Братья по-любому. Вернуть всë

      Старый дом стоял в низине, так глубоко в лесу, что дорога сюда уже казалась случайной. Старые бревенчатые стены будто дышали, ступени под ногами пружинили, и даже тьма вокруг была плотной, вязкой.        Женька, должно быть, спит — тихо, под шерстяным пледом, забыв хоть на пару часов, что они прячутся. Самаре хотелось верить, что она спит. Сам же он сидел на крыльце, втянув голову в ворот куртки. Темные стволы, как сдвинутые плечом к плечу солдаты, стояли кругом, и казалось, что где-то за ними, в глубине, кто-то медленно обходит дом по кругу. Пахло мокрой хвоей и гниющей листвой. Ветви шевелились, хотя ветра не было, и это тихое, едва слышное шуршание тянуло к себе, будто проверяло — слушает он или нет. Раз в несколько минут лес подавал знак: короткий треск ветки, движение тени, приглушенный шорох… Ничего определенного, но достаточно, чтобы мышцы оставались напряженными. Лев ловил себя на том, что считает удары сердца и смотрит в одну и ту же точку, пока глаза не начинают видеть там что-то, чего нет. Хруст — резкий, близкий. Почти у границы дома. Самарин поднялся, взял фонарь, но не включил. Спустился по ступеням, и доски под ногами выдали его шаги в ночи. Две сосны стояли так близко друг к другу, что между ними можно было проскользнуть только боком. Там темнее, чем везде, будто сам лес сомкнулся. Самара остановился за пару шагов от этих сосен, прислушался. Тишина. Даже ветви перестали шептаться. Он сделал шаг вперед. Ни шороха, ни дыхания. Только лес — молчаливый, неподвижный, будто выжидающий. Самарин постоял еще минуту, прислушиваясь, но так и не услышал ничего. Пусто. Развернулся и пошел обратно. Доски крыльца заскрипели, и в этот момент он заметил, что Женя, закутанная в одеяло, присела на ступеньки. Самара выдохнул, разместился рядом. Несколько минут — молчание.       — Ты спишь вообще когда-нибудь?.. — наконец, подала тихий голос она.       — Когда не стреляют. — Самара усмехнулся, распахнул пачку сигарет. — Хочешь? Протянул сигарету. Она взяла. Затянулась. Глубоко. Медленно.       — Можно я… просто поговорю? Без «да» и «нет». Просто выговориться…       — Давай. Женька помолчала немного. Потом:       — Я не знаю, как его любить. Прямо. Без подготовки. Лев будто и не удивился, что разговор свернет к личному. Так уж сложилось: сначала Пчёла доверил ему несколько тайн своей души, а теперь и его жена, словно почувствовав в нем что-то надежное, решилась на откровение. Лев кивнул, готовый выслушать, как слушает старший брат — без осуждения и с готовностью понять.       — Я ведь думала, что знаю его... С самого начала. Когда мы поженились, мне казалось, что он — как стена. Как щит. Он знал, чего хочет. Он шел — а я шла за ним. Это давало силу. Он создавал ощущение надежности. И я в какой-то момент успокоилась и подумала — с ним не страшно. Затянулась снова. Тлеющий огонек сигареты подсветил щеку. Бледную, с тонкой влажной дорожкой от слез.       — Наивная дура я… Страшно было всегда, просто я пыталась отрицать… Пыталась рационализировать, что ли… Придумывала себе что-то, чтобы смягчить реальность. А сегодня… Сегодня я поняла, какая это чушь собачья — рационализировать! Словечек то нахваталась, а ума — нет. Мне просто страшно. Потому что он — не щит. Он оружие. Он сам себе — война. Я смотрела на него позавчера — и не узнавала. И вот весь вечер сегодня думаю: тот Витя, которого я полюбила, похоронил себя вместе с Сашей. А рядом со мной остался тот, кто теперь живет только, чтобы отомстить. Она посмотрела в лес. В темноту. Будто искала в ней ответы.       — А он мне знаешь, что сказал… «Реши сама — как дальше». А я сижу уже битый час и думаю, могу ли я его бросить? Просто вот так взять и зачеркнуть, будто ничего не было… Я бы, наверное, смогла — если бы он был просто плохой человек. Жестокий. Лживый. Но он не такой. Может быть, уже не знаю… Но со мной он не такой. И это убивает меня. Самара не перебивал. Не шевелился. Просто слушал.       — Знаешь, что еще страшно? Что я допустила мысль: вот бы он сел. Вот бы поймали, посадили, — и все закончилось. Я бы осталась одна, с этой болью, но хотя бы знала, что он жив. А сейчас я не знаю. После того дня, как убили Сашку, я как будто неосознанно жду: позвонят? Или привезут?.. — две глубоких затяжки подряд. Будто в попытке заглушить рвущуюся из гортани дрожь. — Говорят, любовь все прощает. Но почему-то никто не говорит, как с этим жить каждый день. Когда ты не можешь ему запретить идти туда, где его могут убить. Когда ты — просто фон. Боль, которую он потом обнимет. Если вернется… Женька снова затянулась, стряхнула пепел. Пауза.       — Дура я, правда? С нами сегодня такое произошло, а я тут о любви… И посмотрела на Самару. Он отрицательно покачал головой. Не осудил. Понял.       — Так-то оно так, — сказал он тихо. — Мы живем в странное время — ни дикое, ни мудрое. Половинчатое. Но от полной деградации нас — таких, как я, Витя, — может удержать только одно — ваша любовь. И любовь к вам. Вот так как-то, Жень. Да, он такой. И ничего с этим не поделать. Но, поверь, он ради тебя многое готов сделать. Потому что любит.       — А толку?..       — Толк в том, что он жив. Он пацан упертый, из любой передряги выкарабкается. Потому что ты — его единственное, что не потеряно. Но если ты уйдешь — он сорвется. Совсем. Женя потушила сигарету о край крыльца.       — Если бы ты был на месте Вити… ты бы что сделал? Самара посмотрел на нее долго. Потом наклонился, взял ее за запястье.       — Наши весовые категории в данной системе координат абсолютно разные. Он сейчас в том положении, что что бы не выбрал — лучше не будет. Потому что он зависит от обстоятельств, а обстоятельства — от него. А я… Я — это я. Случись подобное со мной, я бы уехал. И я так уже делал. Ради жены. Но бывает, что в замкнутом круге невозможно вырезать выход… Женька всхлипнула. Слезы шли без звука. Лев мягко сжал ее руку.       — Все. Не сейчас. Не плачь. Просто иди отдыхать. Тебе нужны силы для завтрашнего дня. А я тут, продолжу караулить. Все нормально будет… Пчёлкина кивнула, отодвинулась от Самарина и, спешно утерев влажные щеки, медленно вернулась в дом. А Самара остался сидеть. И долго смотрел в темноту, где никого не было. Ночь прошла быстро. Сверившись с часами, Лев вошел в дом, краем глаза проверил Женю. Та, отвернувшись к стене, свернулась калачиком, сжав в руках одеяло, как спасательный трос. Убедившись, что она все еще спит, только тогда потянулся к рации, вышел на крыльцо, щелкнул тумблером, и шум эфира прорезал утреннюю лесную тишину.       — «Первый» на связи, прием. Ответ пришел с легким фоном помех, голос чуть растерянный и напряженный:       — Самара, у нас большие проблемы… Всех пацанов вчера повязали… Самарин чуть сильнее сжал рацию, выдержал короткую паузу, и было слышно, как он шумно втягивает воздух.       — Какого черта?.. Где?       — В офисе, минут через десять, как ты выходил на связь…       — Кто сработал?       — Да это СОБР был. Десять рож в черных масках… Завалились как к себе домой. Положили всех мордой в пол, упаковали и увезли. Сработали быстро, без шансов. Самара глухо выругался, стукнув кулаком по деревянной балке крыльца. Несколько секунд молчал, слушая собственное дыхание. Если СОБР, значит или Лубянка, или контора…       — Так, два экипажа на мою метку. Сначала организуем безопасность для Жени, потом думать будем. Как принял?       — Два экипажа к тебе. Принял, выдвигаемся. Когда он вернулся в дом, наклонился к Пчёлкиной, чтобы разбудить, она чуть вздрогнула:       — Лёв?..       — Я. Поднимайся, скоро будем выезжать.       — Я слышала, как ты звонил. Что-то случилось? Там все очень плохо, да? Он вздохнул, сел рядом на пол, оперся спиной о кровать.       — Ничего такого. Сейчас ребята подтянутся, и поедем. Отвезу тебя к своим, поживешь пару дней в спокойной обстановке, пока мы со всем разберемся.       — Лёв… — в ее голосе нарастало подозрение.       — Без лишних вопросов, Жень, — он сказал это мягко, но так, что спрашивать еще о чем-то было просто бессмысленно. — Собирайся. И вышел на крыльцо ждать. Почти не шевелился. Только курил без остановки. И слушал... И вот, наконец, среди деревьев блеснули фары.

