Простые сложные вопросы

Нелепо было надеяться, что его оставят одного. Дверь тихо открылась и закрылась. Он не оглянулся – просматривал корешки книг, утрамбованных в шкаф, и не собирался, на самом деле, брать ни одну, действие носило нелепо-маскировочный характер, отвратительно, – но ощутил, что в комнате что-то изменилось. – Забыла постучать, – подсказал Феанор. – Кто идет на войну, тот не стучится. – Это вторжение, а не война. – Я бы сказала – закономерная реакция на провокацию. – Поменьше общайся с Мандосом. Это его словарь. – Ты не собираешься читать книгу, Нарьо. – Не называй меня так. Верно. Ничего он не собирается читать. Она называла его Нарьо давно – совсем давно. В том отрезке времени, который он не помнил до недавнего времени совсем. Пыталась и позже, после своего несвоевременного возвращения, в самые трогательные моменты, но быстро прекратила. – Как скажешь. Прости. – Прощаю. Мне сейчас полагается что – излить душу, оценив оказанное внимание? – Не знаю, что тебе полагается. Но предлагаю ударить напрямую, а не кусаться. Она подошла, наклонила голову, разглядывая книги. Указала на одну. – «Искусство войны». Как своевременно. Почитаем вместе? Юмора она тоже нахваталась от Намо. Их следовало бы развести по разным концам мира. И посадить каждого на цепь. Потому что стоит им сблизиться, как эту нездоровую диффузию не остановить. Она перенимает от него убийственный дзен и поганые шуточки, он начинает видеть красоту и символизм в пятнах бензина, накапавшего под машину. Ударить напрямую. Вот что она предлагает. Ну, если напрямую… Он не хотел начинать. Не хотел, чтобы она приходила, не хотел ничего; он знал, как это будет, если они начнут сейчас говорить. Он спросит, она попытается объяснить, но через десяток уточняющих вопросов сдастся, заплачет, и он скажет: все, довольно. И никогда больше к этому не вернется. Ноль смысла. – Знаешь, я ведь даже понимаю, почему врал отец. Он, можно сказать, провел оптимизацию информации. Выкинул лишнее, чтобы коробка получше закрывалась. Но все так ловко подхватили его версию, что невольно задаешься вопросом: он что, вам угрожает? Шантажирует вас? Почему вранье подхватили все? Но ладно, это общие вопросы. Контекст. Давай о тебе. Почему ты стерла из истории год своей жизнь рядом с нами? – Потому что помню из этого года отдельные недели. Тебе кажется, это был важный год, но на деле его все равно что не было. – Удобно постоянно апеллировать к своей болезни? – Неприятно. Вспоминать дни, когда у меня не было сил даже поднять на руки своего двухлетнего ребенка – еще хуже. – Поэтому легче сделать вид, что его не было. – Я знала и знаю, что это было. Мне жаль, что это было так, как было. – Ты по карточкам читаешь ответы? – Нет. Ты убедишься, если все-таки будешь на меня смотреть. Не хочу я на тебя смотреть, мама. К рукам сползла знакомая дрожь, затрясла пальцы. Просто прекрасно. «Искусство войны». «Всемирная энциклопедия. Том I». «Динозавры: всё-всё-всё». Последнюю книжку стискивали с двух сторон энциклопедические тома два и три. Динозавров обожал в детстве Нолофинвэ. Довел книжку до полного уродства, содрал многократными прикосновениями неугомонных пальчиков всю краску с чешуйчатых морд на картинках. – Ладно, – голос не подводил, и спасибо. Феанор тряхнул головой, отворачиваясь. И от шкафа, и от матери. – Хватит на сегодня мусолить древность. – Ты будто боишься со мной ругаться, Феанаро. – Да, – отрывисто бросил он, – это бывает, если твоя мать – суицидница. Мне откуда знать, когда у тебя снова нервы сдадут? Это ты хотела услышать? – Вот видишь, – сказала мама. – Тот год не принес тебе ничего, кроме страха. Прости меня, Феанаро. Никто не должен становиться свидетелем того, как его мать с чем-то не справляется настолько фатально. – И что мне сделать с твоими извинениями, – ярость схлынула стремительно до того, что голова закружилась, – повесить в рамочку? Повторять, как мантру? Это всё не имеет значения. Как ты сказала? Раздражающая невозможность разобраться с первого раза? Нет, мама, это не взросление. Взросление – это когда понимаешь, что правда ничего не стоит и попытки с этим поспорить ведут только к тому, что тебе нигде не находится места. Потому что сколько бы домов у тебя ни было, они приходят в негодность. Он сел на кровать и понял, что устал. Всерьез, будто между пробуждением и этой минутой не час уместился, а еще одни сутки. Сейчас, подумал отстраненно, мама сделает фирменную паузу Мандоса. Если набралась от него остального, то уж этот прием точно освоила. Но мама ответила почти сразу – прошелестела по полу юбка, тихо скрипнул стул. – Я знаю, – сказала, усаживаясь поодаль, в паре шагов. Можно коснуться, если они оба протянут руки, но одному не дотянуться. Символично, мама. Как всегда. – Мой опыт несколько иного порядка, и ты можешь, конечно, не принять