Простые сложные вопросы

Из дома Нолофинвэ уходил, мечтая о той минуте, когда этот день, наконец, закончится; хлопнул дверью, не специально, но оглушительно, проклял не работающий лифт, вспомнил о том, что телефон не заряжен, уже в машине. За четверть часа пути удалось набрать от подключенного к прикуривателю устройства пятнадцать процентов, и этого было катастрофически мало. Выходя на центральную улицу под ослепительно-желтое солнце, Нолофинвэ предполагал, что ужаснее этого дня не было и не будет, и готовится к концу света, тысячам недовольных горожан и изгнанию из семьи. Но спустя час – ладно, надо признать, крайне суматошный и безумный час, стоящий десяти, за который пришлось обежать семь точек проката, созвониться с арендодателями велосипедов, вызвать эвакуатор для заглохшей посреди улицы машины, которая вообще неизвестно как проехала за перекрытия, – спустя час, отпивая умопомрачительно кислый сок из картонного пакетика и ощущая, как солнце высушивает выступивший на лбу пот, он ощутил нечто странное и не похожее на ожидание конца. В этом что-то есть. – Что за блаженное лицо? Анайрэ потягивала сок рядом. Она его, вообще-то, принесла, хотя он ее и не ждал, а она пришла, в джинсовом сарафане на черную футболку, без привычных кос, с тонким металлическим ободком, сама на себя не похожая. – Да просто, – рассказывать почему-то было стыдно. – Я все думал, почему отец в этом находит столько удовольствия. А теперь вроде как смотрю на это все… И как-то, хм… – Да, – Анайрэ оглядела скептичным взглядом улицу, вымытую до блеска, сияющую. Над дверями разноцветных низеньких зданий покачивались цветы в одинаковых аккуратных кашпо, развевались на ветру привязанные к веткам ленточки, суетились вокруг деревянных торговых лоточков продавцы, выставляя на прилавки сладости и бумажные вертушки. И через каждые пятьдесят шагов топорщились таблички, запрещающие прогулки с собаками. – Действительно, впечатляющее зрелище. Но я лично нами горжусь. Надеюсь, ни один чихуахуа не пострадает сегодня. Будешь бургер? И она вытащила из рюкзака два бутерброда в бумажных обертках. – Это я должен угощать тебя, Анайрэ. – Найди себе другую девчонку, чтобы размещать в ваших отношениях омерзительно устаревшие стереотипы. – Да буду я бургер, буду. В конце концов, через полчаса шанс спокойно перекусить исчезнет и не появится до ночи. – Пойдешь со мной на банкет? – На тот, что анонсирован в прессе как «элитный банкет по личному приглашению мэра»? Мы с твоим отцом еще не настолько близки. – Да не элитный он, – вздохнул Ноло. От того, что он вообще осмелился спросить, голова слегка кружилась. А может, от трех часов сна. Или от свежего воздуха. – Он для тех, кто чем-то отличился за год. В хорошем смысле. – Ну а я тут при чем? – Хочу, чтобы там был хоть один нормальный человек. – Ого. Ловко ты вычеркнул остальных. А твоя семья? Отец, братья, мать? Ноло скомкал обертку из-под бургера и швырнул в мусорку. Стало неловко. – Ладно. Не хочешь – не приходи. Я пойду, до открытия полчаса. Ты… Захочешь взять велосипед – оставь отзыв на официальном портале, город будет благодарен. Открытие Дня города должно было состояться в десять часов на центральной площади. Там готовилось забиться сердце праздника и пустить по артериям города концентрированное веселье. Оттуда начинался вело-маршрут, там, на стыке двух улиц, размещалась концертная площадка, неподалеку начинались аллеи, ведущие к парку. Праздничная программа обхватывала все районы города и должна была завершиться в двадцать два ноль-ноль грандиозным салютом. Пешком до площади было пятнадцать минут, и Ноло не сомневался, что там уже все охвачено суетой. И не ошибся: стоило