Простые сложные вопросы

Как только возле беседки зацвела вишня, мама стала по утрам выносить туда завтрак. Брала большой деревянный поднос, заставляла чашками и тем, что успевала приготовить – чаще всего это были пахучие мягкие вафли или политые шоколадом оладьи, – добавляла молочник, заварочный чайник и несколько ложечек и устраивала все это на улице. Беседка еще казалась спящей, дикий виноград только набух почками, но не выпустил ни одного листа, но вишневое дерево запускало внутрь цветущие ветки и распространяло мягкий сладковатый запах. Мама ставила поднос в центр стола, долго расставляла содержимое, попутно сметая со стола налетевшую за ночь пыль, ошметки первых паутинок и сорванные ветром вишневые листья, и только потом звала их к столу. Мандос перестал уезжать по утрам и присутствовал на этих завтраках исправно, и они походили на семью из сопливого кино. Сцена перед титрами – весна, цветущие деревья, камера медленно наезжает на тарелку с вафлями, исходящую зыбким паром, мать семейства щурится на солнце и улыбается, отец семейства мрачен и миролюбив, что выгодно оттеняет кадр, над прудом кружат безмятежные весенние пташки. И, как и в кино, правды в этом не было ничуть. Это был один из ритуалов, поддерживающих течение жизни в этом доме. Феанор научился различать их, складывать один к одному. Ритуалы здесь не обязательно предполагали участие всех. Были и индивидуальные. Мандос упивался своим кофе – это был ритуал, утром и вечером. Мама протирала листочки плюща на лестнице. В десятом часу вечера загорался в гостиной электронный камин, уютно потрескивая. Раз в сколько-то дней мама принимала творческих гостей. Раз в сколько-то дней Мандос оставался на ночное дежурство. Если он готовил, кромсая на доске какой-нибудь стебель сельдерея, мама перебиралась рисовать на кухню, и аромат масляных красок мешался с запахом масла и чеснока, специй и вареных овощей. Феанор сделался таким же участником ритуалов и сам не заметил, как. Это были мелочи, как и все остальное. Мама, к примеру, оставляла ему записки на кухонном столе, и он иногда отвечал ей, используя тот же листок. Мандос время от времени подвозил его от станции, и хотя это зависело исключительно от его графика, повторяющийся характер событий позволял предположить ритуал и здесь. Каждый вечер мама заходила к нему, чтобы пожелать спокойной ночи. Мандос обманул. Она была в порядке не через пару недель, а через три дня. Вышла утром к завтраку, прищурилась на солнце, чихнула и спросила, почему бы им не позавтракать снаружи. Попыталась погладить Феанора по голове, он невольно отдернулся. «Что такое, милый?» – спросила она, а ему нечего было ответить. Знаешь, мама, я вспомнил, как ты принимала кровавые ванны, поэтому мне немного не по себе, не могла бы ты меня не трогать? Просто прекрасно. Мандос отложил планшет и сказал, что идея перебраться в беседку прекрасная, и спросил, не стоит ли сначала там подмести, поскольку пол наверняка весь в прошлогодних листьях. Утро казалось ненастоящим. Будто наспех срисованным откуда-то простым карандашом и кое-как раскрашенным. Но за ним последовало другое, и другое, и другое, и в один из дней мама спросила: – Феанаро, почему ты не отвечаешь Финвэ? Он волнуется. – Забыл, – соврал Феанор. – Отвечу потом. Но не ответил. Индис не писала. Арафинвэ писал много и явно не удовлетворялся короткими отписками, и впору было пожалеть, что Индис вообще купила ему новый телефон взамен разбитого. Нолофинвэ написал один раз и явно по просьбе отца. Видеть отца не хотелось. И одновременно хотелось нестерпимо. Но стоило начать представлять эту встречу, как дыхание сбивалось. Что ему вообще сказать? Может, это он должен начать говорить? О том, например, что кое-чего не договорил? Он, который возносил честность и искренность, считал семейные узы чуть ли не сакральной вещью и прочел миллиард нотаций на эту тему? Как-то раз мама спросила, почему он не ездит в школу. – Я попросил директора, – сказал он, – и теперь учусь по заочной форме. – Феанаро, мой хороший, – она выглядела совершенно нормальной, как всегда, и прикосновение к щеке уже не вызывало желания немедленно искупаться в антисептике, отойти, сбежать, снять с себя кожу, – я не стану тебя заставлять, ты ведь знаешь, но если ты захочешь чем-то поделиться… – Я знаю, – но не прервать ее было невозможно, потому что продолжение разговора грозило невыносимостью. – Я знаю, мама. Не переживай за меня. Мандос ничем не показывал, что их разговор на прохладной, гулкой кухне вообще имел место, но изредка Феанор ловил на себе его взгляд. Почему ты вообще ее любишь, хотелось спросить, но такие вопросы простительны разве что Арьо в его семь. Почему ты вообще ее полюбил, что вас объединяет, почему ты будто та самая единственная клятая нить, которая ее вообще удерживает в этом мире? Пастушья собака с чемоданчиком лекарств и тяжелым взглядом. Зачем она тебе? Но с них обоих, пожалуй, достаточно было откровенности. День города приближался стремительно и неумолимо, и накануне отец прислал очередное сообщение. Первое, надо признать, после перерыва, что означало, Нолофинвэ все-таки донес до него нечто важное. «Давай мириться, сынок». Короткое, дурацкое. Феанор погасил экран. Подумал – и отключил телефон вовсе. Он собирался пойти на этот проклятый День города, но сам не понимал, зачем. Проигнорировать праздник было возможно физически, не невозможно в каком-то ином смысле, и это до крайности раздражало.