Простые сложные вопросы

Старые дома лифтами не оснащали. Добраться до металлической темно-коричневой двери на четвертом этаже можно было только пешком, и ступени все мелькали и мелькали под ногами. Пролет, пролет, пролет. Как во снах, где ты, бесконечно долго поднимаясь по лестнице, никак не можешь достигнуть нужного этажа. Или, достигнув, обнаруживаешь, что дверь не та. Зеленая вместо черной. Черная вместо зеленой. Дверной звонок не круглый, а квадратный. И живут там незнакомцы. Еще ступени, еще. Одинаковые жестяные пепельницы, кое-как примотанные проволокой к перилам. Ошметки пепла. Еловые иголки – серьезно, в мае? Удивительно. Феанор поднимался и поднимался, и пока часть него трезво помнила, что следует сделать – позвонить, улыбнуться, «здравствуйте, прошу прощения за беспокойство», – вторая пребывала где-то между двумя ударами отцовского сердца. Застрять между ударами часов. Между вчера и сегодня. Научная фантастика называла такое вариантом временного парадокса, наука – куда более сложными словами, хотя ни один ученый не мог воссоздать подобное в лабораторных условиях. Время, в конце концов, субъективно. В двенадцать ему начали нравиться эти истории – про парадоксы времени. Не все подряд, только качественные, где авторы или сценаристы давали себе труд разобраться в вопросе и вписать в тайминг хотя бы частичную аргументацию; в двенадцать у него были не такие уж высокие запросы, ему хватало немного. Истории, где ничего не объяснялось, не стоили внимания, а вот тщательно проработанный «эффект бабочки», рассмотрение времени не как самостоятельного феномена, но и совмещенного с феноменом реальности… Это был самый сложный год. Год-когда-они-ругались-по-двадцать-раз-на-дню. Когда он нарушал все правила по очереди, просто интереса ради, гадая, на каком отец не выдержит. Когда, достигнув в очередной раз цели, заталкивал слезы подальше, чтобы никому не показать даже случайно, и находил отдушину в тоннах и тоннах знания. Научного, художественного, поданного буквами, видеорядом, часами занудных лекций. Любая новая информация ложилась на ноющую душу порцией местного анестетика и создавала ощущение не физической, но иной сытости. Люди ничего, в сущности, не знали о времени. Но катастрофически, до смерти от него зависели. Ступени, наконец, кончились, но прежде, чем Феанор вдавил кнопку звонка, в кармане завибрировал телефон. Помедлив, он сунул руку в карман. – Кто там? – подал голос Нолофинвэ. Воспитанность не позволяла ему просто заглянуть в экран. – Индис. – Дай я отвечу, если ты не собираешься. – Нет. – Да послушай! – Нет, – повторил Феанор резче. – Или ты способен не разболтать ей, где мы? – Она может знать про отца. – Напишет смс. – Он нажал кнопку, и за дверью зазвучала хриплая трель, отдаленно – очень отдаленно – напоминающая птичью. – Каково будет тебе, – прошептал Нолофинвэ за мгновение до того, как щелкнул замок, – если мама звонила, чтобы дать нам попрощаться с отцом, а ты просто не взял трубку? Ответить он не успел – ни словом, ни ударом, и взметнувшуюся ярость пришлось взять за горло. – Ой. – Из-за двери выглянул мальчишка, по виду – не старше Арьо. Дурацкая пижама с динозаврами, теплые мохнатые тапки. – А мама сказала никому не открывать. Изнутри тянуло до костей пробирающим ароматом дома. Феанор помнил это с прошлого визита. Жгучая смесь запахов: глаженое белье, горячий бульон, выпечка, апельсиновые корки, несвежие, оттого особенно пряные цветы. Он запомнил, потому как ожидал другого: Майрон о своем доме отзывался прохладно, признавался, что предпочитает бывать там пореже, но ценит возможность иногда, в исключительных случаях, иметь доступ к скудной, но уединенной лаборатории. «Лабораторией» он называл собственную комнату, избавленную от мебели, за исключением кровати, и заставленную до потолка разномастным оборудованием, тщательно подписанными реактивами и грязными чашками с присохшими ко дну остатками кофейной гущи. – Правильно сказала мама, – кивнул Феанор. – Никому не открывай, если ты один. Но ты ведь меня помнишь? – Да, – мальчишка помялся еще, но открыл дверь шире, – ты Феанор, друг Майрона. А это не знаю кто! Проклятье, Нолофинвэ. Просил же не показываться! – Мой брат. Сам Феанор имени мальчишки не помнил. Их там водилась целое множество. Майрон утверждал, что сам не всех помнит наизусть, и кривил губы так знакомо, что Феанор предпочитал не спрашивать. Во-первых, его не интересовало, во-вторых, он успел понять про Майрона достаточно, чтобы уловить некоторое сходство их семейных историй. Иногда взрослые просто любят заводить новых детей. – Майрон дома? – Не-е, – ребенок для надежности помотал головой. – Они все ушли. И папа, и мама, а Майрон пришел, накричал и ушел, и рюкзак забрал. – Давно? – Да не-е, – голос у него был до отвратительного тонкий, – не очень. Я ему говорил, что там мама суп ему оставила на плите, а он говорит – «отвали». – Знаешь, куда он пошел? – Я спросил, а он сказал – «куда надо». – Ясно, – отрывисто сказал Феанор и уже собрался развернуться, как ребенок продолжил: – Только он скоро вернется. Он телефон