Братья по-любому. Вернуть всë

      — Вы тут че, все уволились, что ли? — рявкнул на охрану Пчёлкин. Два амбала почесывали репы и пытались оправдаться перед взбешенным боссом, почему прощелкали момент, когда Евгения Константиновна покинула дом Суриковых. Витя наступил на того, кто был сейчас ближе к нему, и зло прищурил глаза в ответ на его нечленораздельные аргументы:       — Если ты думаешь, что из потока твоих междометий можно вычленить хоть какую-то суть, то огорчу тебя!       — Ну, заснули маленько… — вклинился второй.       — Ой ты, господи! Не высыпаемся? Так могу устроить — уснешь навеки!       — Виктор Палыч…       — Хуялыч! — выругался в сердцах Витя, вытаскивая из кармана пиджака мобильник. — О ротации не слышали, не? Хотя с кем я говорю… — он только собрался набрать номер жены, когда Женя вдруг вышла из-за его спины и устало бросила:       — Оставь их в покое… Витя поджал губы, сдерживая тяжелый вздох за зубами:       — Ты где была?       — В город ездила.       — Я же просил тебя… Женька скривила губы:       — О, неприятно, да, когда твои просьбы не выполняют? Понимаю.       — Мой любимый тон… Женя отошла от мужчин, но вместо того, чтобы пойти к дому Суриковых, как можно было подумать, пошла дальше по дороге. Витя отмахнулся от охраны, как от надоедливых мух, и медленно, на пару шагов позади, двинулся следом за женой. Правда, далеко она идти не собиралась — свернула к даче Царёвых. Она здесь не была ровно пять лет. Но все еще отчетливо помнила тот вечер их расставания с Витей. Свою зарождавшуюся истерику и первые трещины в груди, через которые выступали настоящие, не детские обиды. Тогда пацанка Женёк ощутила, как в ней мучительно проснулась обиженная на мужчину девушка. Женя дернула на себя деревянную калитку, и та неожиданно поддалась. Пчёлкин, бросив мрачный взгляд на дачу, шагнул за девушкой следом. Она обогнула дачу, вышла к заднему двору — к крылечку, на котором все те же пять лет назад сидел Пчёлкин, курил в аквалангистскую маску и ловил себя на неотвратимой мысли, что он, оказывается, смертельно влюблен в девушку, с которой в те минуты намеренно разорвал отношения… А через пару минут совершил облаву ОМОН, ранили Сашку, и ему, Пчёле, на своем горбу пришлось тащить его через всю лесополосу к дороге… Женька присела на ступеньку крыльца, взгляд ее зацепился за изрешеченную пулями стену. Она провела холодными пальцами по выбоинам на шероховатой бетонной стене. Как же все это страшно… Витя закурил и, устав терпеть повисшую тишину, начал первым:       — Где гуляла?       — В центре… Потом доехала до своего института… — и, опередив будущий вопрос Пчёлы, сама заговорила о произошедшем: — Вить, меня сегодня нашел человек, я так поняла, что он мент… Сердце Пчёлкина вздрогнуло в груди. Взгляд потерял всю медлительную рассеянность — лихорадочно принялся исследовать Женино лицо, а тревожный звоночек забился в затылке. Он не мог, не имел права бояться, но волнение жены буквально переливалось в него самого. Как чувствовал, что ей не нужно было высовываться из дома Ольгиной бабки!       — Он представился? Корочку показывал? Что говорил?..       — Что говорил, что говорил… говорил метафорами, — фыркнула она, и Витя убедился — это точно был человек Введенского. Тот так же беседовал с ним на похоронах. В их конторе подобная манера общения врожденная, видимо. — Дал понять, что знает про вас все. Про Сашу. Про тебя. Про то, что сейчас... очень тонкая грань. И что тебе необходимо остановиться… Аргументировал смысл нашего разговора тем, что я, возможно, — единственная, к кому ты еще прислушиваешься. Тишина. Витя потер лоб, прикрыл глаза на пару мгновений, пытаясь упорядочить поток навалившихся мыслей.       — Красиво они играют. Знают, куда бить… — выдержал паузу. Губы его сжались и побелели. — Доля правды, конечно, есть. Я тебя слушаю. Может, не всегда… но слушаю. Ну и… что дальше? Назначил тебя моей совестью? Или личным переговорщиком?       — Попросил, я подчеркиваю: попросил, чтобы я поговорила с тобой.       — Слушай, какие они тонкие стали… Прямо психологи! Не допрос, не угроза — «поговорите по душам». А дальше, наверное, предложил «выйти из игры», правильно? Женька тяжело вздохнула, уставилась взглядом в землю.       — Примерно. Либо ты сейчас тормозишь, либо дальше уже не тормозит никто. Витя неспешно прошелся вдоль крыльца и выдал насмешливо:       — Они думают, что если посадят тебя напротив, я тут же побегу сдаваться? Как по учебнику: «противодействие через близких». Женька вскинула взгляд, в голосе ее задрожала усталость:       — Тебя вообще что-нибудь останавливает, Вить? Хоть что-то? Пчёлкин выдал слишком резко:       — Я не торможу посреди шоссе, потому что кто-то с обочины машет руками. Особенно если в руке — корочка.       — Вот! Вот это и есть ты. Ты упрешься, даже когда перед тобой — пропасть. Даже когда уже летишь — все равно орёшь, что на ногах стоишь!.. Витя остановился около ее ног. Посмотрел на жену. Секунду — тишина. А она вдруг сорвалась на смех — нервный, пустой:       — А знаешь, что самое смешное? Я возвращалась сюда и думала: «Может, хоть теперь он одумается». А ты… ты стоишь тут и высмеиваешь их, как будто это всё комедия! Как будто пули — не настоящие, и Сашка не в земле. Пчёла вздохнул, и в его взгляде на нее теперь можно было увидеть сожаление.       — Жень... я не смеюсь. Я просто не собираюсь играть по их правилам.       — Да ты вообще ни по чьим не умеешь. Даже по своим… — она вскочила на ноги, поравнялась с ним глазами. Будто в надежде, если они окажутся на одном уровне, до него быстрее дойдет. — Услышь меня! Если ты не остановишься, они будут разговаривать по-другому!       — Со мной? Пусть, раз так не терпится…       — Со мной! — надавила на него голосом. — Если я не смогу тебя убедить, они встретятся со мной еще раз. Только эта встреча никому не понравится. Пчёлкин нервно усмехнулся, спешно проведя ладонью по лицу.       — Ничего они тебе не сделают. Не успеют. Женька испустила дрожащий выдох сквозь сжатые зубы.       — Ты должен остановиться! Понимаешь ты или нет?! Витя понимал, но другое. Хотелось размозжить череп этого «говоруна» за то, что он посмел на сантиметр приблизиться к его жене и сыпать ей завуалированными угрозами.       — Я тебя услышал. Ложь. До невозможности неприкрытая. Женька в ответ лишь горько и нервно рассмеялась, запрокидывая голову. У нее просто не оставалось никаких сил. Будто не она, не Женя Пчёлкина была на ее месте, а кто-то совсем другой, напуганный, раненный…       — Ты видел Ольгу? Пчёлкин тут же вскинул голову, готовый ответить, но в последний момент сдержался, промолчал. Она продолжила:       — Видел. Ей двадцать два года, а она уже вдова с восьмимесячным ребенком на руках. Ты хочешь такой же участи для меня?.. Молчишь? Витя со вздохом вернулся взглядом к Женькиному лицу. Как же ужасно и болезненно это ощущение, когда ты не можешь пообещать близкому человеку исполнить то, что он просит, и врать ему в этом не можешь. И это ощущение, словно издеваясь, закручивалось внутри сейчас, требуя сказать правду. Какое же это дерьмо! Он ощутил, как стремительно делается душно. Отвернулся, рывком стянул с себя пиджак, бросил его на перила крыльца и сделал несколько шагов дальше от жены, закурив вновь. Затылком он ощущал Женин взгляд, сверлящий его насквозь. А его взгляд гулял по двору Царевской дачи. В памяти одна за другой всплывали картины минувшего. Он перебирал их как старые фотографии и думал, думал...       — Ты помнишь, как мы после нашего выпускного в восемьдесят седьмом поехали ловить раков? — неожиданно вспомнил Витя. Женька вспомнила. Но промолчала — не понимала, к чему это он.       — Мы поехали тогда всей толпой, и пока вы с Косом и Филом разбивали палатки, мы с Саней с бутылкой портвейна пошли этих раков искать. Увлекательное занятие, кстати, я вот только сейчас осознал. А тогда было просто интересно попробовать... На нас были сапоги, перчатки, мы двигались осторожно, заглядывали под укрытия, искали самые темные ямы, куда можно было сунуть руку, и надеялись, что какие-то раки вцепятся в наши пальцы и мы сможем их вытащить… Мы ждали укуса. Таков был наш план. Разница лишь в том, что мы были готовы к этому укусу. Так вот — я не стану совать руку в яму и надеяться, что все обойдется. Не-а. Надежда — не тактика. Окурок полетел на землю, Витя выдохнул сизый дым следом и обернулся. Женя на него больше не смотрела.       — Ну что ты замолчала?.. Парируй, тебя же об этом просили всесильные менты. Из ее груди вырвался только выдох. Или всхлип. Он не понял, только услышал каким он был — дрожащим, полным горечи и боли. Витя хорошо чувствовал её, будто та же самая боль впилась под собственные ребра.       — А что ты еще хочешь услышать?.. Ты ясно дал понять, что тебе плевать на все, что я говорю. Плевать на наше будущее, плевать на то, что меня уже менты находят и угрожают… Как же! У нас же принципы, как у советских солдат — ни шагу назад!       — Я тебе сказал — этот вопрос я решу. К тебе на метр никто больше не приблизится.       — Что, и их грохнуть хочешь? У вас же так проблемы решаются, да? — она и сама до конца не верила в то, что говорит. Все-таки повернула голову в сторону Вити и просверлила его темным взглядом: — Ну объясни мне, почему ты такой?.. Как мне до тебя достучаться?.. — и в этот момент вдруг спросила у самой себя: «А надо ли?». — Господи, живу с тобой как на пороховой бочке — не знаю, когда рванет… Женька достала свои сигареты, чиркнула зажигалкой. Никакого спокойствия сигаретный дым, проникающий в легкие, конечно, пообещать не мог.       — Когда вы отправляли меня в Ленинград, вы хотели тем самым меня обезопасить от Люберецких и прочих тварей. А потом вы приехали с Космосом и что произошло? Вы нашли подобных тварей уже в Питере и решили не останавливаться — находить еще больше. Тебя чуть не убили, помнишь? Я вот помню, каждый раз, когда на твой шрам смотрю — сердце в пятки уходит… Ну казалось бы — вот момент, когда нужно остановиться. Но нет, ты дальше полез. Снова, как всегда… Когда мы поженились, ты обещал, что отойдешь от всех этих дел, лишь бы жить по-настоящему, честно, ради меня… Перед похоронами Саши ты сказал, что пытался… Я поверила. А теперь ты снова все разворачиваешь назад — зачем? Чтобы мстить? Чтобы всё перечеркнуть? Мне что потом делать? Ходить каждый день и бояться — что тебя посадят или пристрелят? Я не хочу. Я не вытяну это, Вить… Тишина. Взгляд. У нее в глазах какая-то слишком огромная пустота. Витя шагнул к ней обратно, прислонился к перилам крыльца и задержался взглядом на напряженном профиле жены. Господи, Женька, если бы ты знала, как хотел он быть честным с тобой и с этой жизнью!       — Я не хочу тебя обманывать и вновь обещать что-то… Но, раз уж ты у нас давно все поняла, хочу, чтобы поняла еще кое-что: Саня был повязан с очень влиятельными людьми в разных сферах. Ты их видела на поминках. И с этими людьми были заключены разные… сделки. С этим нужно разобраться. А те люди, чей гонец с тобой сегодня имел неосторожность беседовать, очень не хотят, чтобы мы это делали. Но если мы их послушаем и отступим, мы потеряем все. И те, кто по другую сторону от федералов, не поймут. И последствия могут быть разными. Вот такая арифметика…       — Значит, лучше сесть?       — Помнишь про раков?.. — в ответ напряженная тишина. — У нас в арсенале нет выхода, идеального для тебя, Жень. Темнело, налетел холодный ветер, шумно заворошил кроны старых деревьев в саду. Женька поежилась, подняла воротник своего пиджака. Пчёла притянул ее к себе, обнял двумя руками, крепко вжимая ее в свою грудь.       — Честно, я не знаю, что будет дальше, малыш… Не знаю, вытерпишь ли ты все это… Она была вся его — по закону и по сути, была очень близко, а Витя ощущал, как разрастается пропасть между ними, как с каждым откровением он теряет ее. Но есть в этом хоть доля Жениной вины? Нет. Вина лишь в том, что она ему когда-то поверила и продолжала любить, хоть он этого, как сам думал, не заслуживал. В голову начало приходить понимание, насколько сильно все изменилось за каких-то пару дней. Буквально сломалось, и перелом обещал срастись неправильно — кость больше никогда не будет ровной. Она исказится и будет чертовски болеть… Пчёлкин для своей жены был страшен тем, что он «свой», любимый, родной — и именно он мог сделать ей больно сильнее всех. Он — тот самый человек, которого сложно обвинить, от которого трудно уйти, которого еще труднее разлюбить, несмотря на то, что рядом с ним мир теперь сужался до опасного островка, дыхание становилось тяжелым, а Женька — всё менее собой. Иногда кажется, что любимых людей можно защитить, не говоря им правду, но это тоже ошибка. Рано или поздно все всплывает. Так и произошло в семье Пчёлкиных. Их семейная лодка, едва перешагнув двухлетие, грозилась разбиться о подводные рифы.       — Знаешь, когда пацаны привезли меня в офис и… допрашивали, я подумал вдруг: «А пусть это уже закончится». И тебе больше не мучиться и…       — Вить!..       — Я испортил тебе жизнь. Пора это признать. — Он вдруг усмехнулся похолодевшим ртом, сделал несколько глубоких затяжек подряд. А сердце от своих последующих слов вот-вот могло остановиться: — Завтра я позвоню Самаре, поедешь обратно с ним на машине. А то мало ли, захочет еще какой-нибудь Черный плащ стать твоим попутчиком в поезде или в самолете… Пока будешь одна подумаешь обо всем, а когда я вернусь, скажешь, что решила. И это прозвучало так… фальшиво спокойно. Будто Пчёлкину сказать это далось так же просто как прикурить, будто он и впрямь так легко мог отпустить то, что ему было дорого больше всего в этом мире сейчас. То, что он сам по итогу и губил, сам того не желая. Хотелось просто закрыть глаза и остановить все это. Но Женька ни черта не могла остановить. Она могла только решить, как жить дальше — вместе или порознь. Ведь он это имел ввиду? К даче Суриковых вернулись молча. Простились быстро, Пчёлкин только крепко и жадно поцеловал Женю на пороге дома, сжал ее плечи и стремительно зашагал к охранникам, даже не оглядываясь. Забрал ключи от машины у бойцов, остро советуя им больше не спать никогда в жизни и закаляться прохладными ночами по стойке «смирно», прыгнул во внедорожник и помчал на выезд из коттеджного поселка. Мимо проносились пригородные станции, вдали мелькнула цепочкой желтых и голубоватых огней электричка... Километрах в двадцати от Москвы на выезде из Химок встретился целый кортеж милицейских автомобилей: легковой «мерседес», «фордовский» микроавтобус и изо всех сил пытающийся поспеть за этими скороходами отечественный «луноход». Пчёлкин стиснул зубы, но не уменьшил скорости, пулей просвистев мимо встречной колонны… Всю оставшуюся ночь Витя был занят только одним — поиском Коноваленко. На утро он уже знал его имя, воинское звание и адрес.

***

      Коноваленко всегда, казалось, двигался никуда не торопясь. Даже сейчас, в начале девятого вечера, к своему дому он не спешил, как все обычные люди, желая поскорее кинуть свои кости на мягкий диван и забыть про тяготы рабочего дня. Лейтенант вышагивал по двору спокойно, плавно, будто бы наслаждаясь своим размеренным шагом. И даже когда из подворотни угрожающе мелькнула чья-то тень, он не выказал удивления и в лице не переменился. Только улыбнулся прохладно уголком губ, когда увидел перед собой Пчёлкина.       — Добрый вечер, Виктор Павлович. Я примерно как-то так и предполагал — вы не заставите себя ждать. Витя поджал губы в злой улыбке.       — Раз так, может, стоило назначать встречу прямо со мной, а не запугивать мою жену? Коноваленко поиграл бровями, будто бы удивляясь подобному высказыванию:       — У вас в корне не верная информация. Это была обычная беседа, никаких угроз в адрес вашей супруги не поступало.       — Да мне по барабану! — процедил Пчелкин. Что поделать — спокойная реакция в свой адрес в подобных ситуациях его только злила. — Есть, что предъявить, предъявляйте мне. Не нужно впутывать в свои игры ее.       — Свою супругу в свои игры как раз, Виктор Павлович, впутали вы сами. И не нужно прикрываться дешевыми принципами. В данном случае мы имели право зайти с тыла и поговорить с Евгенией Константиновной как с разумным человеком. Она нас поняла. Жаль, что вы ее — не очень. Коноваленко медленно обогнул наэлектризованного Пчёлу, двинулся дальше — до ближайшей скамейки. Присел, кивнул, приглашая и своего оппонента занять место рядом с собой. Витя скрипнул зубами, закурил, поравнялся с ним, но присаживаться не стал — возвышаться над лейтенантом, меря его взглядом сверху, было более комфортно. Коноваленко это понял и дал криминальному авторитету шанс ощутить это маленькое превосходство. Пока.       — Раз уж вы решили продолжить дела Белова, придется принимать и наши условия.       — Я не Белов. И подстраиваться под ваши условия я не собираюсь. Коноваленко вздохнул с наигранным сожалением:       — Вы не умеете выбирать друзей, Виктор Павлович. Как и врагов. Именно по этой причине ваша голова полетит очень скоро. О, с какой завидной регулярностью Витя слышал подобное уже несколько лет! Поэтому позволил себе усмехнуться, выдыхая сигаретный дым в июньскую темноту:       — С Белым вы оперировали такими же угрозами? Коноваленко уже знал, что Вите было известно имя того, кто заказал его друга. Но еще он знал наверняка — от мести Каверину бригаду никакие разговоры не остановят. Только раззадорят. Тем же лучше — «Министерство добрейших дел» убьет двух зайцев (и это в прямом смысле) одним махом. Так, по крайней мере, считал сам лейтенант.       — Мы не угрожаем. Мы сразу озвучиваем условия и предупреждаем… — лейтенант поднялся, то ли устав глядеть на Пчёлу снизу вверх, то ли потому, что следующие его слова нужно было озвучить в непосредственной близости. Он понизил голос до громкого шепота, примерно такого, каким сообщают вселенские тайны в боевиках: — В его джип напихали столько взрывчатки, что это может говорить о жуткой, ни с чем не сравнимой ненависти к этому человеку. За деньги, власть или за войну с органами так не взрывают. Витя не знал, но подумал: хотел ли Коноваленко, чтобы бригадиры сместили весь свой фокус на Каверина намеренно, потому что контора точно знала уже то, что известно бригадирам, или же пытался отвести подозрения от своего министерства, будто без намеков, но так или иначе все мысли и доказательства сводились к одной точке — бывший опер.       — Вам карты в руки, Виктор Павлович. Но помните — за каждое ваше движение вы еще отчитаетесь. Поэтому подумайте, что же вам дороже — благополучие жены или чувство выполненного долга перед мертвым другом. И это не угроза, повторюсь. Считайте это дружеским советом напоследок. Коноваленко коротко хлопнул Витю по плечу — нарочито небрежно, словно между делом — и пошел к своему подъезду. Не забыв перед дверьми обернуться:       — И впредь советую не создавать неожиданных встреч с нами. Мы не сможем отказать себе в удовольствии ответного жеста.