***

      Полина не бросилась с расспросами, только с облегчением выдохнула, когда на пороге квартиры увидела мужа и Женьку. Изрядно помятых, серых, но целых. Но глаза ее тут же слегка расширились, когда за спиной Льва она разглядела четверых крепких парней из службы безопасности клуба.       — Проходи, Жень, — Самара мягко подтолкнул Пчёлкину по коридору, а охране махнул в сторону гостиной. Те, приветственно и чуть виновато кивнув Полине, гуськом прошли мимо. — Привет, солнышко.       — Объяснишь? — Поля приняла быстрый поцелуй в щеку, затем куртку из его рук — насквозь пропитанную запахом пыли и леса. Следила за тем, как муж наспех переодевается, двигаясь с сухой, собранной суетой человека, у которого каждая минута на счету.       — На Женю вчера пытались совершить покушение… — сказал он не глядя, вынимая свежую рубашку из шкафа.       — Час от часу не легче.       — …Пацаны — сама понимаешь.       — Откроют здесь пункт наблюдения, ясно… — выдохнула Полина, с облегчением вспомнив, что сына еще вчера отвезла к свекрови, и он не увидит снова толпу громил, от одного вида которых у него могла начаться паника после Воланда. — И какой план действий? Что Витю и остальных задержали — знаешь? Лев замер, сжимая в руках рубашку.       — Ты откуда в курсе?       — Это была главная новость по центральному каналу вчера вечером. Он медленно вдохнул, сжал губы и отвернулся, застегивая первую пуговицу.       — Все чудесатее и чудесатее…       — Ты сейчас туда поедешь?       — Конечно, — Лев облокотился головой о стену, провел ладонями по лицу. — Жене пока ничего не говори. Попытайся ее как-нибудь отвлечь, ну… сама знаешь.       — Она ведь догадается…       — Пусть догадывается. Главное — не знать наверняка. Сейчас ей и так хватает вчерашнего. — Самара накинул пиджак, Поля поправила ему воротник, и в каждом ее движении мужчина видел ничем не прикрытое беспокойство. Он крепко обнял жену, расцеловал ее напряженную макушку. — Я вернусь, как только разберусь, где они и что с ними. Ты ни за что не бойся. Вы в безопасности. И… не включай телевизор, ладно? Бойцы как по команде поднялись, когда Самарин вошел в гостиную.       — Любое движение — доклад сразу. Пост круглосуточный, смена каждые четыре часа. Ясно? — получив уверенные утвердительные кивки, Лев направился к Жене. Полина увела ее на кухню, и уже в своей привычной манере собиралась накормить и напоить ее чаем. Он осторожно коснулся плеча Пчёлкиной, тем самым обратив на себя ее вымученный взгляд:       — Отдыхай, все под контролем. Ребята надежные, проверенные, за тебя отвечают головой. Доверяй, как мне. Ты ведь мне доверяешь? — и попытался улыбнуться тепло, по-доброму. Женя поджала губы в подобии улыбки.       — У меня нет другого выхода. Он задержался на секунду, будто хотел что-то еще сказать ей, но передумал. Легким кивком попрощался и направился к двери. Полина, стоя в проеме кухни, проводила его взглядом — в нем смешались тревога и привычная готовность подхватить все, что он на нее переложил. Лев вышел в подъезд. Дверь за спиной мягко закрылась, замок щелкнул, и тишина коридора вдруг стала почти гулкой. Он нажал кнопку лифта и, пока кабина ползла снизу, позволил себе выдохнуть — длинно, с тихим скрежетом зубов. В зеркале лифта отражался все тот же собранный, холодный Самара. Только глаза выдавали, что внутри его крутит. Не злость — острая, режущая необходимость действовать быстро и без права на ошибку.       — Держаться, младший сержант Самарин… — сказал он тихо, почти шепотом. Внизу, у «Шевроле», ждали еще четверо бойцов. Троим он отдал приказ, касающийся охраны территории, четвертому — садиться за руль.       — В «Пулково», — оказаться в Москве нужно было как можно скорее. — Мою машину потом отправь пацанам, пусть подлатают.

***

      Лев затолкал паспорт в нагрудной карман пиджака и остановился около парковки возле аэропорта. Таксисты-частники сновали вдоль своих автомобилей, предлагая прилетевшим добраться до любого уголка города по выгодной цене. Самара прикурил, достал мобильник и, медленно вышагивая в сторону таксистов, принялся звонить. На втором гудке взял Руслан.       — Ну что у вас?       — Нашли, — голос у помощника был хриплый, будто не спал с ночи. Он сообщил адрес, и Самара, усевшись в такси, озвучил пункт назначения водителю. — …Но внутрь никого не пускают. Мы уже подключили адвокатов, они выехали…       — Кто там сейчас?       — Мы с парнями стоим у ворот. Дядя Космоса приехал… Потёма подтянулся. Лев нахмурился.       — Понял. Ждите меня. Через полчаса такси въехало на неогороженную территорию неприметного двухэтажного здания в глубине переулка. У обочины стояли вперемешку машины — черный джип Потёмы, два «мерса», пара повидавших жизнь «Нив». Рядом группками — свои люди. Курили, переговаривались, но каждый держал взгляд на дверях штаба. На вышедшего из машины Самару тут же обернулись трое стоящих у входа в штаб здоровенных ребят в пятнистой униформе и с автоматами в руках. Но тут же их интерес пропал, когда он стал пожимать руки братков — поняли, что еще один из команды «переживающих и сочувствующих». Потёма, высокий и плотный, в короткой куртке, обернулся первым. Кивнул Льву и крепко пожал протянутую руку. За его спиной маячили двое из его ребят, по виду — те, кто не любит долго стоять без дела.       — Слышал, Лёва, у тебя тоже вчера денек не задался?       — Есть немного. Дядя Сева сидел в машине, с открытой дверью, локтями уперся в колени, взглядом — в землю. Пепельница на панели была забита доверху. Лев подошел, дядя Сева поднял глаза — красные, в сеточку полопавшихся капилляров. Удар за ударом свалились на него в один день — сначала пожар в студии, потом арест любимого племянника…       — Здравствуйте, Всеволод Александрович.       — Здорово, Лёва… — хрипло отозвался он, пожимая его руку. Лев обвел взглядом ворота, бетон, колючку, и остановился на сером «уазике». Руслан вышел из-за капота Всеволодовской машины, держа в руках термос.       — Эт че у тебя там такое? — уточнил Потёма.       — Чай.       — Какого года разлива?       — Утреннего. — Рус сунул ему под нос термос, и тот, вдохнув пар, скуксился. — Мужики говорят, по разным камерам их закрыли.       — Знал я… говорил, — вздохнул Потёма. — Война в городе начнется — будут жертвы.       — Ну, это еще неизвестно… — отозвались из охраны. — Это же откровенная подстава…       — И отправил Иосиф их всех на три дня в тюрьму… — пробормотал дядя Сева. Заметив непонимающие взгляды Руслана и Самары, пояснил: — Книга бытия. Глава сорок первая. Или вторая… Там тоже братков очень несправедливо посадили. Ну ты сядь! — поморщился он, когда Рус в очередной раз прошелся мимо него взад-вперед: — Че ты мельтешишь перед глазами?       — Их сегодня отпустить должны. Черешнев сказал — их арестовывали с нарушениями. Пошел туда уверенно… — Руслан только поднес сигарету к губам, оглянувшись на вход в здание, и тут же выкинул ее, не подкурив: — Вон он, кстати! Адвокат поравнялся с ними.       — К сожалению, все гораздо хуже, чем я предполагал…       — Что именно? — нахмурился Лев.       — Холмогорова, Филатова и Головина я отбил. Сейчас они выйдут… Услышать фамилию лучшего друга Самара никак не ожидал. Он недоумевающе покосился на Руслана:       — Активист в городе? Помощник, поиграв бровями, кивнул.       — Но дело в том, что… Виктор Павлович… — продолжал адвокат Черешнев, — с ним тяжелее. Пока есть все неопровержимые доказательства, что это он убил Константина Чернова.       — Так Чернова убили несколько лет назад!.. — выдал кто-то среди пацанов.       — У следствия есть запись с их последней встречи. На ней четко слышны угрозы в адрес Чернова. Потом идет выстрел. На пленке голос Виктора Павловича. Самара царапнул зубами нижнюю губу. Вторая грандиозная новость за одну минуту! Не успел он переварить факт того, что отошедший от дел Кирилл вдруг оказался в Москве и загремел вместе с бригадирами, так теперь и обвинение в адрес Пчёлы звучало весьма странное. Нет, на Витиных руках была кровь, никто не сомневался… Но от слов адвоката у Льва вырвалась непроизвольная усмешка. Он был одним из участников пыток Чернова. Но убил его своими руками Космос.       — Чушь полная… — покачал головой Самарин.       — Да запись вообще не доказательство… — фыркнул Потёма.       — Да чушь это полная! Адвокат на эмоциональные отклики братвы только терпеливо вздохнул:       — К сожалению, в юриспруденции такого термина нет. Самара закурил и, быстро выдохнув дым почти в лицо адвоката, ощетинился:       — Ну делать вы что-то будете или че? Черешнев чуть помедлил, глядя то на Льва, то на остальных:       — Буду пытаться оспорить запись. Возможно, это монтаж. Но времени мало — следствие очень давит, хотят быстро закрыть это дело… Кому-то, — он чуть понизил голос, косясь на штаб, в стенах которого он столкнулся с влиятельными представителями органов, — очень выгодно, чтобы Виктор Павлович сел… Буду работать. И тут тяжелая металлическая дверь с грохотом распахнулась — с удара ноги Активиста. Морщась и нервно поправляя пиджаки и рубашки, он, Космос и Фил спустились с крыльца. Лица усталые, в глазах — злость и облегчение одновременно. Пацаны вокруг оживились, задвигались, кто-то вскинул руку в приветствии, кто-то похлопал вышедших по плечам. Зазвучали реплики, смешанные с матом, смехом и нервными вздохами. Самара шагнул вперед, крепко обнял Головина. Затем — остальных бригадиров.       — Ну что, живы-целы?       — Ага… пока да, — усмехнулся Космос, но взгляд его тут же метнулся обратно к зданию. — Где Пчёла?       — Пчёлкин где? — спросил уже Фил у адвоката.       — Где Пчёла… Где Пчёлкин… — досадливо буркнул Самара, косясь на Черешнева. Тот виновато потер напряженный подбородок:       — Видите ли, Валерий Константинович… На фоне общего гомона тишина из-за дверей штаба казалась особенно глухой. Никто не сказал вслух, но все понимали: если Пчёлу оставили внутри, значит, дело — хуже не придумать.