на кухне забыл. Я ему сказал, а он мне – «иди спать, достал». Ну я и не стал больше повторять, ну его. Внизу глухо стукнулась дверь. По лестнице кто-то поднимался, торопливо и громко. Феанор стремительно опустился на корточки перед мальчишкой. – Послушай. У нас для него сюрприз. Не говори ему, что мы тут были. – Какой сюрприз? – ребенок и не подумал понизить голос. Шаги стали медленнее, замерли. Бездна. Феанор прижал палец к губам. Универсальный жест, все дети должны его распознавать, в конце-то концов. – Тайная вечеринка, – соврал первое, что пришло в голову. Шаги возобновились. – Мы его на улице перехватим потом, так интереснее. Ладно? Умный ребенок сказал бы, что ни разу не ладно. Арафинвэ, например. Спросил бы, какая разница, на улице позвать на какую-то там вечеринку или вот так, лично, если они уже пришли к квартире. Или просто посмеялся бы над нелепыми аргументами и сказал: «Ну да, так и поверил». Но это дитя оказалось не умным. Радостно кивнув, мальчишка захлопнул дверь. Феанор с Нолофинвэ, не сговариваясь, бесшумно поднялись пролетом выше – туда, где лестница заканчивалась железной решеткой, перекрывающей доступ к чердаку. Майрон появился спустя несколько секунд. Взмыленный, в черной водолазке под горло, с накинутым на одно плечо простым спортивным рюкзаком. Взлетел по ступеням, лихорадочно нашаривая в кармане ключ, обнаружил не запертую дверь. – Придушу, – пообещал тихо. Толкнул дверь, захлопнул за собой, так что продолжение вышло приглушенным: – Я тебе что сказал? Чтобы ты дверь закрыл. Идиот малолетний. Нолофинвэ ковырял ногтем решетку и не сводил взгляда с кармана, в котором покоился телефон Феанора. В квартире Майрон пробыл недолго. Дверь снова хлопнула, проскрежетал ключ в замке. Когда шаги стали тише, затерялись где-то между третьим и вторым этажом, Феанор двинулся следом. Время по-прежнему стояло. До второго удара сердца было далеко, хотя звонок Индис чуть было не разрушил хрупкое безвременье. Чтобы не дать ей второго шанса, телефон Феанор выключил, не глядя нашарив нужную кнопку на корпусе. Это была ошибка – Майрон, завернув за угол дома, нырнул в такси. – Вон еще одно, – подсказал Нолофинвэ. Вторая машина стояла под знаком «остановка запрещена». Водитель курил, усевшись на капот, небритый и расслабленный, и выглядел представителем маргинальных слоев. Прежде, чем Феанор успел что-то сделать, Нолофинвэ оказался рядом с машиной и обменялся с водителем парой слов, после чего распахнул заднюю дверь. – Двадцать тысяч, – произнес, когда машина тронулась с места, а повеселевший водитель выкрутил погромче радио. – У меня нет телефона, переведи ты. – Мой выключен. – Так включи. Водитель протянул назад клочок бумажки с неровно выведенным номером. Ну, прекрасно. Включенный телефон показал еще три пропущенных от Индис и пять непрочитанных. – Покажи, – потребовал Нолофинвэ, на этот раз бесцеремонно кося глазами в экран. Да тьма с тобой, Нолофинвэ. Деньги улетели на счет водителя, удачно сорвавшего куш, и Феанор открыл чат с Индис. Время дрогнуло. «Возьми трубку, Феанаро». «Где ты?» «Финвэ в реанимации. Состояние тяжелое, но стабильное». «Позвони мне, пожалуйста. Я за вас переживаю». «Можешь рассчитывать на мою помощь». Второй удар сердца случился, прозвучал неслышно и оглушительно. Стабильное. Стабильное, слава – хотел подумать «Эру», но исправился: врачам. Врачам, быстро приехавшей Скорой, упрямству отца. Нолофинвэ рядом шумно выдохнул и почти выхватил телефон, но опомнился, отпустил. – Можно? Пожалуйста. Феанор молча кинул телефон ему на колени. – Никаких деталей. Нолофинвэ только кивнул. О чем он говорил с Индис, было почти не слышно. Иногда сквозь водительское радио проникали взволнованные высокие ноты. Нолофинвэ, напротив, телефон держал у самого уха и говорил негромко и глухо. – Не могу, – расслышал Феанор, – прости, пожалуйста. Все хорошо. Мы справимся. Мама… Нет. Извини. Пока. Я позвоню, когда… Будет можно. Нет. Не обвиняй его. Я позвоню. – Что, – ухмыльнулся Феанор, возвращая телефон, – Индис считает, я тебя похитил? – Нет. – Ну да. – Думай что хочешь. – Парни, – оглянулся водитель, – если не секрет, кто там, в машине? За кем мы тут виляем по прекрасным ночным улочкам? – За те деньги, что ты получил, – сказал Феанор, – ты мог бы не задавать вопросов. – Он тормозит, – заметил Нолофинвэ. – Нам лучше встать подальше. – За деньги, что я получил, – фыркнул водитель, – могу вас хоть на том свете высадить, максимально подальше. Хорошего вечерочка. Кстати, парень, красивый халатик. Нолофинвэ захлопнул дверь чуть громче, чем было нужно. – Что дальше? Ты, если я правильно понял, надеешься, он приведет нас к Мелькору. – Приведет. – И? Что ты собираешься делать? Ждать, пока этот псих распылит еще одну порцию дури? – Нет. Повторять подвиги Арафинвэ. Братец раздраженно выдохнул, не посчитав нужным попытаться включить мозги. Феанор, не сводя взгляд со спины Майрона, быстро шагающего к шлагбауму, перекрывающему проход к внушительной высотке, пояснил: – Снимать, Нолофинвэ. Собираюсь снимать. В крайнем случае – записывать на диктофон.