свернуть к площади, как наперерез ему метнулся взмыленный парнишка немногим его старше. – Нолофинвэ! – Сам Ноло его не знал, но обращению по имени не удивился. – Нолофинвэ, помогите, прошу, надо занять гостей, а я не могу, мне надо в типографию за флажками, совсем про них забыли, это катастрофа, блин, конченая катастрофа, а эти пришли раньше, и… – Какие гости? – Бабулечки, – выдохнул парнишка, поправляя очки и пропуская пятерню через взмыленную челку, – то есть, ветеранши этого, как его, труда, пятьдесят лет трудового стажа, вот эти… Вон они. Их надо в первый ряд, а они садиться не хотят, хотят музыку и пляски, а я им говорю, что нет в программе плясок, а они… – Я понял, – остановил его Ноло, – идите за флажками. «Бабулечки» оказались веселыми и достаточно безобидными. Усадить их Ноло не смог, но смог разузнать, каких плясок они жаждут, и уговорить приглашенных музыкантов наиграть нужную мелодию, а старушек – дать мастер-класс прямо на месте, запустив пораньше первых собравшихся за ограждениями гостей. Это нарушало регламент и повышало вероятность того, что дежурная «Скорая» будет вынуждена оказывать старушкам первую – или последнюю – помощь, но зато у сцены воцарилось контролируемое безумие. Старушки организовали хороводы. Оглядевшись, Ноло наконец заметил маму. Она оттаскивала Арьо от фонтана и говорила по телефону. Ноло она кое-как помахала, но приближаться не спешила. Пока Ноло пытался разглядеть отца, тот нашел его сам – поймал за плечи со спины и чмокнул в макушку. – Как ты, сынок? – Старушка в голубом сарафане сказала, что я «хороший мальчик». – Какая мудрая женщина! Держись. Твоя работа с вело-маршрутом прекрасна. Мы припарковались далеко и успели прокатиться. Не встретили, должен признать, ни одной собаки. Ноло невнятно фыркнул. Через полчаса площадь перед сценой оказалась заполнена целиком – яблоку негде упасть. Качались на ветру шары, крутились вертушки. Сидячих мест было мало, их отдали заслуженным старушкам, пенсионерам и матерям с маленькими детьми, а все остальные расположились вокруг. Ряды сидячих мест заканчивались семью креслами, стоящими чуть особняком. Три из них заняли мама, Арьо и сам Ноло, одно предназначалось для отца, два других заняли леди Мириэль и Намо Мандос. Одно пустовало. Музыка уже громыхнула, площади наполнилась криками и аплодисментами. Отец поднялся на сцену, улыбаясь искренне и тепло. Нолофинвэ оглянулся, чтобы вглядеться в толпу. Бесполезно, конечно, но все-таки… Но все-таки толпа состояла из сотен и сотен людей, почти незнакомых Ноло, и пары десятков знакомых, еще пары десятков знакомых смутно; Феанора не было. Отец, кажется, заметил это тоже, потому что улыбка на секунду дрогнула. Но вот музыка смолкла, микрофон тихо затрещал, и отец заговорил. Он любил этот город. Любил всем сердцем. Арьо стиснул мокрыми пальцами руку Ноло. – Я передумал, – прошептал, – я не буду говорить эту речь, ни за что. – Да брось. Ты отлично читал ее еще утром. – Ты не слушал, ты чашками шумел! Нет, я не пойду. Он вжался в кресло и закусил губу, и глаза у него уже заблестели от готовых пролиться слез. Ноло легонько пихнул его локтем, но Арьо, кажется, даже не заметил. Вместо мятого листка у него на коленях лежала красная планшетка с крупным текстом. – Посмотри, там все очень приветливые. Особенно старушки. Вон та, в очках, так подмигивает отцу, будто у нее нервный тик. Наверняка ты покоришь ее сердце. Придется еще отбиваться, чтобы не пыталась потрепать тебя за щечку. Арьо всхлипнул. Ясно, подумал Ноло. Не работает. Отец уже назвал имя Арьо, уже залилась хлопками толпа. – Хочешь, – наклонился к нему Ноло, чтобы никто другой не услышал, – я поднимусь с тобой?