его в расчет. Но я провела три года своей жизни в грёзах, разговаривая с тем, чего нет, и еще несколько лет после этого мне пытались доказать, что это все неправда. Я их ненавидела. Всех сразу. И тех, кто слушал детские истории и думал, это просто детская фантазия. Кто ничего не понял и остался в стороне, пока мой личный кошмар разрастался и вытеснял остальной мир. И тех, кто пытался после поспорить с тем, что кошмар – настоящий. Моим первым домом был дом, где я родилась, и я его не помню. Вторым – интернат, где мы с Финвэ, Индис и остальными выросли, и это был скверный, страшный дом, но знакомый от и до – и меня его лишили сначала физически, а после убедили, что нельзя именовать домом место, где тебя опаивают день за днем. Третьим домом мог бы стать Валинор, но не стал. Потому что я не желала третьего дома. Не хотела найти его в доме Финвэ. Не могла. – К чему ты ведешь? Мне тоже сесть на таблетки и не просыхать от них? Отличное решение. – Первый дом дается нам авансом. Кому-то получше, кому-то похуже. Но все люди вырастают, Феанаро. Взрослого не обмануть. Он видит все изъяны места, где рос, все трещины, всю плесень на стенах, все невыбитые ковры, все грязные чашки. Это не бывает легко. Но позволяет, разглядев все по-настоящему, принять решение, какое место именовать домом. Именовать ли какое-то. – И что, – он мотнул головой, глядя в пол. Пылинки. След от кроссовка. Грифель карандаша. – И что, какое место ты именуешь домом? – Любое, – улыбнулась мама. Он не смотрел на нее, но чувствовал улыбку, мог легко представить. Так же она улыбается, когда вплетает в речь свои любимые сюсюканья. Мой хороший. Милый. Нарьо. – Я решила, что пусть это будет возможность жить рядом с теми, кто важен, и заниматься любимым делом. – Как у тебя все просто. – Не просто, нет. Ты видел, насколько. Хочешь еще один секрет из мира взрослых? – Ну. – Взрослых не существует, мой хороший. Настоящие взрослые – это те, в кого веришь, пока не научился толком говорить. Ну да, хотелось огрызнуться. Ну да, вам очень выгодно подавать все именно так. Никаких взрослых, нигде, а что кто-то берет на себя смелость жить, не скрывая важные вещи, а кто-то нет – так это ерунда, подумаешь. Мама вдруг оказалась рядом, опустилась перед ним на корточки, вызывая желание немедленно что-то предпринять – уничтожить, стереть этот унизительный жест, встать, уйти, рявкнуть, чтобы она не смела; но мама взяла его за руку и посмотрела прямо в глаза. – Ты можешь делать, что угодно, Феанаро, и ты это знаешь. Можешь никогда больше не говорить со мной, можешь не иметь никаких отношений с Финвэ, можешь оттолкнуть братьев раз и навсегда. Самое обидное знаешь что? Никто не сможет тебе помешать. Но и с последствиями ты останешься один на один. А еще ты можешь злиться и обвинять, требовать объяснений и решать, стоят ли они хоть чего-то. А я могу решать, давать ли их тебе. Как поступать с твоей злостью. Решать, винить ли мне себя или просто отвечать тебе честностью. Вот это – быть взрослым. Для тебя, для меня. Для всех. Он отпустила его руку, посидела еще немного и, поднявшись, сделала шаг назад. – Почему ты пыталась с собой покончить? – сквозь стиснутые зубы выдавил он; выбрал из тысячи мыслей одну, последним волевым усилием отшвырнув подальше в темноту бушующую беспомощную ярость и придавив невидимым камнем. – Потому что мозг – самый сложно организованный орган, – тихо сказала мама. – И можно иметь прекрасного человека рядом, который тебя любит, держать на руках прекрасного ребенка, которого любишь сама больше жизни. И все равно не справляться. У меня нет ответа, Феанаро. Мне жаль. Я хотела, чтобы все закончилось и стало наконец ясным и простым. Ты в этом не виноват. Финвэ не виноват. Мне очень жаль, что вам пришлось с этим столкнуться. Тогда я не знала, что делать. Теперь – знаю. – Ты все еще на таблетках, – вышло почти беззвучно. Феанор раздраженно смахнул влагу с век. – Никаких гарантий. – Да, – она кивнула, и сердце разбилось. Лопнуло. Осталась пустота. – Да, мой милый, я знаю. Но звезды сияют независимо друг от друга, и если одна гаснет, вторая остается свидетелем ее света, но никак не участвует. У всего свой срок. – Ты… Могла бы просто повторить, что ты в порядке. – Это был бы не ответ взрослого взрослому. – Да я не хочу ответа взрослого, мама! – сорвался он, но вместо крика вышел ломкий шепот. – Не сейчас, не в этом! Запустил пальцы в волосы, с силой провел от висков к затылку, пытаясь унять что-то, болезненно пульсирующее внутри, но при этом не имеющее отношение ни к какому органу. Это было простое, никак не дифференцируемое «плохо». Нет. «Невыносимо». Теплая ладонь коснулась его щеки, и он лихорадочно вцепился в нее, прижимая теснее. – Я в порядке, Феанаро. Это тоже правда. Просто другая. Пускай у тебя будут обе. Позже они срастутся, и всё станет хорошо.