уже известный тебе ход мыслей. Стоит ситуации выйти из-под контроля, ты первым делом стремишься вернуться к базовым паттернам, а они у тебя не про открытость и доверие, да, милая?» – Как мне это надоело, – сказала она вслух, и Финвэ удивленно оглянулся. – Я не тебе. И не вам. Прошу прощения. Чтобы отвлечься, она занялась столом. Достаточно чистым и так, но совершенству предела, как известно, нет. Процесс был понятным, простым и успокаивающим – желтая тряпка, кран, вода, стол. И совсем не важно, что взгляд старшего мальчишки царапал затылок. Захочет что-то спросить – спросит, но это вряд ли. Он разглядывает так всё. И всех. Финвэ свою предельную внимательность умеет маскировать, знает, что она хороша только на допросах, а в повседневности смущает и злит; Феанаро эту его черту унаследовал, но обращаться с ней не научился. Или напротив – научился и оставил лезвие оголенным нарочно. Кто его знает. – Ну что же, – сказал Финвэ торжественно-рассеянно, словно собирался открывать какую-то церемонию, но никак не мог вспомнить, какую. – Начать, наверное, нужно с того, что мы, как вам, мальчики, известно, выросли не здесь. – Да, – сказал Феанаро. – Сотни детишек, спасенных из темных земель Эндорэ. Ты думаешь, мы могли бы забыть? Ваши лица до сих пор висят на выходе из столовой. Первый, звездный выпуск. Гордость. – Об этом, – хмыкнул Финвэ, – стоит тоже поговорить с Манвэ. В конце концов, сколько лет уже прошло… – Даже не пытайся, – сказала Индис, кончиком тряпки выковыривая из слива размокшие хлебные крошки. – Он нами гордится. Гимназия рухнет, а стенд будет стоять, отполированный и без единой трещинки. Финвэ замолчал, размышляя. Индис бы и сама не знала, как тут продолжить. Мы выросли не здесь, а потом нас пригласили в Валинор? Но пока еще не пригласили, мы успели увидеть все кошмарны этого мира, а еще верили, что в химическом озере за полуразваленным интернатом, где мы росли, живет самая настоящая тьма – нет, Тьма, с большой буквы, как пишут в священных текстах и в брошюрах увлеченных сектантов? Если бы речь шла о самой истории приезда в Валинор, не было бы труда составить рассказ. Он состоял бы из дурацких сборов, из скучных автобусов, из зычного голоса господина Оромэ, который носил свисток на груди и оглушал всех каждый раз, как кого-то тянуло разбрестись. За плечами у него висел рюкзак, туго набитый, холщовый. Иногда он извлекал оттуда воду, печенье, салфетки или сахар. Как-то раз извлек запасную пару обуви, когда братец Ольвэ утопил ботинки в болоте. Блаженный дурачок он был. Как его, Эльвэ? До автобусов еще нужно было добраться, а в болотах тонули даже внедорожники. Тропки, по которым можно было пробраться, помещали в себе ровно двух идущих рука об руку детей или одного великана вроде Оромэ. Веселый был поход. – Я ругалась с Оромэ из-за сапог, – сказала вдруг. Положила тряпку. – Нам нужно было идти через болота, а там где не топь, там грязь по колено, а у меня никакой обуви, кроме туфель, но туфли были мои любимые. Белые, с белыми бусинками спереди, на каблучке. Оромэ все пытался переобуть меня в сапоги, а я думала – ну что за дурак. Сам пусть свои сапоги ужасные носит. По колено, из черной резины, как у рыбаков. – А потом, – вспомнил Финвэ, – она даже кинула этим сапогом в Оромэ. – И что он сказал? – осторожно уточнил Ноло. Ну конечно, они-то все видели Оромэ всего пару раз, и в нынешние дни, когда он уже солидный и свисток свой если и носит, то глубоко в кармане. – Что или я надеваю сапоги, или он понесет меня в рюкзаке, – взялась откуда-то улыбка. Индис повернулась к остальным, плотнее кутаясь в халат. Финвэ улыбался тоже, дети воздерживались от каких-либо реакций. Может, думали еще, это все шутка. – Надо будет при встрече перед ним извиниться, вот что я думаю. Сапоги! Огромная, конечно, проблема в землях, где ты ежесекундно можешь умереть или от голода, или от диких тварей, или в болотной топи, или от рук мародеров. – Ты, по крайней мере, ни разу не терялась, – заметил Финвэ. Тоже, видно, припомнил Эльвэ. – Видите, мальчики, ужасно долгая это история. Мы, словом, жили в не самом лучше месте и не повезло нам всем одинаково. В раннем возрасте лишившись родителей, что в Эндорэ не редкость, мы росли в детском приюте, и если вы представите сейчас приют, выбранный местом действия какого-нибудь ужастика, то не ошибетесь. Там бы, в самом деле, кино снимать. Несколько полинявших, но крепких еще зданий, серых, неровных, будто зубы гигантские в землю повтыкали и оставили. Деревья кругом, разбитая дорога, по которой, ну, раз в неделю кто-то, бывает, приедет – припасов привезти. – И озеро, – тихо напомнила Индис. – Ну, озеро… Прудик. И, конечно, заграждение. И вокруг пруда, и вокруг всего приюта, так что к пруду, по идее, у нас доступа не было. – Но каждый знал, с какой стороны забор уже подрезан. – Дети