***

      Пчёлкин лежал на нарах в одиночке, скрестив руки на груди и уткнувшись подбородком в воротник пиджака. Взгляд то и дело скользил к циферблату выглядывающих из-под манжета часов — он уже давно сбился со счета, сколько времени проторчал в этих сырых, облупившихся стенах.        Поочередно, будто очередями из автомата, выдыхая набранный в легкие воздух, Витя прислушивался к каждому звуку, сам толком не зная, чего ждет. Мысли то и дело возвращались к Женьке — после обстрела на трассе он так и не смог с ней связаться. И, конечно, к обвинению в убийстве, которое на него повесили. Щелкнул замок, и за дверью раздался голос:       — Пчёлкин, на выход! Витя поднялся, расправил плечи, провел ладонями по пиджаку, словно вытирая невидимую пыль. Дверь распахнулась, и в проеме показался конвоир с усталым лицом.       — Руки за спину, лицом к стене. Пчёла с тяжелым бесшумным вздохом повернулся, слыша, как он гремит ключами, затем снова командует:       — Пошел вперед. Коридор тянулся узкой кишкой, насквозь прокуренной и пахнущей сыростью. Под потолком мигала лампочка, отбрасывая рваные тени на стены. Шаги гулко отдавались под аркой, и каждый удар ботинка казался слишком громким. Витю остановили у комнаты для допросов.       — Заходим. За дверью оказался небольшой кабинет с облупившейся мебелью и запахом дешевого кофе. За столом сидели двое в гражданском и мужчина в форме. На столе лежала папка, а сверху — аудиокассета в прозрачном футляре.       — Присаживайтесь, Виктор Павлович, — ровно произнес один из оперативников. — Поговорим еще раз. Пчёлкин сел, откинулся на спинку стула и, глядя прямо в глаза собеседнику, тихо выдохнул:       — Опять одно и то же будете спрашивать?       — А у нас появилось кое-что новенькое, — с намеком ответил второй, медленно перевернув кассету на столе. — Думаю, вы захотите это послушать. Витя мельком взглянул на пленку и снова перевел взгляд на их лица. Кассету вставили в магнитофон, щелкнули кнопкой. В динамике зашипело, потом раздались приглушенные голоса. Витя услышал знакомые интонации — его голос, а затем угрозы в адрес Чернова и одиночный выстрел. Он чуть приподнял уголок губ, усмехнулся и покачал головой.       — Ну вы и чудики… Склеили хреново. Слышу обрезку, даже без наушников. Оперативник напротив прищурился:       — Думаете, вам кто-то поверит?       — Думаю, что любой толковый эксперт вам скажет то же самое, — спокойно ответил Пчёлкин, хотя в глубине души все же чувствовал, как неприятно стянуло живот. — Монтаж кривой. Хоть бы фон подровняли. Он снова усмехнулся, но теперь в этой усмешке уже читалась усталость.       — Эксперт, говорите? — один из оперов лениво улыбнулся. — Эксперты у нас разные бывают. Есть такие, что за неделю расследование закрывают, потому что все «очевидно». С доказательствами можно работать… по-разному. Смотря, чью сторону держать. В кабинете на секунду стало тихо, слышно было только потрескивание магнитофона, где лента медленно моталась назад.       — Для суда будет все очевидно, — развел руками третий, в форме. — Супруга убитого, Маргарита Чернова, кстати, ныне тоже покойная, перед своей гибелью оформляет договор дарения на гражданина Холмогорова. После чего, благодаря вашим махинациям — с признаками мошенничества и злоупотребления доверием — дарственная чудесным образом переходит на вас. Он чуть подался вперед, буравя прищуренными глазами напряженного Витю. Пчёла смотрел спокойно, стараясь держать планку, но внутри уже начинал закипать.       — Только вам, похоже, этого показалось мало. Убрав самого Чернова, вы получили не только долю его жены, но и весь его бизнес. В итоге весь имущественный комплекс — офисы, заводы, счета — оказывается под контролем вашей компании. Красиво, Виктор Павлович. Только в уголовном кодексе это называется совсем иначе. Витя слушал, не моргая, но пальцы, лежавшие на столе, едва заметно сжались в кулак. В висках же уже ощутимо стучало: каждое слово ложилось не просто намеком — готовым приговором. Оперативник скосил взгляд на его руки и едва заметно усмехнулся.       — Нервы, Виктор Павлович? — спросил он мягко, почти дружелюбно. — Да ладно, не стесняйтесь… Я же понимаю: неприятно слушать, когда чужими словами уже выстроена ваша биография — с началом, кульминацией и… финалом. Витя медленно выдохнул, откинулся на спинку стула и скользнул взглядом по лицу опера в штатском, будто проверяя, как тот отреагирует.       — Знаете… Я ведь понимаю, для чего весь этот спектакль. Сначала запугать, потом подкинуть ниточку, за которую можно выбраться. Вы ведь поэтому меня тут обрабатываете? Тот, что в форме, подался вперед, положив локти на стол:       — Есть люди, которые решают, какие факты станут правдой. И когда они что-то решают, спорить — пустая трата времени. Мы, Виктор Павлович, не ваши враги. Мы просто передаем, что… у вас есть выбор. Либо все идет по плохому сценарию, либо вы… скажем так… поможете кое-кому разобраться в некоторых делах.       — А если я скажу, что нечем мне помогать? — усмехнулся Пчёлкин, но уже без прежней уверенности.       — Тогда все будет как сейчас. Только хуже, — спокойно ответил первый. —Эти доказательства — еще не предел. Повисла тишина, в которой глухо щелкнула кассета, докрутив пленку до конца. Витя, всегда считавший, что держит ситуацию под контролем, вдруг обнаружил, что незаметно для себя переступил черту, за которой уже ничего нельзя изменить и поправить. Им манипулировали, как пешкой. Он поднял бровь:       — И кому мне, в таком случае, необходимо «помочь разобраться»? Коридор, по которому его теперь повели, резко отличался от прежнего — светлые стены, ровный пол, приятный аромат свежесваренного кофе. Они подошли к массивной двери, конвоир постучал и, услышав короткое «войдите», пропустил Пчёлкина вперед. Витя переступил порог и оказался в просторном, ухоженном кабинете. Чистые мягкие кресла, тихое гудение вентилятора. На столе ничего лишнего: телефон, папка, две чашки с кофе. За столом — Введенский. Руки сложены на столе, взгляд спокойный.       — Проходите, Виктор Павлович. Устраивайтесь. Хотя, думаю, надолго мы не задержимся. Пчёлкин шагнул к стулу:       — Жаль. Я только привык.       — Не обостряйте. Не тот момент. Витя усмехнулся краем губ. Кивнул. Что правда — то правда. Игорь Леонидович взял одну чашку, кивнул на вторую Пчёлкину.       — Угощайтесь. Тот, покусав изнутри щеку, чашку к себе пододвинул, но пить не спешил. Ждал, что ему скажут.       — Мои ребята ознакомили вас с материалами дела?       — Да. Весьма занятно.       — У, не то слово!.. И это лишь вершина айсберга, Виктор Павлович. Вы перешли грань. Давно. Просто раньше вас это не интересовало. Витя медленно посмотрел на него:       — Смею предположить, вас это до недавнего времени тоже не сильно беспокоило.       — Вот здесь вы ошибаетесь. Просто с вашим другом мы могли найти общий язык. С вами же мы не нашли иного способа, кроме как действовать так, как действуете вы.       — И как же я действую?       — Громко, грязно, и, что хуже всего — бессмысленно. Да, вы не Белов. Вы другой. Но быть другим — не значит быть лучше. Иначе говоря, гвоздь, который торчит, забьют первым. Мы вас терпели. Долго. Но у нас заканчивается интерес к вашей самодеятельности.       — Что ж, я оценил… — Витя пожал губами. — И что же вы мне предлагаете? Простите, и всё забудем?       — Нет. Вас никто не простит. Но вы можете исчезнуть. Пауза.       — Серьёзно? — Витя откинулся на спинку стула. — Вы сейчас действительно предлагаете мне просто исчезнуть?       — Не сказал бы, что для вас это будет «просто». Но у вас есть такой шанс. Всего один. Других не будет. Было видно, что Пчёлкин находится в высшей степени замешательства. Введенский же продолжил:       — Условия, на которых вы должны будете это сделать, вам, конечно, не понравятся. Но нас мало заботит ваш комфорт, Виктор Павлович. Откажетесь — сядете. Торговля оружием, сбыт наркотиков, бандитизм, покушения, незаконные операции, уклонение от налогов… Я могу перечислять долго. А СИЗО — штука капризная. Не всем удается дожить до приговора. У некоторых сердце останавливается, например. Бытовая история. Витя смотрел прямо.       — Угрожаете?       — Констатирую. Молчание. Шум вентилятора. Сквозняк где-то внизу.       — Уехать — куда? — хмыкнул, наконец, Пчёлкин. Говорил он тихо, глядя в одну точку. — Вы уже присмотрели мне тихий домик с видом на пальмы?       — Это уже дело второе. Главное — чтобы вас здесь не было. Чтобы ни вы, ни ваши люди, ни ваша жена не поднимались больше ни в одном отчете. Упоминание о Женьке заставило Витю резко повернуть голову.       — Покушение на жену тоже входило в ваш план? Игорь Леонидович подобному вопросу не удивился, отхлебнул еще кофе из чашки, затем отрицательно качнул головой.       — Наши действия всегда носят законный характер. А покушение на Евгению Константиновну — результат ваших бездумных поступков позапрошлой ночью. — Он оставил чашку, достал из лежащей перед ним папки лист. Посмотрел на него. Отодвинул. — Я озвучил вам предложение. Вы его слышали. Думать можно сутки. Потом вариантов не будет. Пчёлкин встал. Медленно, спокойно. Пододвинул стул обратно.       — Вы так это произносите, будто мне дали выбор. На деле — просто оформили приговор. Без печати.       — Вы все поняли верно. — Введенский откинулся назад. — Но это все, что у вас есть. Хочется верить, вы не настолько упрямы, чтобы выбирать большую из зол.

***

      Следующим вечером Витя снова сидел в том же кабинете, в котором он сутки назад вел беседу с Игорем Леонидовичем. Так же работал вентилятор, пахло кофе, только за столом сидел другой человек. В дорогом костюме. На лице — прохладная вежливость. Не следователь. Не оперативник. Посредник.        Перед Пчёлкиным на столе лежала распахнутая папка с документами. Вторая — точно такая же, с тем же содержимым — находилась в руках человека напротив.       — …Итак, Виктор Павлович. Пункт третий. Финальный.       — Читаю, — устало откликнулся Пчёла.       — Вы обязуетесь в течение установленного срока: прекратить коммерческую деятельность на территории Российской Федерации. Передать активы, счета и доли в бизнесе в установленные руки. Завершить все дела, закрыть офисы, распустить сотрудников. Убыть за границу сроком на один год. Без права досрочного возвращения, комментирования и контактов с прежними структурами. По возвращении — возможно рассмотрение реабилитации статуса. Всё — под личную гарантию. За нарушение — автоматический арест. Пчёлкин молчал. Это было долгое, глухое молчание. Он не спорил. Он взвешивал, только сам уже не понимал, зачем. Выхода иного у него просто не было. Что он терял? Дело, к которому шел ни один год. Деньги. Контроль. Москву, которая жила под его подошвами. Мужскую гордость — сдаться без боя. Семью?.. Он медленно отодвинул папку. Посмотрел прямо в глаза собеседнику.       — Когда?       — Через две недели.

