Простые сложные вопросы

Самые худшие их с отцом ссоры начинались так: «Я, знаешь ли, тоже ее потерял». Это был обманный аргумент, призванный показать, что оппоненты имеют что-то общее; что им есть, в чем понять друг друга, чему посочувствовать. Смотри, я такой же, как ты. Смотри, мне тоже больно. Смотри, у нас общее горе. Обманность же заключалась в том, что относительно предмета разговора оппоненты изначально находились в разном положении. Так охотник мог бы склоняться на умирающим в силках зайцем и сказать: «Ну ты знаешь, мне, вообще-то, тоже было больно». Что Феанор терпеть не мог в спорах – так это операцию когнитивными искажениями вместо сухих аргументов или аргументов эмоциональных, пусть, но хотя бы предельно честных. Поэтому стоило отцу оголить старый свой шрам, ссора входила в этап бесконтрольной эскалации и вскоре кончалась – хлопком двери, тишиной, многонедельным молчанием; по-разному бывало. «Не понимаю, – сказал как-то отец, устало потирая лоб, – почему ты так реагируешь. Ты вроде бы не против, когда я упоминаю Мириэль в разговоре, не против, когда я не скрываю, что она по-прежнему мне дорога, но стоит немного сместить акценты…» Значит, отвечал Феанор, ты не пытаешься понять. В детстве, когда мама еще не вернулась в его жизнь, когда существовала где-то далеко, незнакомая и недоступная, все равно что мертвая, он день за днем мучил отца просьбами. Расскажи. Расскажи о ней. Расскажи что-нибудь еще. Изредка отец вздыхал все-таки: «Ну, что еще? Ты, кажется, эту сказку уже знаешь лучше меня». Но замолкал, думал и находил что-то новое. Твоя мама, Курво, умеет делать восхитительное песочное печенье. Любит пить чай на балконе, и неважно, что там, внизу – парад, автотрасса, конец света. Умеет складывать пальцы так причудливо, что на стене в пятне света появляются самые разные существа – заяц, старушка, дракон, птица. Она очень красивая, настоящая принцесса. Терпеть не может обувь, ей дай волю – босиком бы и по центру города ходила. Отец говорил, и лицо его приобретало особое выражение, которое ни повторялось ни в какой другой момент времени. Тогда Феанор еще не додумался задать вопрос «как ты это допустил», а отец – ввернуть это свое «знаешь ли». – Да, – сказал он, – была. – Знакомая тень печали легла на его лицо и ушла, когда он нашел там, в воспоминаниях, что-то, способное оттенить грусть. – Единственная, кого слушался Эльвэ! Это, мальчики, брат моего дорогого друга Ольвэ. Вы его не видели, он до Валинора так и не добрался. Такой упрямец! Влюбился, понимаете, в девчонку из местных, и так и сказал – буду у нее жить, сами идите в свой Валинор. – Этель рассказывал, – вспомнил Нолофинвэ. – Называет этого Эльвэ «дядюшка в е…»… Хм. В лесах. У него там теперь вроде как огромные владения… – Не у него, – поправил Феанор. Не то чтобы ему было дело, но искажение информации стоило того, чтобы вмешаться, само по себе. – У его жены. Он там на позиции любимой собачки и рекламщика-добровольца. Что? Арафинвэ на него подписан. Мечтает, между прочим, побывать на их горячих источниках. Ваш Эльвэ, кстати, называет себя Тинголом. – Что забыл Арафинвэ на горячих источниках? – искренне удивился отец. – Вкус риска, – равнодушно пожал плечами Феанор. – На источники ему плевать. А вот ядовитые лианы, которые вьются над ними, очень даже привлекательны, когда ты избалованный, не видевший в жизни ничего плохого ребенок. Отец неодобрительно цокнул языком и продолжил: – Мы все там выросли. Не у Эльвэ на источниках, конечно, я имею в виду… Все. Я. Индис и Ингвэ. Ольвэ и Эльвэ. Мириэль. У нас не было никого, кроме друг друга, как и у других детей – все так или иначе находили своих, сбивались в группы, потому как ничего другого не оставалось. Только быть одиночкой, а это для человеческих существ тяжелый и печальный путь. В этом, пожалуй, нам даже повезло – мы, пусть и от безвыходности, выбрали друг друга сами. Он осекся, ощутив зыбкую почву под ногами, торопливо взглянул на них с Ноло. О да, отец. Выбрать семью – это, действительно, роскошь, доступная не всем. – Детям свойственно фантазировать, – отец заговорил снова. – И мы не были исключениями. Наделили чертами живого все, что нас окружало. Выдумывали, что здания по ночам перемещаются, шлепают металлическими сваями по окружным болотам. Что на чердаках живут и скребутся не птицы, а старые вещи детей, которые жили там до нас. И, конечно, что крошечный пруд – это не пожарное