***

      Активист, конечно, был прав, когда после беседы с Потёмой вынес вердикт — отступать бригадиры не планируют. Хоть и друзья, и враги, и жена в один голос твердили оставшемуся за главного Пчёлкину — отступи, не пори горячку, не губи сам себя. В их словах, без сомнения, был резон. Причем, последовать этим советам вовсе не означало, что убийство Саши можно оставить безнаказанным. Нет, они должны были лишь переждать, не лезть на рожон и провернуть все так, чтобы Каверина убрали чужими руками. Но кто мог поручиться, что эта выжидательная позиция, приравненная к бездействию, не обернется новой трагедией? Местом встречи всех бригадиров был старый автосервис недалеко от Волоколамского шоссе. Давно неофициальный, без вывесок и хозяев. Там пацаны в начале девяностых соорудили мастерскую, где хранили «левые» тачки и оружие. Активист и Руслан там разместились с самого утра и готовились к вечерней встрече с бригадирами. Пчёлкин прямиком из Дубны приехал первым. А через двадцать минут подтянулись и Фил с Космосом. После похорон друга, после похмелья, теперь это была встреча людей, у которых давно нет сил ни злиться, ни мириться — только работать вместе и стебаться, чтобы не сорваться. Не было ни примирения, ни драмы, ни лишних эмоций…       — Так ну и че?.. — Холмогоров потер подбородок с той нервной поспешностью, что была у него в последнее время. — Через окно, что ли, полезем?       — Конечно, — фыркнул Активист. — Если уж врываться к врагу — то стильно: прихрамывая и с осколком жопе. — Он хлопнул его по плечу и посмотрел на Пчёлкина: — Предлагаю с крыши, во-от… здесь, — и ткнул пальцем на чертеж, который они с Русом конструировали днем. Надо признать, план, предложенный Головиным, произвел впечатление — и Витя, и Фил оценили и его четкую логику, и основательную подготовку. Всё выглядело слаженно, точно, почти образцово — будто речь шла о военной операции. Типичная партизанщина: скрытность, дисциплина, точный расчёт. Но Вите хотелось действовать по-другому — прямо, открыто, чтобы никто не сомневался, кто здесь за кем пришел. Это должен быть вызов. Каверин должен понимать: бригадиры за ценой не постоят. Ни риск, ни последствия их не остановят. Напугать до усрачки — это всего лишь маленький первый шаг.       — Ты, Кирюх, красавчик, не вопрос… Но, по сути, что с крыши, что со двора — разницы ноль. Федералы у нас на хвосте, они в курсе, что мы дернемся в сторону этой суки. Так какой смысл играть в партизан? Пусть эта сволочь видит и четко знает, кто потом за его башкой придет.       — У-у, брат… — Активист медленно откинул голову назад, с прищуром глядя в заледеневшие глаза Пчёлкина. В этом взгляде он сразу узнал то, что когда-то знал сам. Испытывал сам. Это состояние — когда уже все равно, лишь бы дожать. — Отчаянно… Витя медленно оглядел пацанов. Фил, пожевывая губу, кротко кивнул. Космос смотрел на Пчёлу в упор, затем согласился:       — Похер. Танцуем. Для Вити это прозвучало почти как признание со стороны Холмогорова. Казалось бы — наплевать, но внутри все равно кольнуло странное удовлетворение. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Оба прекрасно понимали: доверие между ними — как старая машина. Грохочет, чадит, давно просится на свалку, но все еще ползет вперед. Главное — не садиться за руль пьяным и не включать заднюю. До дома Каверина на Новом Арбате было всего минут двадцать. Два внедорожника вырвались на Волоколамское шоссе, свистя шинами по асфальту и собирая за собой возмущенные сигналы клаксонов позади мчащихся машин. Внутри же — глухая тишина. Все собраны, насторожены, каждый знал: то, что они делают, одновременно и правильно, и безумно. Витя курил, не ощущая вкуса табака и роняя пепел себе на колени. Кривые столбики пепла падали на казённик автомата, рассыпаясь в пыль — тусклую, серую, как московский снег после оттепели. Частички дрожали, ползли по металлу, едва заметно шевелясь в такт вибрациям, что пронизывали джип, несущийся на пределе возможного.       Отмечать успех операции по устранению своего врага Каверин начал еще днем после того, как убедился, что федералы не позволят подобраться к нему и все вокруг более-менее спокойно. Он спровадил из дома жену и стал методично напиваться в компании двух своих знакомцев из конторы, которую открыл еще два года назад. Собутыльники были спокойны, ни грамма подозрения не было в их остекленевших глазах, да и не должно было быть, зато Володя какое-то время чувствовал себя не в своей тарелке. От дружков Белова можно было ждать всего, чего угодно, и было страшновато. Каверин то и дело вытирал о брюки потеющие ладони, прислушивался к каждому шороху и пил, не пьянея. Разговор, в основном, крутился вокруг происходящих в бизнесе событий, а вот его мысли были далеко… К вечеру пьянка в квартире Каверина достигла апогея. Виски, водка и коньяк заглушили страх в его душе. По телевизору крутили старый черно-белый фильм «Седьмая печать», но происходящее на экране мало кого в квартире интересовало — включили исключительно для фона. Тем временем у дома остановились два джипа. Из одного из них вылезли мрачные бригадиры и Активист, из второго — охрана во главе Руслана. Они как раз озабоченно поглядывали по сторонам — затея начальства им категорически не нравилась, но спорить с ними они не решились.       — У него дети есть? — осведомился на всякий случай Пчёлкин. Головин отрицательно качнул головой:       — Нет.       — Которые окна?       — Пятый этаж, слева от подъезда.       — Погнали… Космос вытащил из машины пулемет Калашникова, подал его Вите. Тот установил РПК на капоте джипа, передернул затвор и прильнул к прицелу. Фил и Активист вооружились АК-46… Изрядно захмелевший Каверин уставился в экран телевизора, пьяненько фыркнув, когда пошли кадры, как на пустынном морском берегу героя фильма Антониуса поджидала Смерть, он просил отсрочку, предлагая сыграть в шахматы: пока продолжается партия, у него есть несколько дней на поиски желаемых ответов… И в этот момент разбитые пулями окна с невероятным грохотом обрушились на пол. Каверин мгновенно юркнул под диван, а его собутыльники, пронзительно завизжав, разбежались в разные стороны: один шмыгнул в туалет, второй шустро заполз внутрь камина. С улицы доносился оглушительный треск очереди калашей. Пули, ударяясь в потолок, рикошетили от него в разные стороны, вонзались в пол, в стены, круша все на своем пути. Вдребезги билась посуда, разлетались щепки от мебели и крошки штукатурки… Когда стрельба оборвалась, все находящиеся в квартире еще не смели шевелиться. И завозились только тогда, когда наступила мертвая тишина. Из зева камина выполз ошалевший компаньон и потрясенно пробормотал:       — Еба-а-ть… Это че, Володь, нахуй было?.. Каверин поднялся с пола и, игнорируя летящие в спину вопросы, быстро бросился к окну. Увидел, как от дома стремительно отъезжали два джипа. Обернулся и окинул взглядом разгромленную гостиную.       — Хорошо, что не из базуки… — тихо пробормотал он.

***

      Женя снова проснулась раньше всех. Хотя и сном это состояние назвать было сложно — всего лишь беспокойная дрема, натянутая, как струна. Все внутри было расшатано: подвешенность, в которой зависла семья, тревога за себя и Витю, тяжелый разговор с братом, Космос в их квартире с пистолетом, смерть Саши… Всё это выбило из-под нее опору. Ложась в постель, она каждый раз будто не спала, а отбывала ночь, считая часы до утра. Иногда этот счет убаюкивал, но никогда не глушил до конца ворох тревожных мыслей. Из них и ткались ее сны — странные, беспокойные, как будто подсознание пыталось переварить реальность, но каждый раз захлёбывалось ею. Уже который день жить под одной крышей с Елизаветой Андреевной было тяжело. Та хоть и не выказывала своего недовольства насчет пребывания Пчёлкиной в одних стенах с ней, но Женя, не будь дурой, давно ощутила отношение женщины к себе — такое же предвзятое, как и к Саше, как и ко всем его друзьям. От этого становилось неуютно, неловко, и Женя считала дни до своего отъезда в Питер — все казалось, что смена обстановки изменит реальность. Когда-то, в 89-м, Петербург уже стал для нее островом спасения, и продолжал, наверное, спасать и сейчас. Спустившись на летнюю кухню, Пчёлкина подумала о том, чтобы приготовить завтрак на всех. Хотелось занять руки, отвлечься на простые бытовые дела — и заодно хоть так, по-своему, отблагодарить за приют, оплатить пребывание на даче чем могла. Подошла к холодильнику, включила сперва старенький телевизор, разместившийся сверху, затем достала из холодильника бутылку молока, поставила ее на стол, повернулась за кастрюлькой, снова взяла молоко и замерла как вкопанная, когда услышала утренние новости:       — Минувшей ночью в центре Москвы был зафиксирован обстрел многоквартирного дома. По предварительным данным, неизвестные открыли огонь по окнам одной из квартир около полуночи… На место прибыли сотрудники милиции и следственно-оперативная группа. Пострадавших среди жильцов нет… Ведется опрос очевидцев. Правоохранительные органы проверяют наличие камер у близлежащих домов для установления причастных к происшествию… Женьке же нутро подсказывало, что она знает причастных. Замерла с кастрюлей в руке, не расслышав оклик Оли: «Жень, ты где?.. Доброе утро!» и как она вошла на кухню, а за ней вышла и Елизавета Андреевна. Обе застали эту новость.       — Никак не угомонятся эти паразиты… — заворчала бабушка. — Одного только могила исправила… Эту небрежно брошенную фразу, конечно, услышала Оля. Бедная Оля, несчастная Оля, убитая горем, со свежей раной в груди. Ее и без того шаткое спокойное состояние в одну секунду обратилось прахом, и она зашлась в истерике. Женя, не выдержав, швырнула кастрюлю на стол. Грохот отозвался от стен. Глядя на Сурикову ледяным взглядом, выдохнула, не сдержалась и выругалась:       — Елизавета Андреевна, при всем уважении… вы не имеете права так высказываться о моем друге. Если я, как напоминание о нем, вам костью поперек горла встала — я это переживу. Но быть такой бессердечной к горю собственной внучки?!.. Хоть немного уважения!.. Повидавшую жизнь Елизавету Андреевну ее слова нисколько не смутили. Ни слезы Оли, ни злость Жени, ни грохот посуды — все это лишь морщило ей лоб, как незначительная досада. С каменным спокойствием она подняла упавшую кастрюлю, выпрямилась и, отодвинув Пчёлкину, будто та была пустым местом, принялась сама варить никому не нужную кашу.       — Это ты сейчас смелая, Евгения, — бросила она с нажимом. — А мне рот не затыкай. Не нужно выгораживать своих «героев». Неужели ты и вправду до сих пор не поняла, кто они? — она обернулась, и в ее взгляде застыло что-то ледяное. — Более того — кто твой родной брат? Женя молчала. Слова ударили не в уши — в грудь, в живот, куда-то глубже, туда, где все последнее время и без того болело. Не потому, что она чего-то не понимала. А потому, что понимала слишком хорошо. Она стояла, не двигаясь, сжимая в пальцах край стола, будто от этого зависело ее равновесие. В голове будто щёлкнул выключатель — и стало тихо. Ни каши, ни телевизора, ни шагов. Только пульс в висках. Только горечь под языком. Резкий сигнал клаксона у ворот первой выдернул из оцепенения Ольгу. Она шагнула к окну, откинула занавеску и, увидев «Шевроле», оповестила:       — Там Лев приехал… Женя облегченно выдохнула. Сердце все еще ныло, но появление машины стало спасительным поводом выйти — из кухни, из этой холодной атмосферы, из самого дома, от которого за эти дни она успела устать до отвращения. Хотелось убраться отсюда как можно скорее, вычеркнуть Дубну хотя бы на время. Жаль было только Олю — да и крестника. Женя бы с радостью забрала их с собой, если бы могла. Но с учетом последних событий... Она подошла к Беловой и крепко обняла ее за плечи. Тепло, по-настоящему. В ее взгляде читались и боль, и сочувствие — без слов, без попытки утешить, зная, что утешить все равно нельзя.       — Держись, Олька. Хорошо?.. Оля едва кивнула, резко, судорожно, как будто каждое движение давалось ей с усилием. Женя задержалась на миг — и, не оглядываясь больше, пошла собираться. Вещи с первого дня уже наготове. Когда она вышла к воротам, Самара ждал ее, прислонившись к капоту, и перекидывался незначительными фразами с дежурившей у дома охраной. Завидев Женю, он торопливо затянулся сигаретой, стряхнул пепел, затушил окурок о подошву, затем отбросил его в сторону и открыл пассажирскую дверь.       — Все нормально? — спросил он вполголоса, взгляд коротко скользнул по дому, потом вернулся к ее лицу.       — Нормально, — эхом отозвалась Женька, садясь в машину. Когда Самара занял свое водительское место, добавила: — Увези меня скорее отсюда… Самарин молча кивнул, завел мотор, и «Шевроле» тронулся с места, растворяясь в утреннем мареве дороги. Небо только-только начинало светлеть, но свет в нем был мертвенный, размытый — как будто день передумал наступать. Москва осталась где-то позади, за бетонным кольцом, за пыльными развязками и серыми складскими коробками. Самара гнал аккуратно, но уверенно — мотор мурлыкал на сотне, время от времени обгоняя одинокие фуры.       — Хочешь — поспи, — сказал он тихо, не отрывая взгляда от дороги. — До Питера часов шесть, если без остановок… Расслабься. Все не так плохо. Женя не ответила сразу. Смотрела в окно, где лес отступал вдаль, распадаясь на мрачные силуэты. Машина была теплая, безопасная, но внутри, в душе — все в обратную сторону. Там что-то холодное, щемящее, как лед, стояло непреклонно.       — Не плохо, — повторила она, наконец, глухо, — сам-то веришь?.. Самара многозначительно промолчал. Проехали Клин. Лев прибавил скорость. Женя разжала кулаки, поняла, что весь этот час держала пальцами ремень безопасности, не замечая. Было чувство, будто едет не к спасению, как казалось при пробуждении, а в пропасть. И все это — с Витиных рук. И с ее согласия. Может, она и сама давно предала себя — в тот день, когда поверила, что можно жить с ним нормально. По-настоящему.       — Скажи, Лёв… — нарушила она тишину. — Ты что-нибудь знаешь об обстреле многоэтажки в Москве?       — Какой многоэтажки? Женька тяжело выдохнула, и ноздри ее зло раздулись.       — Ладно, спрошу по-другому… Это были наши?       — Я рекомендую тебе поспать и не забивать голову тем, что к тебе не относится, Жень. Хотелось возмутиться — она имела право. Но не успела. Сначала раздался еле слышный хруст гравия позади. Потом — свист резины. Женя вздрогнула и обернулась. Сзади, на приличном расстоянии, появился черный внедорожник. Без номеров. Без опознавательных знаков. Он будто вырос из-под земли. Самара мгновенно напрягся. Пальцы сжали руль. Спина стала прямой, как струна.       — Пригнись.       — Что?.. Его голос стал холодным и предельно собранным:       — Быстро, Женя! Пригнись. И не дергайся. Она повиновалась, не рассуждая. Отстегнула ремень безопасности и юркнула к бардачку. Внутри заколотилось, как в капкане — сердце, мысли, всё. В тот же миг раздался хлопок. Один. Затем второй. Пули пробили заднее стекло с хрустом и свистом, осколки заднего стекла осыпались на сиденье. Женя вскрикнула, инстинктивно закрыв голову руками.       — Голову не поднимай! Самара вывернул руль, машина метнулась вправо — к обочине, затем снова на трассу. Передав взглядом Жене команду: «не дергайся», из подлокотника вытащил пистолет. Уверенными движениями, отточенными временем, зарядил, открыл окно и бросил взгляд в зеркало. Снова обгон. Противник уже поравнялся — из окна высунулся ствол. Выстрел. Пуля врезалась в водительскую дверь. Лев прищурился, выстрелил несколько раз, одновременно вдавил педаль до пола — их «Шеврале» рванул вперед.       — Твою мать!.. — Женя сидела, прижавшись к сиденью, в глазах — ужас и злость, перемешанные в один сгусток. Самарин выкрутил руль, резко свернув на съезд к заправке, обогнул стоянку и снова выскочил на трассу через боковой проезд. Погоня сбилась. На несколько секунд.       — Держись, сейчас еще немного потрясет, — пробормотал он, выцеливая в зеркале лобовое стекло догоняющего. Очередь из пистолета. Стекло во второй машине лопнуло, и кузов слегка повело. Но из строя не выбило. Они продолжали преследование.       — Нам надо обратно в сторону Клина. Там поворот на старую объездную — легче спрятаться, — Самара говорил спокойно, но в голосе стояла натянутая как струна злость. — Ты цела? Ничего не задело?       — Цела, цела… «Шевроле» свернул резко на старую объездную. За ними отстали. На несколько минут — бесконечных, тягучих, как смола.       — Если нас догонят?.. — еле дыша, только и смогла спросить Женька.       — Тогда я постараюсь, чтобы ты осталась жива... Женя зажмурилась. Она вдруг поняла, что внутри — пусто. Совсем. Как будто страх уже выгорел. А потом, сквозь дыхание и рев мотора, она сказала:       — Спасибо, что не врёшь. Самара чуть повернул голову.       — Держись. Мы почти выбрались. Старое асфальтовое полотно дрожало под колесами. Самара гнал по объездной — вглубь леса, где между пышных деревьев мелькали лучи взошедшего солнца. Сзади — тишина. Погони, кажется, больше нет. Или она просто затаилась.       — Куда мы?.. — Женя говорила глухо, глядя в пробитое пулей отверстие на лобовом стекле, словно в тоннель.       — Есть одно место… Никто туда не сунется, — и быстро глянул на Женьку. — Все будет хорошо. Доверься мне. Как будто у нее был выбор! Через четверть часа они съехали с шоссе в глухой проселок. Грязь хлюпала под колесами, еле протиснулись между соснами. Через полкилометра показалась сторожевая будка. Дальше — деревянный дом, вписанный в ландшафт, как будто его не строили, а вырастили. Самара заглушил двигатель, выскочил из машины. Осмотрел периметр. Вернулся.       — Быстро внутрь. Женя повиновалась, но ноги подрагивали и не хотели слушаться — то ли от страха, то ли от адреналина. Нежилой деревянный дом пах особенно — густо, въедливо и тоскливо. В воздухе стоял тяжелый запах старого дерева — смолистый и гниловатый одновременно. Было в нем что-то земляное, сырое, как у давно забытых подвалов или чердаков. К нему примешивался запах пыли, давно выцветших подушек и одеяла, легкий оттенок старого металла, застоявшегося воздуха. Самара зажег лампу, проверил окна. Все цело. Зашел в соседнюю комнату, вернулся с рацией.       — На всякий случай. Здесь сигнал ловится через ретранслятор. До Москвы дойдёт… — он посмотрел на Женю и вдруг сказал тихо, с тяжелым, искренним ударением: — Ты молодец, Жень. Пчёлкина прикрыла глаза, опустилась на старую солдатскую кровать, застеленную выцветшим пледом, и беззвучно, сжато, по-взрослому заплакала.

***

      Космос и Фил сидели за круглым столом для совещаний, оба замерли в одной и той же позе мучительного ожидания — навалившись на стол, они не сводили глаз с двери. Ждали Пчёлкина. Многое в их бизнесе было завязано лично на Белова, и Вите пришлось изрядно попотеть, чтобы предусмотреть все до мелочей. Схему управления всеми делами Бригады — и черными, и белыми — сегодня они должны были обсудить вместе. Что уж говорить, но ни Валера, ни Холмогоров до звания гуру в управлении такой огромной бизнес-машины никак не дотягивали. За дверью послышались шаги. Бригадиры вытянулись в ожидании, но тут же осели — вошел Активист. Филу надоело сидеть просто так без дела, он развалился в кресле и принялся разбирать пистолет, без всякого энтузиазма рассматривая его механическую начинку. Космос скосил глаза на часы.       — Сколько там? — и достал из пачки «Мальборо» очередную сигарету.       — Без восьми десять, — оповестил Филатов и скосил глаза на Головина: — Че слышно, Кирюх? Головин развалился на кожаном диванчике — всю ночь был на ногах. Что бы там Витя не говорил и как бы в открытую не геройствовал, но разумных действий его команда охраны решила не отметать — избавлялись от записей камер наблюдения у прилежащих к дому Каверина магазинов, салонов и пунктов охраны и договаривались со свидетелями самого дома.       — Менты работают, но ничего не накопают. Каверин затих, никуда сегодня из дома не выезжал, вызвал только страховщиков и ремонтников… Наконец, дверь снова распахнулась, и появился Витя. Бригадиры подобрались, кивнули вопросительно. Пчёлкин стянул пиджак, бросил толстую кожаную папку на стол и крикнул в приёмную:       — Лиля, налей мне!       — Ну че, Пчёл? — Кос нервно забарабанил по столу. Витя хмуро взглянул в его сторону и еле заметно покачал головой — угомонись. — Мандраж… Когда секретарша Лилечка протянула Вите стопку, он быстро осушил ее, занюхал долькой лимона и проглотил ее, наконец, оповестил:       — Я только что из банка… Мне первый раз отказали в кредите.       — Да ладно? — фыркнул Фил.       — Да, — пожал губами Пчёла. — Я сам обалдел.       — А основания?       — Да в том то и дело, что никаких… Мусин что-то мямлил насчет нестабильности… А все началось с того, что я его полчаса ждал.       — Хреново… — выдохнул Кос.       — Мягко сказано… Я тут поговорил еще с людьми, еще очень многое узнал… Витя шагнул к схеме на стенде. Представляла она из себя разветвленную систему стрелок, связывающих изображения автомашины, пачки долларов, пистолета, многоэтажного здания, цветка мака, элемента таблицы Менделеева А1, загородного коттеджа и многого другого. От этих изображений, в свою очередь, также отходили стрелки к кружкам с различными инициалами. Рядом со всеми стрелками стояли цифры. Эта паутина указателей и стрелок и была самым главным — Беловскими связями, которые теперь нужно было грамотно распределить. Пчёлкин постучал по огромному ватману костяшками пальцев:       — Все наши выручки уходят на поддержание мэра… Нам не хватает денег на реорганизацию предприятий. У нас нет денег на дальнейшее развитие… За эту неделю у нас сорвалось три больших контракта.       — То есть, мы еще и на грани банкротства? — вскинул брови Космос.       — Ну… почти. Нас очень хотят разорить, пацаны. И кто — нам известно. Этакая партия выходит… Осталось сыграть так, чтобы это не превратилось в шахматную доску на троих мертвецов. Пчёлкин закурил, сунул свободную руку в карман брюк, отошел к окну, помолчал. Ощущал, как его буравят глазами бригадиры и ждут какого-то вердикта.       — Пацаны, я, конечно, не хочу сеять панику, но пришла пора продавать большую часть наших активов… Давайте, в первую очередь продаем рестораны, студии… Все… все продаем. Если даже там будет идеальный порядок, они все равно нас достанут…       — А производство? — уточнил Фил.       — А вот производство будем держать до конца. Нам нужна валюта. Потому что все, что мы сможем заработать за последнее время, превратится в бумагу. Ясно?       — То есть, как я понимаю, шоу-бизнес мы тоже закроем, да? — досадливо поморщился Космос. — Дядя Сева будет в шоке… Пискнула и зашипела рация. Фил, все еще будучи начальником службы безопасности, ответил. Охранник снизу звал Пчёлкина — что-то, видимо, случилось.       — Пчёл, спустись вниз, — бросил он зятю и передал в рацию: — Уже идет.       — Что там опять, блять… — выдохнул Витя с раздражением и быстро сбежал по лестнице в охранную комнату.       — Вить, Самара на связи… — охранник протянул ему вторую рацию.       — Лёв, слушаю. Сквозь шипение и треск пробился голос Самары — сдержанный, но явно натянутый, с тревожной нотой, которую Пчёлкин уловил сразу:       — Нас только что… на трассе обстреляли. Моя колымага — как решето…       — Чего?! — выпалил Витя, и в ту же секунду все внутри сжалось. — Где вы?! Женька?! Что с ней?!       — Жека в порядке… если это вообще можно так назвать. У Пчёлкина на секунду резко пересохло во рту, будто из легких разом выбило воздух. Сердце не забилось чаще — наоборот, словно провалилось внутрь, застыло в одной точке вместе с мыслью: «Она была рядом со смертью. Из-за меня». В глазах на миг потемнело. Гнев вспыхнул так резко, что пальцы сжали рацию до хруста. Он знал, что втянул ее во все это. Знал — и всё равно допустил. И теперь чуть не потерял.       — Где вы сейчас?       — В безопасном месте...       — Скажи, куда ехать. Я сейчас выезжаю.       — Лучше не дергайся… Она в безопасности. Я за нее башкой отвечаю… Мы переждем сегодня здесь. Завтра свяжусь. Разберитесь пока там… На негнущихся ногах Пчёла поднялся обратно в кабинет. Не знал, получилось ли скрыть все эмоции на своем лице, и что бы он ответил на естественный вопрос от пацанов — что там случилось. Но еще одна новость от Космоса его опередила:       — Дядя Сева звонил, — опустив мобилу, пробормотал Холмогоров. — Студия горит.       — Ебаный в рот!.. — Пчёлкин не сдержался и со всей дури врезал по стене, да так, что на костяшках отпечаталась штукатурка. Нужно было срочно выпить. Он потянулся к ручке двери, но та вдруг неожиданно сама распахнулась, на порог влетела Лилечка, перепуганная, задыхающаяся, но не успела и слова вымолвить, как раздался хлопок за дверью. Потом — треск. Потом — крик:       — СОБР! Всем стоять! Дверь вынесло мгновенно. Петли визжали. В комнату влетели семеро — в чёрной форме, в броне, с закрытыми лицами. Потом — еще трое. Крики. Заломанные руки. Рев команды:       — Лежать! Суки, мордой вниз! Не дергаться! Витя даже не успел подумать — руки вывернули, скрутили. Лицом в пол, колено на спину. Сигарета вывалилась и тлела на линолеуме. Космос пытался повернуться — не дали. Его положили грубо, швырнули у стены. Фил даже не пикнул — его прижали к шкафу, и стекло сверху раскололось. Активиста сбили с ног, кованый кирзовый сапог врезался ему в бок, аккурат по печени. Через минуту — все стихло. Только дыхание. Только тяжелые шаги. И в дверях появился Коноваленко. В темной куртке, с папкой в руках, с лицом уставшего и самодовольного человека. Махнул молча вжавшейся в стену Лиле, чтобы покинула помещение. Перепуганная девушка, пятясь и взирая на свое начальство с болью и сожалением, вылетела за дверь. Лейтенант подошел медленно. Встал прямо перед Витей. Кинул бумаги на пол, прямо перед его лицом.       — Господин Пчёлкин, вы подозреваетесь в убийстве гражданина Чернова… Поднимите его. Собровцы, без особых церемоний, потянули Витю вверх, поставили на ноги.       — Господа Филатов, Головин, — Коноваленко обернулся на лежащих рядом Активиста и Фила, затем — на Космоса, — Холмогоров, вы будете допрошены в качестве подозреваемых в соучастии. Все понятно?       — Лейтенант, имей совесть… — нервно выдыхая, позволил себе усмехнуться Кирилл. — Чернова ведь бог знает когда убили!.. Коноваленко проигнорировал этот комментарий, он все это время смотрел исключительно на Пчёлкина, досадливо поджимая губу от того, что сам Витя, удерживаемый за волосы, глядел на него без тени страха. Одно пренебрежение и холод плескались в его синих глазах.       — Ты мне за жену еще ответишь… — процедил он сквозь зубы.       — На все ваши вопросы, Виктор Павлович, вам теперь ответит следователь. Угу?.. Уведите их. На запястьях всей четверки хрустнули наручники, и их, как неодушевленные предметы, поволокли на выход из офиса. Когда их выводили из огромного здания, у широкого крыльца уже сновали корреспондент и оператор местных новостей. Рыжеволосая женщина, увидев СОБР, засуетилась, толкнула оператора:       — Вот они!.. Денис, снимаем!       — Женщина, отойдите, — роботизированным голосом попытался прекратить ее деятельность один из силовиков, но корреспондентка профессионально проигнорировала его указания и подбежала к Пчёлкину, которого выводили первым.       — Господин Пчёлкин, вам известны причины вашего задержания?..       — Камеру убери! — рявкнул силовик. — Убери, сказал, камеру!..       — За что вас задержали?.. — но, осознав, что господин Пчёлкин и его друзья ей никак не ответят, женщина повернулась к камере и затараторила: — Уважаемые телезрители, сегодня произведен арест крупного бизнесмена Виктора Павловича Пчёлкина, руководителя компании «Вектор Инвест». Причины задержания выясняются. Следите за новостями! — и кивнула на «Автозак», куда только что запихнули бригадиров. — Снимай машину… Камера крупным планом зафиксировала, как с металлическим лязгом захлопнулась дверь, и, выбросив облако сизого дыма, фургон быстро сорвался с места.