***

      Когда за спиной захлопнулась тяжелая железная дверь, а в легкие ворвался вечерний свежий ветер, Пчёлкину на секунду показалось, что все, что было с ним за эти дни, — просто дурной сон. В голове не могло уложиться — какими жертвами ему досталась свобода. Однако, стоило только украдкой оглянуться через плечо, вся реальность произошедшего ударила его по голове наковальней. Шмыгнув носом и размяв шею, Витя спустился с крыльца штаба, вывернул из проклятого переулка и только тогда достал телефон из кармана потрепанного пиджака.       — Палыч! — Самара на том конце провода сначала ни глазам, увидавшим имя на дисплее, ни ушам не поверил. Вместе с пацанами они уже успели развернуть бурную деятельность и поставить на уши половину Москвы, чтобы найти рычаги давления на спецслужбы и всеми правдами и неправдами освободить Пчёлу хотя бы под подписку. Пока было глухо. Поэтому сейчас впервые, кажется, за столько лет службы Лев позволил себе так неприкрыто выразить свои эмоции.       — Все, спокойно, — фыркнул в трубку Витя, — выпустили меня.       — Скажи, где ты — мы сейчас подхватим.       — Не надо. Лучше отзвонись Филу и Косу, объяви общий сбор в офисе. И позвони туда, чтобы все там прибрали, накрыли… Ну, ты понял.       — Понял. Сделаем. Витя сбросил вызов и набрал номер жены. Но палец его судорожно кружил вокруг зеленой кнопки вызова, а внутри все органы будто варились в кипятке. Он до дрожи хотел услышать родной голос, но даже передать не мог, насколько боялся, что этот родной голос ему скажет. Выйдя к проезжей части, выставил руку в надежде поймать такси или попутку. Несколько минут каждая проезжающая машина игнорировала его сигнал притормозить, и только повидавший жизнь «Жигуленок», наконец, остановился рядом.       — До Цветного подбросишь? — склонился к открытому окошку в двери Витя. — Не обижу.       — Да без проблем! — улыбнулся седовласый старичок. — Садись. Прыгнув на заднее сидение, Пчёлкин все-таки нажал на кнопку вызова и, прикрыв глаза, с замиранием сердца стал считать монотонные гудки. После пятого трубку взяли. Но в ответ была тишина.       — Малыш?.. — тихо, с непередаваемой нежностью и болью. — Малыш, скажи хоть слово… Пожалуйста. Женька на том конце провода смогла продержаться всего несколько секунд, а затем раздался тихий всхлип.       — Родная, прости меня. Прости меня, слышишь? Ну… хочешь я на колени перед тобой встану. Хочешь?.. Да обматери ты меня уже, господи, я не знаю… Только не молчи. Водитель «Жигулей» украдкой, с сочувствием глянул на Пчёлкина в зеркало заднего вида. Почувствовав его взгляд, Витя поднял глаза, и мужичок тактично отвернул голову обратно на дорогу.       — Женька…       — Я не знаю, что тебе сказать… — наконец, откликнулась она. — Не знаю.       — Скажи только одно: ты ждешь меня?.. Да или нет. Снова тишина. Витя, спешно утерев влажное от волнения лицо, осмелился предположить:       — Молчание — знак согласия?       — Пусть будет так. От сердца немного отлегло. По крайней мере, Пчёлкин ощутил, что может вздохнуть.       — Я вылетаю завтра же. Первым рейсом. Женя наградила его тяжелым вздохом в качестве ответа и отключилась.

