Простые сложные вопросы

– Я ничего не понимаю, – признался он, когда лифт, тихо жужжа, спускал их на первый этаж. Это свидетельствовало, должно быть, о крайней степени паршивости ситуации. В другое время он не позволил бы себе подобную формулировку и вообще, и особенно – при свидетелях. Но все уже встало с ног на голову, перевернулось несколько раз и находилось в таком беспорядке, что слова – невозможно – перестали иметь значение. Он ничего не понимал. Констатация факта. Не вполне соответствует положению дел, но очень, очень близко. Мама ласково коснулась его щеки. – Милый, не подумай, что я издеваюсь, но так, между нами… Это называется «взрослеть». Раздражающая невозможность разобраться с первого раза, нервное истощение от необходимости учитывать тысячу нюансов, прежде чем рискнуть сделать вывод. Мне тоже не нравится. Подожди. Мы обо всем поговорим. Попозже. Снизу уже выли сирены полиции. Стоило им выйти из подъезда – Нолофинвэ по-прежнему кутался в плед, завоеванный в плену, – как перед полицейскими машинами затормозила другая – черная. Первым вышел Манвэ, за ним – Намо. Манвэ, коротко переговорив с полицейскими, отправился в их сопровождении внутрь, не удостоив никого взглядом. Намо подошел к Мириэль и, сняв теплый плащ, накинул его ей на плечи. – Не делай так больше, Мириэль. – Больше и не понадобится, – устало улыбнулась она. Намо неодобрительно покачал головой. – Феанаро, Нолофинвэ. Как вы? – Эру – инстинктивная сила, функциональность которой лучше всего находит отражение в организации жизни муравьев, – изрек Нолофинвэ. – Кроме того, я украл одеяло. – Очень плохо, – заключил Намо, но Феанор достаточно поднаторел в том, чтобы разгадывать миллион вариаций каменных лиц. Намо Мандос сдержанно иронизировал. – Идемте. В машину. Индис вас ждет. Мириэль, если ты не против, тебя тоже. Мне сегодня нужно остаться в городе. Уже в теплом, пахнущем дорогой кожей салоне Ноло спросил: – Леди Мириэль. Это вы вызвали полицию? – Нет, милый. Я ведь даже не была уверена до конца, что Мэл сегодня решит обосноваться именно здесь. Он крайне запасливая персона. В каждом лесу по норе. У меня мог быть довольно напряженный вечер, но повезло с первого раза. У меня исключительная интуиция. – Тогда кто? – Майрон, – ответил Намо, включая дворники: по стеклу застучал, все усиливаясь, дождь. – Это хорошо. Аулэ будет рад. Феанор прикрыл глаза и прислонился лбом к стеклу. Всё. Хватит. Хотя бы на четверть часа – хватит. Намо вел мягко, как всегда. Шелест колес убаюкивал. Это был не сон, даже не дрема, какая накатывает иногда в дороге. Что-то другое. Как будто просто невозможно оставаться в сознании, но и отключиться невозможно, только болтаться где-то между. Дождь набрал силу, хлестал по стеклам. Тихо скрипели дворники. Мама дотронулась до его руки, и Феанор не стал сопротивляться. Переплел с ней пальцы и ощущал теперь ненавязчивую, успокаивающую ласку, когда она подушечкой большого пальца гладила его по тыльной стороне ладони. Под веками гуляли цветные пятна. Вспыхивали, гасли. Разрастались в полноценные картины, и из центра предыдущей вырастала новая, и снова, и снова. Он видел заваленный реактивами стол и лицо Майрона под отсветом старой лампы, попахивающей пластиком. Лампа разгоралась ярче и становилась центральным залпом салюта, и брызги света перетекали в искры, пляшущие над бокалом Нерданель. Ступени мэрии, огни Скорой, листок с правильными расчетами, который они с Майроном прикололи на стену, чтобы не искать, макушка Арьо, уткнувшегося ему в живот, крепкие объятия, рукопожатие отца, крепкое и – почему-то – разбивающее сердце. Нитка с бисером в ловких руках Нерданель, набросок силуэтов двух деревьев, простой, карандашный. Все, что наполняло последние три дня, вспыхивало и растворялось. – Нарьо, – тихо позвала мама. – Мы приехали, мой хороший. Как будто и не было ничего удивительного в том, что они все вместе поднимаются в квартиру. Он, Нолофинвэ, мама. Намо проводил их до подъезда и вернулся в машину. Индис вышла им навстречу раньше, чем открылись двери лифта. – Хвала Эру! – Она заключила в объятия Нолофинвэ, затем – самого Феанора, но, отстранившись, побледнела, разглядев на нем кровь. Феанор отступил, надеясь уйти от ее взгляда, но Индис неожиданно твердо возразила: – Нет. Все в порядке. Идемте. Мириэль, – ей Индис просто протянула руку, и в дом они вошли, крепко держась друг за друга. Дома ждала суета – неприятная, но привычная. Индис предупредила, что Арафинвэ уснул, но проснуться может в любой момент, и шепотом сообщила, что на кухне ждет чай, если кто-то хочет. Нолофинвэ уступил Феанору душ, и спорить было не о чем: это не Ноло ходил, перемазанный кровью. Горячая вода подействовала так же, как машина Намо, и Феанор, даже понимая, что ванная нужна не ему одному, провел внутри времени куда больше нужного и с трудом заставил себя выключить воду. Запоздало содрал с головы обмякшие ленточки, скомкал. Обнаружил на полке с полотенцами аккуратно сложенный комплект домашней одежды. Это означало, что Индис копалась в его вещах, но мысль не задела. Не коснулась вообще никак. Он молча оделся и, наскоро вытерев голову, вышел в коридор. – …перебивает, сказал, рецепторы. Мы, конечно, были в ужасе. Никогда прежде персонал в ресторане не запрещал мне пить мною же заказанные напитки. Отдайте, сказала, мне мой кофе, куда вы его отодвигаете, а он говорит: «Одумайтесь!» Мама щебетала, будто читала с листа. Индис нарезала сыр и, кажется, увлеклась: на доске уже не хватало места. – Феанаро, – спохватилась она. – Будешь чай? – Где Ноло? – вопрос сорвался с языка раньше, чем он успел задуматься. – Пошел спать, – если Индис и удивилась, то ничем себя не выдала. – Сказал, с него хватит. – Ты… Знаешь еще что-то про отца? – Нового ничего. Все не очень хорошо, но устойчиво. Поспи. За ночь ничего не случится. – Этого ты не можешь знать, – устало возразил он. – Я не буду чай. Мама… Ты в порядке? – Больше, чем когда-либо, – улыбнулась мама. – Индис, мне кажется, сыра достаточно. Нолофинвэ не спал. Лежал в темноте, уставившись в потолок, и повернул голову на звук открывшейся двери. Феанор не стал зря щелкать выключателем. Добрел до кровати, скинул в ноги покрывало и лег, ощущая, что, стоит ему сейчас закрыть глаза, карусель образов запляшет снова. Но держать глаза открытыми с каждой секундой становилось сложнее. – Феанор, – позвал вдруг Ноло. – М? – Что будет, если взять под корень число двести пятьдесят шесть? Хорошо, что свет не горел. Улыбка, изогнувшая губы почти против воли, осталась секретом. Еще одним симптомом этого безумного дня. – Спокойной ночи, Нолофинвэ.