сооружение, а, хм, нечто иное. Это были по первости простые страшилки. Собраться вместе под одним одеялом, дрожать, но рассказывать. Только стук зубов и слышен. Мириэль, Курво, была мастерицей страшных историй. Еще даже до… Хм. – Еще до того, – негромко продолжила Индис, – как детские милые фантазии стали подкрепляться веществами. – Вам что-то давали? – пробормотал Нолофинвэ. – Витамины, – Индис холодно улыбнулась. – Таблетки от головной боли. Кислородные коктейли. Полоскания для горла. Но не всем и не всегда. Ироничное преломление прошлого: никогда не знаешь наверняка, было ли то, что ты видел, всего лишь выдумкой и следствием коллективного психоза – или тебе помогли увидеть. – Но… зачем ему? В смысле… Что он там вообще делал? – Практиковался. – Практиковался, – повторил Нолофинвэ, – в чем? – Это сейчас он играется в деятеля искусства. По образованию он химик. Полагаю, – Индис как будто рассуждала о том, что заказать на обед в самолете – лазанью или бифштекс, – в Эндоре его привлекла как богатая флора, так и полная бесконтрольность действий. Надо отдать ему должное, он, по крайней мере, за несколько лет никого не убил. – Что он сделал с мамой? – спросил Феанор. Отец поймал его взгляд – и на мгновение показалось, он захочет выкрутиться. Отмахнуться, выдать половину правды, выдать четверть, отложить разговор. Но нет – помедлил, но ответил спокойно: – Ничего, сынок. – Ничего?! Вы тут только что рассказали, что он травил детей! – Я хочу сказать – ничего другого. – Мириэль была особенной, – Индис поджала губы. – Себе на уме. Ее фантазия превосходила фантазию любого ребенка еще до того, как Мелькор приступил к своим исследованиям. На ней это отразилось, разумеется, сильнее. – Индис, – предостерег отец. – Думаю, довольно о том. – Почему? – вмешался Феанор. – Есть что-то еще, о чем ты не хочешь говорить? Что же? – Спроси у нее, – прежде отца ответила Индис. – Я не тебя спрашивал. – Феанаро! – осадил отец. – Напряженный разговор – не повод для хамства. – Может, хотя бы сейчас обойдешься без того, чтобы меня воспитывать? Ты уходишь от ответа. Что я должен, по словам Индис, спросить у мамы? О, Эру, ладно! Молчи, если хочешь. Это же, действительно, не мое дело. – Спроси про картину, – отец уже разогревался, чтобы или сделать выговор посерьезнее, или объявить разговор завершенным, а вот Индис предпочла не обратить внимание ни на «хамство», ни на то, что Феанор на нее не смотрел вовсе. – Ты должен был ее видеть, она известная. «Там, внутри». Она является в какой-то степени автобиографичной. Финвэ, не нужно сейчас. Отец тяжело покачал головой. Феанор отвернулся и стал разглядывать, как Нолофинвэ скатывает в комок нитку, вытянутую из рукава пижамы. – Мелькор провел с нами меньше двух лет, – пауза висела долго, прежде чем отец продолжил. – Потом Валинор послал в Эндоре своих доверенных, и делам Мелькора пришел конец. Он был осужден и провел в тюрьме почти пятнадцать лет. – А должен был куда больше, – заметила Индис. – Мандос признал его полностью вменяемым. Никаких поблажек ему не полагалось. – Суд Четырнадцати, полагаю, счел его раскаявшимся и заслуживающим второго шанса. – С удовольствием поведаю им, как они ошиблись. – Как я и говорил – нехорошая история. Поэтому, мальчики, надеюсь, вы впредь будете осторожнее с выбором вечеринок. Потому как, честное слово, сегодняшнее содержание репортажей Арьо будет стоить нам недешево. – Почему ты на меня смотришь? – нахмурился Нолофинвэ. – А ты, мой дорогой, все помнишь? – Наверное, – осторожно предположил он. – Ну, в основном… Феанор коротко рассмеялся и встал, отодвигая стул. – Подвинься, выпусти меня. И да, отец прав, Нолофинвэ. В следующий раз осторожнее выбирай, с кем целоваться на глазах младшего братца. Вернувшись в комнату, Феанор спихнул с кровати на пол одежду Нолофинвэ и вытолкал за середину комнаты, на его половину, улегся и достал телефон. Результаты по запросу «там внутри М.Тэриндэ» выпали быстро, и первая же картинка представляла собой довольно качественную фотографию самой работы. Картина представляла собой мешанину из черного, белого и красного. Мазки краски нахлестывались один поверх другого, образуя неровный ночной берег, водную гладь и такое же черное, с брызгами звезд небо. На переднем плане растекался серебристой кляксой силуэт человека, а в нем, повторяя те же контуры, силуэт поменьше – совпадающий по цветам с красно-черным блестящим озером.