***

                    Когда Витя вошел в кабинет, Фил и Космос бросились к нему, облепили с двух сторон и крепко сжали в кольце рук, буквально затискали.       — Братух, ты просто не представляешь, кого мы только не подключили!..       — Ты как? Жрать охота? На-ка!.. — Кос протянул Пчёлкину добрый кусок хлеба с горкой красной икры и рюмку. Витя бутерброд взял, а при виде рюмки отрицательно качнул головой. Плеснул себе в стакан минералки. Холмогоров прыснул:       — Тебя там че, закодировали? На воду перешел?       — Алкоголь расслабляет, а я злость коплю. Фил и Кос переглянулись, осушили свои стопки, и Валера принялся делиться планами дальнейших действий:       — …Ты давай отходи, носом мокнуть не надо!.. Да мы этих пидорасов без вазелина!.. Черешнев подключил своих старых товарищей, они уже запустили свою машину. Пиздец их конторе будет!.. Пчёлкин плюхнулся на диван, потер каменное лицо ладонями, тяжело выдохнул.       — Ничего не будет.       — В смысле?       — Присядьте, пацаны. Бригадиры вновь переглянулись, хмыкнули, но без лишних слов сели напротив. Витя медленно, спокойно посмотрел на обоих.       — Меня выпустили, потому что я… согласился на их условия. Выбора у меня не было. Пауза. В кабинете повисло что-то невидимое, тяжелое. Фил присвистнул. Кос фыркнул:       — Чего? Какие, на хрен, условия?..       — Либо срок, и это в лучшем случае, а то и сердечко прихватит, и не доживу до суда… Либо я обязуюсь закрыть все дела и… У Космоса в прямом смысле глаза на лоб полезли:       — Че за нахрен? Типа ты прикрываешь лавочку, они счастливы и довольны, пиздят: «прощаем, отпускаем, удачи на курорте» и шлют много-много горячих поцелуев? Витя горько усмехнулся.       — Ага. Фил встал. Прошелся. Подошел к окну, посмотрел вниз. Космос же продолжал переваривать информацию.       — Это что теперь, так все заканчивается? Нас просто выдавят, и мы молча уйдем?       — Ну… не то что бы «просто» и «молча»… — повел бровями Пчёла. — В прочем, для вас не так все страшно…       — «Для вас», — мрачно повторил Фил. — А тебя это не касается, хочешь сказать?.. — заметив, как Пчёлкин нервно растирает костяшки пальцев, он уже подумал бог весть что: — Ну, не тяни, ёптать! Витя медленно поднял на него взгляд исподлобья.       — Меня выселяют из страны, парни. Пока — на год. Без права на досрочное возвращение. Любое нарушение этого договора — автоматический арест. Они не разговаривали минут пять. Космос и Пчёла курили. Фил тяжело дышал. Потом подал голос:       — Ты уверен, что… будет все так гладко?       — Гладко? — прищурился Пчёлкин. — То, на что я подписался, ты называешь «гладко»?       — Да что у них на тебя было? Сраная запись с якобы твоим участием в убийстве этого Чернова? Да мы столько народа подключили! Доказать, что это фикция при должных условиях и финансировании — пару недель максимум!       — Да что ты говори-и-ишь? А остальные наши «подвиги» — тоже «невинные шалости» и «фикции», а? Да у них на нас компромата столько, что тебе и не снилось! Они знали о каждом нашем шаге! И знали давно, еще при Белом! Они его с 91-го на крючке держали!.. Космос уперся локтями в колени и уронил голову на ладони.       — Пизда рулям…       — Ага, и ты хочешь сказать, что продажи бизнеса и твоего отъезда им достаточно, чтобы закрыть глаза на все? — Валера покосился на Космоса, поражаясь даже, почему он, вечно в последнее время вспыльчивый, больше не задает никаких вопросов. — А ты чего молчишь? Тоже веришь в эту гарантию безопасности?.. Меня одного это смущает, что ли? Кос потянулся к бутылке, налил себе стопку, покрутил ее в пальцах пару секунд. Выпил. Затем перевел взгляд на Пчёлкина. Лицо Вити не выражало ничего, кроме всепоглощающей боли.       — Значит, так было нужно. Фил удивленно фыркнул:       — Еще один наивный албанец. Да вас разводят, как детей! Космос подорвался:       — Да это ты наивный, если думаешь, что дело Чернова сфабриковали просто так спустя два года! Думаешь, им неизвестно, кто его убил?       — Им — не знаю. А мне точно нет.       — Я! Я его грохнул, Фил! — Холмогоров выхватил из-за пазухи свой ТТ-шник. — Вот этими руками, вот из этого ствола! Мы у них были сутки! Но они за это время даже нас с тобой допросить не успели! Потому что им нужен был Пчёла. Потому что он — мозг. На нем теперь все повязано!.. Он развернулся, отошел к столу, опять налил себе и тяжело выдохнул. Прекрасно понимал, что у него не было даже морального права сейчас давать оценку принятому Витей решению. Космос не озвучил этого вслух, но и без слов дал понять это друзьям. Трель мобильника в его кармане разрезала повисшую тяжелую тишину.       — Да, дядь Сев?.. — Кос поднялся, кивнул пацанам и вышел из кабинета. За дверью уже раздалось приглушенно: — Отпустили, да… Пчёлкин и Фил проводили его взглядами, и снова повисла тишина. Каждый думал в эту секунду об одном и том же — о Женьке. Она в данный момент была еще не озвученным камнем преткновения. Потому что представления о ее дальнейшей судьбе у двух любящих ее мужчин были диаметрально противоположными.       — Слушай… — наконец, осмелился начать Валера. — Только не кипятись. Ладно? Витя сначала не ответил. Продолжал смотреть в тот угол у двери, где несколько дней назад СОБР швырнул его на пол.       — Ну?.. Фил откашлялся, оглянулся на друга через плечо.       — Когда будешь уезжать… подумай, нужно ли тащить с собой Женю. Несколько секунд гробовой тишины. Будто даже звуки города за окном перестали существовать. Валера мог поклясться, что услышал, как зазвенела натянутая струной выдержка друга, весьма вовремя продемонстрировавшая чудеса стойкости.       — Повтори.       — Ты понял. Я не про «кинуть». Я про оставить ей шанс. Подумай. Не как муж. Как человек. Пчёлкин посмотрел на Фила так убийственно прямо, что, не будь он его другом столько лет и имей способность, наверное, испепелил бы на месте.       — Просто... подумай сам. Если все, как ты сказал, то год — это не самое страшное. Переждешь. А она… — Валера опустил глаза, — она не потянет это все. Не должна тянуть. Ты видел ее? У нее внутри — страх. И усталость. С такой усталостью не бегают. Витя потушил сигарету в пепельнице. Затем грубо размял фильтр.       — А если она сама захочет поехать? Фил пожал плечами.       — Это будет ее выбор... Но ты не должен ее тащить. Загнали они тебя в угол, пришлось соглашаться — понимаю. Кос прав — я не должен тебя судить за то, что ты сделал… К тому же, ты никогда не любил, когда тебя судят. Витя осклабился:       — Да, особенно, когда судишь ты! При условии, что это участилось, когда мы с Женькой сошлись.       — Я слова тебе не говорил.       — У тебя на лице все было написано.       — Я никогда не указывал, как тебе жить, Пчёл.       — Ага, просто молча сидел и хуйню про меня думал! — Пчёлкин не выдержал, поднялся с дивана, снова закурил и, не в силах больше сдерживать рвущуюся изнутри обиду на все свое нынешнее положение, выпалил: — Нет, мне это нравится: «Загнали в угол, пришлось согласиться». Блять, да, пришлось! За всех принимать решение, всех собак вешать на себя, чтобы по итогу вы здесь остались жить спокойненько с поделенными поровну бабками, а я свалил в закат на хрен! И ты меня еще сейчас взываешь к совести, чтобы я пожалел твое братское сердечко и не крал у тебя любимую сестренку, а то же ты жить без нее не сможешь целый год! Встретив тяжелый, накаляющийся взгляд Фила, Витя только наступил на него, сам мрачнея и свирепея с каждым словом:       — И не смотри на меня так, я еще только начал! Где же ты был полтора года, пока она одна в Ленинграде тусовалась? Сколько ей раз звонил? Пальцев одной руки хоть хватит?.. А когда мы с Косом ее из депрессняка после женишка ее престарелого доставали — ты где был? Свою личную жизнь строил, кажется?.. А напомнить, как я тебя уговаривал, уговаривал, блять! приехать к ней, когда мы влипли в ситуацию с Воландом и не знали — вернемся или нет?.. Он, наконец, сделал несколько затяжек, досадливо морщась.       — Дважды меня хотели убить друзья. Вот надо было убить, наверное, и разгребались вы бы здесь сами!.. Трижды подозревали в предательстве. Теперь прессанули фсбшники. Заставили продавать весь бизнес, включая и тот, который я честно пытался построить для своей семьи! Мало того — выселяют меня из родной страны!.. Так еще и друг заставляет отказаться от своей же жены! А почему? А потому что я вот такой гондон, оказывается! Ахуенно! Просто ахуенно, Фил, я сейчас обоссусь от восторга! Ярость, исходящая от него, была почти ощутимой. Чистой, до кристальной белизны каления. Казалось, протяни руку, и пальцы обожгутся о насыщенную, концентрированную желчь, истекающую от Пчёлкина. Эти импульсы, дрожащие волны злости Фил чувствовал каждым сантиметром. Быстро докурив, Витя затушил окурок прямо в открытой банке красной икры, достал мобильник и набрал номер Самары:       — Брат, ты далеко?.. Отлично. Стартуй в аэропорт, бери билеты на ближайший рейс до Питера. Я скоро подъеду. Фил с шумом выдохнул воздух.       — И куда ты срываешься на ночь глядя? Давай по нормальному все обсудим сейчас!..       — А мы уже обсудили, разве нет? — Витя спешно накинул на плечи пиджак. — Тем более, у меня остается не так много времени, знаешь ли. Мало ли что — жену еще год не увижу! А там, глядишь, лучший друг позаботится, найдет ей партию поприличнее, а?       — Ведешь себе как мудак.       — Ну извини, — Пчёлкин с силой похлопал Валеру по плечу, — потерпи уж мудака еще чуть-чуть. Скоро избавишься. Горячий привет! Он вылетел из кабинета, уже не услышав, как Фил со злостью вдарил по стене. На лестнице столкнулся с поднимающимся Космосом.       — Ты куда?       — В Питер, Кос, в Питер. К жене. Имею право?.. Холмогоров опустил голову и ухватил наэлектризованного Витю за локоть, не пропуская пока вниз. Кивнул в сторону кабинета, где сейчас находился Фил.       — Че он?..       — Он? Ниче, — пожал плечами Пчёлкин и нервно улыбнулся: — Это я мразь. И гнида. И тварь. И пидор. И бесчеловечная сволочь. И вообще сдохнуть мне надо…       — Ну, тихо ты, тихо… — Космос постучал его по спине, с досадой поджимая губы. Помолчал немного и выдохнул от чистого сердца: — Прости меня, брат. Ладно? Ведь все из-за меня, блять… и Чернов, и Воланд, сука… Чего таить, за последние дни Кос многое передумал, многое переосмыслил. Как ни крути, а в кровавых бойнях с двумя садистами была и его вина. И все проповеди Пчёлы, на которые он тогда клал с прибором, теперь воспринимались им иначе. Только поздно уже в этом было каяться. Но винить Космоса во всех делах тоже было нельзя. Все они умыли свои рыльца в стогу пуха. Он протянул Пчёлкину руку, тот вздохнул, ответил на рукопожатие, позволяя Космосу утянуть себя в короткое, но искреннее объятие.       — Ладно, Кос. Проехали уже… Как там дядя Сева? Кос слегка поморщился.       — Хреново, столько было вложено… А теперь, когда узнает, что все распродавать будем, так вообще…       — Разберемся. С пустыми руками не останется. Я послезавтра вернусь, займемся делами. Ты… вот что, — он вытащил из внутреннего кармана пиджака свернутый листок, — здесь контакты потенциальных покупателей, свяжись с ними, за эту неделю нужно будет передать все активы… Ну, ты понял.       — Понял, брат. — И когда уже Витя был внизу лестницы, окликнул его: — Ты Женьке-то когда скажешь?.. Он замер, стукнул ладонью по перилам.       — Другой вопрос — как сказать?..

***

      Машина остановилась у дома Самариных. Автомобиль охраны, как и полагалось, дежурила около подъезда. Завидев начальство, охранники вышли, кивнули, замерли в ожидании выхода Самары и Вити из машины. Но те пока не торопились вылезать. Витя смотрел на окна квартиры Льва — свет был включен, никто не спал, хотя уже был второй час ночи.              — Короче, фсбшники намекнули, что обстрел — дело рук Каверина. Самарин зло выдохнул воздух вместе с сигаретным дымом через нос:       — Ну мы с этой гнидой еще поквитаемся.       — Поквитаемся-поквитаемся… Только не сейчас, — предостерег Пчёлкин, — пусть все утихнет... — и снова посмотрел на окна. — Она говорила обо мне? — в ответ Самара кивнул. — Проклинала?.. Самара видел, как Пчёлкин потерял привычную стойкость, как только завел речь о Жене. Плечи слегка дернулись, руки непроизвольно сжались. Он боялся встретиться глазами с собственной женой. Все в нем выдавало тревогу, которую он не мог скрыть.       — Нет. Плакала. Ей страшно, Палыч. Но уйти от тебя она не решается. Что делать думаешь? Как скажешь? Витины внутренности медленно стянулись ледяными ремнями.       — Знаешь… мы тут с Филом… в общем, он предложил мне отказаться от… черт, звучит-то как! — отказаться от жены… Вернее, он не так выразился, но смысл тот же… Я вспылил, а пока летели сейчас с тобой… одна половинка мозга понимает, что это разумно — не тащить ее с собой. Но оставлять ее здесь еще страшнее. Да и как я… без нее?..       — Значит приведи аргументы, которые ее убедят. Я немного подстелил соломки, но кто я такой чтобы решать…       — Не сегодня… сегодня не смогу ей сказать. Я еще извиняться не знаю как… Перед Сталиным проще извиниться, чем перед ней. Лев грустно усмехнулся.       — Тебе виднее, Палыч, — сверился с часами, кивнул, — ну что, погнали? Переоденусь, и поедем.       — Нет, ты давай отдыхай. Побудь с женой… Пацаны справятся.       — Ну смотри… спасибо. Женя и Полина сидели на кухне с очередной чашкой чая в руках, когда звякнул входной замок. Поля пошла в коридор первой, потом окликнула Женьку. И когда она вышла из кухни и заметила знакомый силуэт у двери, сердце ударило так, что в висках зазвенело. Самара быстро протиснулся вперед, обнял Полину за плечи и спешно увел ее из коридора, оставляя Пчёлкиных наедине. Витя поднял глаза, и Женя сразу узнала это выражение — будто за последние дни он постарел на годы. Осмелился, подошел ближе, остановился на полшага от жены. И замер. Она видела: он хочет коснуться, но боится. Как будто сам себе не верит, что имеет право. Женька сделала этот шаг сама. Прижалась щекой к его груди, вдохнула знакомый запах. Витя обхватил ее осторожно, будто хрусталь.       — Я так виноват… — ответил он тихо. — Женька, я виноват… Ты была права. Она подняла лицо, глядя прямо в его усталые глаза. Он уткнулся лбом в ее лоб, выдохнул горячо:       — Делай со мной, что хочешь. Хоть четвертуй. Только… не гони меня. В его голосе сейчас отразилось столько мольбы и боли, что сердце Женьки готово было разорваться. Специально разлюбить того, кто любит тебя, невозможно, во всяком случае очень сложно. Нельзя уменьшить горячую фигуру, нет такой опции, можно только сломать рефлексию, чтобы временно не чувствовать любовь, но поломка рефлексии будет дорого стоить. Женя столько пережила и испытала за эти дни, что в какой-то момент ей захотелось просто уже увидеть мужа и ощутить, что он рядом. Она понимала, что находиться с ним теперь — страшно. Но куда страшнее — без него. И ей хотелось так стоять целую вечность и в то же время пустить прочь бежать. Это было одновременно мучительно больно и мучительно необходимо просто вжиматься лицом в его грудь, впитывать его запах, жмурить глаза, ощущая его прикосновения и дыхание… И она не знала, что делать, что говорить. Потому что сердце разрывалось от больной любви, а голова твердила — все будет плохо, если ты позволишь себе слабину. Единственное, что она осознавала точно, что не осуждает Витю — она боится его потерять, боится жить рядом и боится уйти. У нее не было морального приговора мужу, у нее были только страх и боль.       — Поехали домой?.. — прошептал прямо в макушку. И ощутил, как макушка согласно кивнула.