очень любопытны. К тому же, ничего интереснее, чем этот пруд, там и не было. Индис повела плечами, не глядя выдвинула стул, села. Вспоминалось легко. Думала, начнет лезть туда – и будет опять тошно, но картинки имели не слишком интенсивный цвет и не слишком раздирающий нос запах. Сырость, земля, легкий привкус железа на языке. Если подумать, то и ощущение гнетущей жути было всего лишь специей, продуктом детской фантазии, а на деле интернат являлся обыкновенным унылым местом, не тронутым ни современным ремонтом, ни каким-либо вливанием бюджета. Да и какой бюджет – можно было, пожалуй, сказать спасибо, что это место спонсировал хоть кто-то, бедно, но стабильно. И озеро, конечно, не являлось озером. Пожарный пруд, верно говорит Финвэ. Прудик. Это детское воображение превратило его в средоточие кошмара. И усилия Мелькора. – Мелькор, – словно поймал ее мысль Финвэ и не глядя нашел своей ладонью ее, ласково сжал, – хм, даже не знаю, как его представить в этой истории. Персона, сопровождающая гуманитарную помощь… Но нет, тогда мы и не знали. – А это вообще его черта, – не выдержала Индис, – никто даже не знает, откуда этот тип взялся, но и вопросов никто не задает. – Да, он, хм, как будто всегда там был, – согласился Финвэ. Ноло вдруг зевнул, прикрывшись рукой, и тут же вздрогнул и недоверчиво посмотрел на Феанаро. – Что? Не спи. – Не пинайся. – Тебе показалось. Ноло, не таясь, пихнул его локтем. – Тебе тоже. – Так на чем я остановился, – как ни в чем не бывало продолжил Финвэ. – Мелькор, Мелькор… Он, словом, был для нас привычной частью обстановки. Кем-то вроде младшего воспитателя и помощника доктора, помню, халат он носил частенько… Он делал вид, что перепалки мальчишек не заметил. Индис нашла на подоконнике пилочку и теперь аккуратно возилась с мизинцем, ноготь на котором сегодня как раз надломился. Втайне она коллекционировала эти моменты. Когда их дети пинались и переругивались, как делают нормальные мальчишки. Ни один из них не понял бы, если бы она превращала эти редкие случаи в праздник и начинала, к примеру, снимать и утирать слезы, Эру упаси. Но тайные, не видимые глазу снимки она все-таки делала. Мысленно. Вот новый кадр: кухня, след от чашки на белой скатерти, Арафинвэ, да что же это такое, сколько раз просила; Финвэ постукивает по полу босой ступней; мальчишки плечом к плечу, у Феанаро совсем немного вьются волосы, высыхая, и он то и дело их дергает, потому что не любит этого; Ноло хмурится, мнет рукав длинной трикотажной майки, в которую переоделся. – Может, вы есть хотите? Финвэ осекся на полуслове, замолчал, поглядел на мальчишек. Феанаро закатил глаза – вот и весь его ответ. – Индис, мы умеем пользоваться холодильником. – Ты вроде и полотенцем пользоваться умеешь, – заметил Ноло. – А на пол все равно натекло. – Отсядь в другую комнату, если мешает. Финвэ с тяжелым вздохом подпер щеку ладонью. – Знаете, мальчики. В день, когда вы сумеете сидеть за одним столом и быть друг с другом ласковыми, во-первых, земля дрогнет, а во-вторых, я налью себе стаканчик бренди и брошу работу, чтобы праздновать до конца жизни. – О, ну если вопрос стоит так, – хладнокровно начал Феанор, – то прости меня, пожалуйста, Нолофинвэ, и позволь, что бы это ни значило, проявить к тебе ласку. Подыграй, на кону стоит слишком много. – Не думаю, что отец имел в виду, что будет готов к этому так скоро, но если ты настаиваешь, то, конечно, проявляй, что ты там собрался. – Могу, к примеру, пожать тебе руку. – Спасибо, что не ногу. Ну, жми. Я пожму твою тоже. Думаешь, этого достаточно? – Нет, думаю, что нет. – Нам повезло, что есть еще и левая рука, правда? Пожми мою левую. – С удовольствием, Нолофинвэ. – Добавь «любимый брат». – Это будет фальшиво. И оба они, пожавшие друг другу все имеющиеся руки, уставились на Финвэ. – Так и знал, – протянул Феанор через мгновение. – Это была гипербола, а не предложение сделки. Индис отвернулась, чтобы вытащить из холодильника миску с виноградом и улыбнуться не на виду. – Индис, дорогая, тебе не кажется тревожным факт, что всего одна, случайная, можно сказать, встреча с Мелькором сделала с нашими детьми вот это? – Если ты помнишь, – она поставила на стол миску, – он, вообще-то, действительно умеет неплохо, хм, влиять на человеческие отношения. Вспомни, сколько мы ругались с Мириэль, пока он не появился. – С Мириэль? – цепкий взгляд Феанаро впился в лицо. – Так она тоже там была. – Да, – взгляд Финвэ стал печальным и рассеянным. – Была. Он, конечно, отлично помнил то же, что помнила Индис. Маленькую девочку с двумя серебряными косичками, которая стоит по пояс в черной воде и кричит, и вода кричит тоже. Протяжным, зыбким криком. Это была галлюцинация, еще один выверт фантазии, не больше, они всегда тогда видели то, чего нет, в эту ночь, но все-таки… Все-таки вода кричала.