***

      Охрана осталась дежурить у подъезда Пчёлкиных, супруги в том же молчании, что сохраняли с момента выхода из дома Самары, поднялись в свою квартиру. Женька переступила порог, замерла около светильника, дернула за веревочку выключателя, посмотрела на святящуюся теплым светом лампочку, и выключила ее. Прошла медленно в кухню, услышала, как включает тот же светильник Витя и подала голос:       — Не включай.       — Как скажешь… — Пчёлкин вошел в кухню следом, замер в дверях. — Посидим в темноте?.. В ответ Женя лишь согласно качнула головой и вдруг:       — Кажется, мы так и не выпили ту твою особенную бутылку?       — Кажется, да.       — Неси… Кухня тонула в темноте. Лишь уличные фонари пробивались сквозь жалюзи — полосами ложились на стол, на руки, на бутылку виски между ними. За окном шумела редкая машина, но в комнате было так тихо, что слышалось, как тикают часы над дверью. Они сидели напротив. Витя налил в два снифтера, стекло глухо стукнуло о столешницу. Оба сделали по глотку. Долгое молчание. Женя первой нарушила его:       — Почему ты приехал только сегодня? Он не сразу ответил. Протянул руку к бутылке, плеснул еще немного, сжал стакан ладонью.       — Прости, малыш… мне нужно было разобраться с тем, что произошло с вами на дороге.       — И как, разобрался?       — В общих чертах… Она чуть откинулась на спинку стула, качнула головой. Взгляд — не на него, а в окно.       — Я видела новости. Пчёлкин напрягся:       — Какие?       — Все новости. — Женя сделала еще глоток, поставила стакан, пальцы задержались на краю. — И как обстреляли квартиру в центре Москвы… я сразу поняла, что это были вы. И как вас задержали… Твоя мама позвонила мне, вся в слезах, не понимает, что случилось… А я — ни сном, ни духом. Включила новости, хотя Полина была против… Тишина снова накрыла кухню. В полутьме Витино лицо казалось резче, чем на самом деле: тени от фонарей разрезали скулы, глаза тонули в темноте. Женька ждала ответа. Не торопила — только слегка постукивала ногтем по стеклу, и этот звук в тишине звучал почти громко. Витя сделал глоток. Слишком большой, как будто хотел заглушить вкусом спиртного все, что не умел сказать словами.       — Я… — начал он и осёкся. Отставил стакан. Потер ладонью лицо, провел по волосам. — Как же тебе рассказать все…       — А я и не прошу все... Мне кажется, я этого «всего» не выдержу… — ее голос был спокойным, но кто, как ни Витя, чувствовал в нем обреченность. — Я просто хочу понимать, что с тобой. Что с нами. Витя посмотрел на нее. В этом взгляде было и благодарность за то, что она по-прежнему говорила «с нами», будто «мы — это все еще мы», и вина, и та безысходность, которую он старался прятать даже от своих людей. Женька снова сделала глоток и поставила стакан чуть резче, чем хотела. Стекло глухо ударилось о стол. Она долго смотрела в окно, будто искала там слова. Потом резко направила взгляд на мужа.       — Знаешь, что самое страшное? — ее голос дрогнул, но глаза были твердыми. — Я перестаю понимать, кто ты. Как и не понимала, как это: выходишь замуж за родственную душу, а он превращается в кого-то другого. Иногда ты так любишь того, кем человек был, что просто не можешь полюбить того, кем он стал.       — Ты был другим. Да, жёстким, иногда злым, неуправляемым, но… понятным. А теперь… теперь я смотрю о тебе в новостях. Про стрельбу, про задержание… Замолчала. Пчёлкин сидел неподвижно, словно каждое слово било по нему в упор.       — Я устала бояться, Витя, — тихо добавила она. — Но еще страшнее — что я не знаю, во что я верю. В тебя или в то, что о тебе говорят. Он откинулся на спинку стула, потянулся к сигарете. Подкурил, и Женя увидела от яркого всполоха зажигалки, как дрожат его пальцы.       — Малыш… — голос сорвался, он прочистил горло. — Я… я хотел уберечь тебя. Думал, если меньше знаешь — меньше страшно.       — А вышло наоборот, — перебила она. — Потому что теперь я додумываю худшее. Тишина снова легла на кухню. Молчание, откладывающее неизбежное, дает передышку, но не избавляет от того, что все равно придется сказать. Витя наклонился вперед, глухо произнес:       — Если я расскажу тебе всё… ты останешься? Женька посмотрела прямо на него. И впервые за этот вечер не отвела взгляд. Она чувствовала, что эта боль — часть ее новой реальности, и она должна научиться с ней жить. Пчёлкин сделал затяжку и резко выдохнул.       — Ты была права… Когда предупреждала меня… Права была, подозревая, что менты сделают все, о чем предупреждали. Меня прижали. И поставили перед выбором: либо тюрьма, либо… уехать. Женя чуть прищурилась, качнув головой, будто не веря:        — Уехать? Куда?       — За границу. На год… пока. Все закрыть здесь, все продать, — он снова затянулся, прикрыл глаза. — Я согласился.       — И?.. — она не понимала, как реагировать на то, что услышала.       — И… тем самым покончить со всем, что я когда-либо делал. Похоронить все, что было построено… И поверь — построено честно, для тебя… — Витя протянул руку, ухватился двумя пальцами за пальчик жены, медленно и постепенно обволакивая всю ее ладонь. — Малыш, я могу потерять всё — деньги, Москву, друзей… Но тебя я не могу потерять. Если останешься здесь — то…       — Ты… хочешь сказать, что я… что мы…       — Год. Всего год. Уедем, будем жить как обычные люди. Ты наконец-то сможешь работать спокойно, без этого ада вокруг… — кажется, Витя был готов признаться и покаяться во всем, лишь бы она согласилась: — Да, я накосячил. Да, врал. Но там у нас шанс все начать с нуля… Женя нервно фыркнула:       — Ты думаешь, там всё будет иначе?       — Будет, — он посмотрел ей прямо в глаза. — Потому что там мы будем просто муж и жена. Дай мне шанс всё исправить. Я смогу быть рядом, без этой войны вокруг. Женя долго молчала, позволяя ему крепко сжимать свою руку.       — Я не знаю, Вить. Пчёлкин поднялся со стула, подошел к жене, присел на корточки около нее, нежно обхватил руками ее лицо и прошептал:       — Знаешь. Просто страшно. Мне тоже страшно. Страшнее от того, что я не уберег тебя… Когда Самара мне позвонил, и я осознал, что я мог потерять тебя, думал — сдохну… Но теперь… Теперь я обещаю, что всегда буду рядом. Только прошу тебя — доверься мне еще раз. Она опустила взгляд, молчала. Он терпеливо ждал, опустив голову. И вдруг ее нежная рука скользнула по его лбу, зарываясь пальцами в волосы, отбрасывая их назад. Гладила, приглаживала, мягкая, теплая. Он повернул голову ей навстречу, потираясь, благодаря за это прикосновение.       — В горе и в радости… — тихо прошептала она, закусив нижнюю губу. — Получается, я тоже не уберегла тебя…       — Ты?       — Я видела, как ты лезешь в эту пропасть, и ничего не могла сделать. Разве это не моя вина? Витя сжал ее колени горячими ладонями, глядя ей снова в глаза:       — Нет. Это моя ноша. Мой выбор. Но если бы не ты — я бы уже давно пропал. Ты хоть не веришь, а я знаю: рядом с тобой я еще держусь. Рука ее вновь скользнула на его затылок, и Пчёлкин чувствовал, что дыхания не хватает. Совсем. Он тут же притянул Женьку к себе, обхватывая рукой за шею, зарываясь в волосы, и поцеловал ее. Недолго. Давая ей отстраниться и ожидая, насколько она позволит себе вновь стать ближе. Женя смотрела на него. И он тонул. Просто так же, как и раньше, быстро тонул в черном море ее глаз, потому что будто со стороны видел, как наклоняется и вновь целует ее. Осторожно, почти не раскрывая рта, чувствуя бешеную дрожь по спине от той нежности, о которой он знал только рядом с ней. И она снова застывает. Секунда, две. Выдох. Ее дрожащий полу-стон, начисто срывающий крышу, когда подушечки его пальцев гладят кожу у их соединенных губ. Витя поднялся, подхватил ее на руки. С силой прижался к себе, целуя, втягивая в себя. Его язык скользнул внутрь, вызывая тонкий всхлип. Женька обняла его за шею, ее колени прижались к его боку. Он понес ее прочь из кухни. Тишину коридора разрезали его шаги — уверенные, быстрые. Пчёлкин опустил жену на кровать, задержался на секунду, всматриваясь в ее лицо. Она ответила ему вымученной улыбкой. Витя наклонился, их губы снова встретились. Его руки нашли ее талию, скользнули выше, и она выгнулась навстречу. В полумраке свет из окна едва очерчивал их силуэты, дыхание становилось все тяжелее, резче. Одежда мешала, и он почти нетерпеливо сдернул с нее футболку, бросил в сторону. Женька прижала его к себе, ее пальцы уже сами торопливо искали путь к его коже. Комната наполнилась их дыханием, тихими звуками, и все, что было за ее стенами, перестало существовать.

***

Десять дней спустя

      Теплый свет настольной лампы разрезал кабинет Иващенко на два мира: теплый овал света на столе и густую тень по углам. Витя сидел боком, почти вплотную к столешнице, потягивал виски. Он уже описал всю ситуацию, теперь дело оставалось за Петром. Удивительно, но впервые за все время их знакомства и даже сотрудничества Пчёлкин не ощущал в воздухе никакого давления. Лишь тонкое, эфемерное ощущение холодного понимания. Иващенко курил, сигарета в его пальцах медленно тлела.       — Влип ты, конечно, красавец, по самые помидоры… — наконец, заговорил он спокойно, даже чуть устало. Затушил сигарету в пепельнице, наблюдая, как поднимается вверх тонкий столбик дыма. — И влип ты из-за своего братства. Теперь хоть понял, почему друзей в нашем мире не существует? Витя пожевал нижнюю губу, покосился на Петра с досадливой ухмылкой.       — Братство — это слово для тех, кто боится остаться один. А ваши мушкетерские слоганы — это сказка. Уличная, грубая, но все равно — сказка. Один за всех, все за одного… Ха. Я видел, как «все» исчезают, стоит одному попасть в беду. Видел, как продают, как сдают, как прячутся, как шепчутся… Я не верю в братство. Я верю в договор. Подписанный не бумагой, а ценой. Ты мне — крышу, я тебе — процент. Ты мне — людей, я тебе — защиту. Все просто. Без соплей. Ушел ты от своих — и нехер было возвращаться… Мысленно Пчёлкин не мог с ним не согласиться. Ведь сам уже не раз думал, на какой черт его потянуло решать дела Белого? И тут же к этой мысли прицепился жаркий протестующий хвостик — уже на похоронах Белова ему не дали шанс уйти. Введенский тогда рассматривал его как ключевую фигуру в возможном перезапуске криминальной империи после Саши, и именно это делало Пчёлу для него опасным и потенциально неудобным игроком. Его угроза не была личной враждой, а была инструментом устрашения, направленным на контроль и подавление инициативы.       — Знаешь, почему я еще жив? — продолжил Иващенко. Витя не знал, что пробило компаньона на откровения, но чувствовал — Петру несколько жаль, что все в их партнерстве кончается так. Это удивило. И даже бы польстило в другой ситуации, но сейчас не имело никакого значения. — Потому что я не ждал, что кто-то меня прикроет. Потому что я никогда не называл «братом» того, кому не мог положить под процент. Потому что я всегда знал: в любой момент любой из них может сдать. Не потому, что сука — потому что человек. А человек — он слабый. Особенно, когда пахнет смертью. В этом мире выживают не те, кто верит. А те, кто считает. А я считаю давно. И все еще в плюсе… Лет тридцать назад был у меня человек. Игорёк. Сначала думал — брат, сдох бы за него. А потом понял — зря. Он выдержал паузу, сделал большой глоток виски.       — Мы с ним через многое прошли… я год кормил его семью, пока он тихарился… А потом пришли за другим нашим. За Димоном. И кто, думаешь, их подвел к его двери? Он не смотрел на Пчёлу — смотрел будто сквозь него, в далекое прошлое. И говорил уже тихо, режуще.       — Игорёк и подвел. Потому что «у него дети». Потому что «у него долги». Потому что… да хуй знает почему. Может, потому что просто смог. — Петр вздохнул, затем в привычной холодной манере равнодушно фыркнул: — И я тогда понял: все смогут. При нужной температуре — все плавятся. И твои братаны — тоже. Ты и сам это понял, не так ли? Зятек твой только вздохнул спокойно, как узнал, что ты отчаливаешь. А ведь не возьми ты на себя всю ношу, его бы ждала та же участь, что и тебя. Ну и где же эта братская благодарность? Пчёлкину нечем было крыть, да и какой в этом был смысл? Иващенко отмахнулся, подался чуть вперед, протягивая ему стакан. Витя с глухим звоном чокнулся с ним.       — Ну и что за коммерс теперь будет мне нервы вместо тебя трепать?       — Завтра утром увижу. Космос назначил встречу. Говорит, не из наших, честно трудящийся в Швейцарии семь лет, сколотил капитал, теперь готов вернуться на родину… Короче, мечта всей жизни у человечка.       — Мечты в наше время мало для бизнеса… Что ж, поглядим. Витя поднялся, поправил пиджак, кивнул.       — Пора мне, Петр Иваныч. Иващенко тоже поднялся со своего кресла, обогнул стол и хлопнул Пчёлкина по плечу.       — Ну, ладно, красавец, слюни на кулак не наматывай, дай бог — свидимся через годок-другой… А там подсоблю, чем смогу. Витя ощутил, как впервые внутри к этому человеку у него зародилась крупица благодарности. Он молча протянул ему ладонь, которую Иващенко с чувством пожал.

***

      Пчёлкин вбежал в приемную, глянул в зеркало, висящее около стойки секретарши, наспех пригладил волосы пятерней, кивнул в сторону кабинета:       — На месте уже?       — Только тебя ждут, — Космос открыл перед ним дверь, пропуская его вперед. Фил, Активист и Самара расположились возле длинного стола, на котором покоились аккуратные стопки бумаг, ручки, бутылка воды и стеклянные стаканы. Из-за него поднялся и покупатель. Высокий, с вежливой улыбкой. Витя, приблизившись, протянул ему руку:       — Виктор.       — Герберт. Очень рад. По правую руку от него кивнул юрист, молчаливый, с папкой в руках. Секретарь разложила три одинаковых экземпляра договора о передачи доли, с перечнем активов, согласием совета директоров и приложение с изменениями. Стол наполнился шорохом бумаги, скрипом ручек, глухими щелчками печати. Никто не говорил лишнего. Когда последний лист был подписан, экземпляры разошлись по папкам: один — Пчёлкину, второй — Герберту, третий остался у нотариуса. Герберт сделал знак своему помощнику. Тот поднялся, поставил на стол аккуратный черный кейс, щелкнул замками и распахнул крышку. Внутри — ровные ряды банкнот, перевязанные банковскими бандеролями. Поверх лежала квитанция из банка: сумма, дата снятия, подпись кассира. Космос перегнулся через стол, посмотрел мельком. Активист поднял одну из пачек, проверил — все в порядке, серийные номера шли подряд. Кейс снова закрыли. Пчёлкин подтолкнул его к Самаре, и тот молча взял его, приподняв как обычную ношу, без показной важности. Герберт поднялся из-за стола, застегнул пиджак и, вновь улыбнувшись, протянул Пчёлкину руку. Витя ответил на рукопожатие.       — С вами приятно работать, Виктор Павлович.       — Удачного вам бизнеса, — поджал он губы в улыбке и кивнул Руслану, стоящему у дверей: — Проводите.       — Успехов! Пацаны в повисшей тишине остались наедине с кейсом. Самара вновь открыл его, Космос просмотрел купюры… Витя на деньги не смотрел, только перелистывал кипу документов в папке. Фил наконец поймал его взгляд, и он кивнул. Валера открыл шкаф позади себя, достал прочный белый пакет, наполненный доверху, и кинул его на стол. Пчёлкин мельком глянул в его содержимое и пододвинул пакет Самаре и Активисту.       — Парни, это вам, — и когда афганцы заглянули в него, добавил: — Купите себе спортивный комплекс. Лев и Кирилл переглянулись, грустно фыркнули.       — А зачем нам комплекс с такими деньгами? — усмехнулся Головин, достал из кармана зипповскую зажигалку и с хлопком вложил в ладонь Вити. — А это тебе. Пчёла улыбнулся, принимая.       — Спасибо… Подождете нас здесь? У нас там еще дело незаконченное. Он кивнул Филу и Космосу, и те, подхватив еще один пакет, направились за ним в коридор. Витя шел, крутя колесико зажигалки, в сторону кабинета, где ждал завершения сделки дядя Сева. Он волновался, то и дело потирал сухие ладони. Заметив бригадиров, спросил первым:       — Ну что?.. В хорошие руки отдаете?..       — В хорошие, — успокаивающе улыбнулся Витя. За его спиной поравнялись Космос и Валера. Всеволод Александрович не знал, как подобрать слова, но весь его вид давал понять — расставаться с ребятами он не хотел. И не знал, как теперь в новых реалиях вести дела. Что их ждет?       — Ну, а… как все устаканится, позовете?       — Ты знаешь, Саныч… — качнул головой Пчёлкин, — обещать не буду, — и подал глазами сигнал Космосу. Тот с улыбкой протянул дяде файл с документами, и накрыл сверху пакетом с деньгами.       — Что это? — удивился дядя Сева.       — Вот это — твоя мечта, — пояснил Холмогоров. — Мы выкупили помещение под студию. А здесь деньги на твое дело. Всеволод Александрович достал из пакета несколько плотных, перетянутых пачек долларов, улыбнулся рассеянно, обводя взглядом парней.       — Ребята, как же ж это… Витя крикнул в приемную:       — Лиля, все готово?       — Все готово, Виктор Павлович!       — Ну что, Саныч, гитара-то при тебе?       — Там Санькина в его кабинете в шкафу стоит, — напомнил Фил.       — Тогда пошли. В кабинете, где четверть часа назад Пчёлкин, Холмогоров и Филатов окончательно перестали быть полноправными хозяевами, секретарша Лилечка уже накрыла стол, пацаны из охраны притащили ящики с алкоголем, и теперь бригадирам был отведен целый прощальный вечер друг с другом. Они с грустью обмыли удачные сделки, потом помянули Сашку, каждого родителя, которого больше не было в жизни парней… И тут дядя Сева по случаю упомянул, что успел написать песню, только все записанные кассеты навсегда исчезли в злополучном пожаре.       — Ничего, дядь Сев. Новую студию никто не тронет, — успокоил его племянник. — Выпустишь еще ни одну песню.       — А что за песня? — поинтересовался Активист.       — «Сирота» называется… — Всеволод Александрович повернулся к Самаре: — Лёва, дай-ка гитару. Самара достал из шкафа инструмент, протянул в руки мужчины. Дядя Сева осушил свой стакан и, пока Фил наполнял его снова, коснулся струн.       — Сколько мне по земле одиноко бродить?       Одному из озер воду чистую пить…       Ни родных, ни друзей, ни врагов — пустота.       Люди кличут меня за глаза — сирота… В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь звоном струн. Дядя Сева пел негромко, и в каждом слове звучала усталость прожитой жизни. Не песня — исповедь, и слушать ее было тяжелее, чем выпить весь алкоголь, что стоял на столе.       — Сиротинушка-голь, ни двора, ни избы.       Был бы конь — я помчал на нем счастья искать.       Только нет ничего — ни коня, ни узды,       Волком хочется выть и от горя кричать… Мужчины замерли. Активист сидел неподвижно, но рука сама поднялась к лицу. Кулак уперся в губы, будто мог удержать дрожь, которая выдавала парня сильнее всяких слез. Он был воином, привыкшим держать себя в руках, но глаза показали, как вся его копившаяся боль прорвалась наружу. Фил, наоборот, не стал скрывать — к глазам подкатила горькая влага. Для него слово «сирота», как и для Кирилла, было не чужим, а собственным именем. Он знал, что значит остаться без матери, без отца… Только сестра, и вся его жизнь была построена вокруг этой единственной опоры.       — Где мой сильный отец, где родимая мать?       Где сестрицы, братья, кто их отнял, скажи?..       Где душа, чтоб смогла пожалеть и понять?       А в ответ — тишина, и вокруг ни души… Космос слушал, чуть склонив голову и стиснув зубы. У него был отец, был дядя, но матери давно не стало. И сейчас, под эту песню, он вспомнил ее голос, ее руки — и слово «сирота» отозвалось в нем глухой пустотой, которую он никогда не смог заполнить. Самара сжал в руках гитарный чехол, который так и не убрал. Жена, сын — его дом, его свет. Но от этих слов в груди все сжалось: он ясно представил лицо Артёмки, и мысль, что тот может когда-нибудь остаться сиротой, прожгла его насквозь. Он отвернулся на секунду, будто это могло помочь, но внутри все равно резануло больнее ножа. Витя не сводил глаз со струн. В каждом слове он слышал собственное будущее — чужие берега, бегство, чужая речь вокруг, и никакой опоры. От этой мысли в груди росла тяжесть, которую не залить ни виски, ни водкой. Он прикрыл глаза, а пальцы крепче вцепились в стакан. В это мгновение он ясно ощутил, что значит вечность, что значит сердце, что значит душа. Он словно бы понял все то, что случилось с ним за столько лет. Женька, Женька… Доброта Женьки, душа Женьки… Сможет ли он сберечь их? Вправе ли он увлекать Женьку за собой? Ответов на эти вопросы Пчёлкин не знал. Их по-прежнему ждала необозримая жизнь. Перед ними раскинулась неизбежная равнина времени без конца и края... Песня звучала, и каждый слышал ее про себя. В комнате не было слов, не было жестов. Только дыхание, запах табака и алкоголя, блеск влажных глаз. Когда последняя струна стихла, тишина обрушилась так тяжело, что никто не решился нарушить ее. Они только молча подняли бокалы. Не за здоровье, не за удачу. Каждый пил за то, чего у него не было и никогда уже не будет.

***

      Два черных внедорожника припарковались у здания аэропорта. Самара и Активист помогли вытащить чемоданы, Космос и Фил окружили Пчёлкиных.       — Иди сюда, малая, — совершенно расстроенный Холмогоров грустно покачал головой и обнял Женьку. Витя закурил, глянул на Фила. Тот стоял совершенно каменный, и только плотно сжатые губы и раздувшиеся крылья носа выдавали все его отношение к происходящему. Конкретно — к согласию сестры отправиться вместе с мужем в это изгнание.       — Пора, — Пчёлкин посмотрел на наручные часы. — Не провожайте нас, пацаны. Активист и Самара по очереди крепко обняли его, похлопали по спине.       — Держись, Палыч. Мы будем ждать. Женька, поджав губы, тоже обняла афганцев. Как ни крути, а эти двое оставили в ее жизни свой отпечаток, и упрекнуть их было не в чем. Она задержалась еще рядом со Львом, сжимая его предплечье:       — Спасибо тебе, Лёва. За все. И за то, что спас меня…       — Ну, Жень, отставить слякоть. Как будто навсегда прощаешься!.. Она, шмыгнув носом, улыбнулась:       — Надеюсь, нет. Ты… проведывай Миленку, хорошо? Я ей как смогла объяснила, но…       — Все в штатном режиме. Свои обязанности я помню. Она ощущала каждой клеткой, что ее буквально отрывают, выгрызают из ее личной зоны комфорта и выплевывают в неизвестность. Покидать родную страну Пчёлкиной было страшно. Оставлять здесь всех, кто ей дорог и любим, кто нуждается в ней… Но Витя… Витя тоже нуждается в ней, как ни в ком другом. Наконец, Женя развернулась к брату и застыла. Он тоже не двигался, только смотрел в ее влажные карие глаза. Такие же, как у него. И сделал шаг к ней, перехватил сестру в свои объятия, закрывая руками ее голову, как и во все те разы, которые успокаивал ее.       — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь… — прошептал ей на ухо и, поцеловав в макушку, отпустил. Космос протянул Вите руку и, задержав его ладонь в своей, пристально посмотрел ему в глаза.       — До встречи, Пчёл. И помни — ты по-любому брат мне. Пчёлкин кивнул одними глазами, обнял его, подхватил чемоданы и нежно приобнял жену за плечи, без слов давая понять, что пора идти. Чемодан Жени катился позади, ручка дрожала в ее пальцах. Витя подвел ее к кассам, забрал ее паспорт и вместе со своим протянул девушке за стойкой.       — Два до Хартфорда. Получив обратно документы и билеты, Пчёлкин поставил чемоданы на ленту, глянул на жену. Она застыла каменным изваянием, глядя куда-то за его спину. Ее взгляд выдал ледяной испуг, и он даже не успел спросить, когда по обе стороны от них появилось двое. С ровным взглядом. И Витя понял, что так заставило отреагировать Женьку — один из них был Коноваленко. Лейтенант без приветствия, почти буднично подал голос:       — Виктор Павлович. Минутку. Витя рефлекторно задвинул Женю за спину. Его плечи окаменели.       — Чего вам еще? Коноваленко неторопливо забрал из его рук Женин паспорт, билет, вложенный в него, взял двумя пальцами и скользящим движением положил себе в нагрудный карман. С вежливой и пустой улыбкой вернул документ Пчёлкиной.       — Евгения Константиновна, удачного вам возвращения домой, — и метнул короткий взгляд на Витю: — Виктор Павлович, а вам — счастливого пути. Женя побледнела, как мел, пальцы судорожно вцепились в паспорт, будто в соломинку. Она обняла мужа за руку — крепко, отчаянно, как ребенок, боящийся отпустить.       — Витя?.. Пчёлкин стиснул зубы так, что скулы заходили. В глазах — злость, бессилие и животная боль. Он перевел взгляд с Жени на Коноваленко и процедил глухо:       — Что это значит?.. Коноваленко усмехнулся сухо, с оттенком издевки констатируя:       — Не было уговора, что вы поедете с женой. В этот момент зал наполнил женский, металлический, как приговор, голос: «Посадка на рейс…».       — Пора, Виктор Павлович. Посадка уже началась. Женя болезненно выдохнула, вцепилась в Витю обеими руками, уткнувшись в его плечо. Коноваленко сделал полшага вперед, мягко, почти вежливо пытаясь отстранить ее от мужа. Пчёлкин резко развернулся, и его голос прорвался наружу рявком:       — Руки от нее убрал! Эхо гулко прокатилось по залу, несколько людей обернулось. Коноваленко лишь чуть приподнял брови и отступил назад, снова с той же издевательской вежливостью.       — Как скажете. Но вам пора. Мир, и без того серый, раздавленный и шаткий, окончательно рухнул, вызывая вполне физическую головную боль. Витя развернулся к Женьке, сгреб ее в охапку — с силой, будто хотел вдавить ее в себя, оставить след навсегда. И зашептал ей прямо в волосы:       — Жди. Слышишь? Жди меня. Я тебя люблю, люблю… люблю… Женя, вопреки разуму, цеплялась за него изо всех сил, зарывалась носом в его воротник рубашки, качала головой, ощущая, как он постепенно отрывает ее руки от себя — одно движение, второе… и уже стоит отдельно. Его глаза блестят, губы сжаты до боли. И вон Витя поворачивается и идет к рамке. Шаги тяжелые, будто ноги налиты свинцом. Она смотрит ему вслед, губы беззвучно шепчут: «Не уходи…». А Витя, не оборачиваясь, проходит дальше. Коноваленко бросает на Женю скользящий взгляд с тенью довольства и выдает — почти весело:       — Не расстраивайтесь, Евгения Константиновна. Даст бог… И тут его щека ощутила удар влажной и твердой ладони прежде, чем он успел закончить предложение.       — Пошел к черту! — Женькин вскрик почти потерялся в нарастающем гуле аэропорта. — Сволочи!.. Лейтенант прижал руку к своей щеке, языком огладил ее изнутри. Помощник хотел было рыпнуться в сторону разбитой и раскрасневшейся Пчёлкиной, но он остановил его ладонью. Усмехнулся.       — Всего доброго. Женька опустила голову, дышать стало тяжело: воздух вокруг нее стал липким и горячим. Через стекло было видно, как по взлетной полосе ползет самолет. Фары слепят, гул турбин растет… Женя прижимала паспорт к груди и плакала — теперь открыто, без сил. Смотрела, как огни лайнера уходят вверх, как он взлетает в ночь. А в самолете Витя сидит, уткнувшись лбом в переднее сидение. Во рту сухо, будто пыль осела в горле. Он сжимает кулак так, что ногти впиваются в ладонь. Губы касаются обручального кольца, целуют его и шепчут едва слышно, чтобы никто не услышал:       — Обещаю… я вернусь. Самолет рвется вверх, дрожит корпус, а внутри него Пчёлкин давит боль злостью, чтобы не разорваться прямо здесь. Женя все еще стоит у стекла. Самолет уже превратился в маленькую точку и исчез. В зале люди расходятся, кто-то спешит к посадке, кто-то болтает по телефону. Мир живет — будто ничего не случилось. А Женька все смотрит в пустоту за стеклом…