Братья по-любому. Вернуть всë

Июль 1994-го. Санкт-Петербург

      Прошло несколько недель с того самого дня, когда самолет унес Витю на другой материк. Тот вечер словно вырезал из Женьки жизнь целиком: вернувшись из аэропорта, она захлопнула дверь своей квартиры — и вместе с ней будто заперла время. Дни потеряли очертания: свет сменялся тьмой, но внутри ничего не менялось. Пчёлкина жила как в оцепенении. Просыпалась и засыпала с одним и тем же чувством — тяжелым, вязким, похожим на бездонную пустоту. Всё, на что ее хватало, — бродить по квартире, ладонью скользить по стенам, взглядом по мебели и креслу, в котором Витя сидел вечерами. На кухне — стоять у окна, там, где чаще всего курил муж. Теперь и она тянула только «Кэмел», чтобы ощутить вокруг себя запах, ставший привычным и близким. Иногда смотрела в небо, и от гула пролетающего самолета все внутри с грохотом переворачивалось: теперь этот звук ассоциировался со звуком разлуки. Его хотелось перекричать, вырывая из себя боль вместе с голосом. Фил вошел в квартиру осторожно, как на чужую территорию, и тут же поморщился: табачный дым окутал квартиру плотным облаком. Он отмахнулся ладонью, распахнул дверь шире и шагнул в зал. Женька сидела в кресле, повернувшись спиной к двери, и взгляд ее был устремлен в беззвучный экран телевизора. Услышав шаги, она сразу поняла, кто нарушил ее одиночество.       — Откуда у тебя ключи от моей квартиры? — спросила сухо, не оборачиваясь. — Я, кажется, их тебе не давала.       — И тебе привет, сестренка… — Фил прошел к окну, рывком распахнул форточку, — задохнешься так. Тут уже смог, как в Пекине. Женька отреагировала вяло:       — Ты чего пришел? Проверить, не протухла ли я?       — Почти угадала, — Фил опустился напротив, заслонив собой голубоватое мерцание экрана. Но сестра будто смотрела сквозь него. — На улице погода хорошая, — начал он осторожно. — Пойдем прогуляемся? Женя откашлялась нервным смешком:       — Ты перегрелся, Валер? — наконец повернула голову, посмотрела прямо на него. — Иначе откуда вдруг у тебя этот приступ добродетели? Фил нахмурился. Ему было тяжело видеть ее такой. Несомненно, он в глубине души испытывал тихую радость оттого, что сестра осталась в России, рядом, но все это смешивалось в нем с пониманием того, что Женька вновь была глубоко несчастна. Потому что перед ним сидела просто оболочка, а разум, душа и сердце были далеко — там, в Коннектикуте, рядом с Витей, которого у нее отняли.       — Убери этот тон, Жек, — глухо выдохнул он. — Я пытаюсь тебя поддержать. Как могу… как умею. А умею я, ты знаешь, хреново. И все-таки…       — И все-таки тебе придется согласиться, Филька, — раздался голос от двери. Женька резко обернулась. На пороге зала стояла Милена с Варькой на руках, а за ее плечом — Самара, улыбающийся уголком губ, взятый, видимо, как личный психолог.       — Если ты не забыла, завтра вручение дипломов, выпускной. И я не допущу, чтобы ты это пропустила. Хватит и меня одной.       — Смеетесь? — Женька фыркнула, оглядела их всех. Подалась вперед, и солнце выхватило ее лицо — бледное, с заплаканными глазами, уставшее, изломанное болью: — У меня по морде будто табун лошадей проскакал.       — Так плакать меньше надо, — буркнул Фил, пряча боль в сухой резкости.       — Визажисты творят чудеса, — мягко подхватила Милена.       — Сделают так, что по тебе максимум пробежала парочка котят. И то — в тапочках, — подмигнул Самара. Женька вдруг не выдержала, выдала смешок:       — Многообещающе, конечно… — и снова откинулась на спинку кресла, прикрыла глаза. — Спасибо за заботу. Но никуда я не пойду.       — Пойдешь как миленькая! — фыркнула Милена. Варька у нее на руках заугукала, будто подтверждая мамины слова. Женя смотрела на всех так, будто они явились из другой, чужой вселенной, где еще можно улыбаться и говорить про какие-то выпускные.       — Я не пойду, — твердо.       — Пойдешь, — упрямо повторила Милена, поправляя дочь на руках. — Жень, я понимаю, каково тебе… — и это было абсолютной правдой, кто как не она знала, что значит находиться на расстоянии с любимым человеком и не ощущать его поддержки в самые тяжелые моменты. — Но завтра — твой день. И если ты не выйдешь к людям, если не позволишь себе хоть чуть-чуть пожить, ты сама себя похоронишь заживо. Фил кивнул и, наклонившись к сестре, добавил:       — Она права. Я не мастер успокаивающих слов, но… нельзя вот так сидеть и дохнуть в четырех стенах.       — А можно я сама решу, что мне можно, а что — нельзя? — Женька резко встала. Нервные шаги отозвались в зале гулким эхом. Она остановилась у окна, рывком дернула штору, будто хотела заглушить не свет с улицы, а саму себя, свое внутреннее смятение. В ее глазах блестело отчаяние, губы предательски дрогнули. Повисшая тишина легла тяжелым грузом на всех присутствующих. Варька, словно почувствовав окутавшее квартиру напряжение, захныкала. Милена прижала малышку к себе, укачивая, и уже собиралась подойти к Женьке, но Лев мягко, без слов, остановил ее рукой. Сам подошел к Пчёлкиной и крепко обнял ее одной рукой — по-мужски, сдержанно, но неотвратимо надежно.       — Конечно, только ты можешь решать, что тебе делать, Жень, — заговорил он негромко, но в каждом слове слышалась твердость. — Ты имеешь право сейчас плакать, запираться в этих четырех стенах, чувствовать себя потерянной… Это правда тяжело. Но завтра твой выпускной. Твой день, твой труд, твой результат. Ты шла к этому долго, и он должен быть отмечен. Даже если Вити рядом нет. Он говорил мягко — так, как полагалось человеку, привыкшему быть личным психологом в доме начальства. И именно такой голос смог сейчас почти физически пробиться через тонкую корочку льда на ее душе.       — Я уверен, Витя хотел бы, чтобы ты вышла, получила диплом и улыбнулась. Это не значит сделать вид, что ничего не случилось. Это значит показать, что ты сильная. Что ты справляешься. Фил поднялся со своего места и встал рядом, его рука легла на другое плечо сестры.       — Короче, завтра идем. Скажешь «нет» — я не Самара, миндальничать с тобой не буду. За руки-ноги возьму и понесу. Ты меня знаешь. Женька прикрыла глаза и, вымученно простонав, стукнула лбом в плечо Самарина:       — Упрямые вы, черти…       — И ты такая же, — с какой-то почти нежной неловкостью усмехнулся Валера и взлохматил ей волосы, пытаясь разрядить обстановку. Варька, словно в подтверждение, заугукала громче, сжимая крошечный кулачок. Милена улыбнулась:       — Варвара Андреевна тоже настаивает. Женька подняла глаза. В них все еще плескалась боль, но где-то глубоко мелькнула крошечная искра, которой не было все эти бесконечные дни.       — Ладно… — она тяжело вздохнула, сдавшись. — Только ради вас. До самого вечера Самара возил их по городу: магазин за магазином, бутик за бутиком. Женька шагала, словно в тумане — руки опущены, взгляд рассеянный, все вокруг пролетало мимо нее. Ни одно платье не производило на нее впечатления, хоть подруга и консультанты старались изо всех сил.       — Так, — скомандовал Фил, распахивая дверь очередного бутика, — если мы еще раз выйдем ни с чем, я куплю тебе платье сам. И не жалуйся потом, если это будет красный блестящий комбинезон с перьями. Милена прыснула, подыгрывая:       — Ага, и туфли к нему — на платформе сантиметров в двадцать. Чтобы не дипломы обсуждали, а твою обувь. Бутик встретил мягким светом и переливами тканей. Гаспарян передала дочку Самаре — тот привычно и уверенно подхватил малышку, — а сама взяла Женьку за руку и мягко потянула к вешалкам.       — Давай, последний шанс — выбрать самой. Женя наугад набрала несколько платьев, первые, что бросились в глаза. Радужная палитра в ее руках смотрелась почти комично. Милена, хмыкнув, кивнула на примерочные и скомандовала:       — Вперед! Пчёлкина вздохнула, но зашла в примерочную. Первое платье — слишком строгое, второе — кричащего цвета. Комментарии сопровождали каждое.       — Это форма старшего бухгалтера, — морщился Фил, развалившись в кресле. — С дипломом в руках тебе только калькулятора не будет хватать.       — А это… — Милена прищурилась на ядовито-малиновое. — Ну, если хочешь быть живым маркером, подойдет. И вдруг спустя пять платьев, когда Женька вышла из примерочной, на несколько секунд в салоне стало тихо. Пчёлкина повернулась сначала левым боком, потом правым, и, наконец, взглянула на парней и подругу, выгнув вопросительно бровь. Признаться, даже ей понравилось свое отражение в этом платье — тонкая ткань нежного серебристо-голубого оттенка, словно утренний туман, подсвеченный солнцем. Платье мягко струилось по фигуре, чуть приоткрывая плечи, а в движении переливалось так, будто в него вплели свет. Простое, без вычурных деталей, но совершенное.       — Вот это… то, что нужно, — впервые без тени шутки отреагировал Фил. Самара поднял большой палец и одобрительно улыбнулся. Когда вышли из бутика, мужчины шагнули к машине и почти синхронно распахнули двери. Самара помог Милене устроиться с ребенком, аккуратно придерживая дверь, пока она пересаживала дочку поудобнее на руки. Фил открыл заднюю дверь для Женьки, чуть склонив голову в шутливом реверансе. Та скользнула по брату взглядом и, чуть прищурившись, бросила:       — Ты с фига ли такой галантный? Валера лениво улыбнулся, будто ждал именно этой реплики:       — Пытаюсь делать все, чтоб тебя разговорить, бука. Женька хмыкнула и села в машину. Самара хлопнул дверью, завел двигатель и повернулся к Филу:       — Ну что, куда? Тот обернулся к заднему сиденью, где Милена покачивала на руках Варьку.       — Малая как? Утомилась? Гаспарян склонилась над малышкой, поправила уголок пледа. Девочка спала глубоко и спокойно, едва слышно посапывая.       — Не особо.       — Тогда отлично, — кивнул Фил. — Самара, стартуй до ресторана. Возьмем еды и устроим семейный ужин у нашей Жеки.       — Валер, — Пчёлкина склонила голову, поймав его взгляд, — вот такого уговора не было.       — В смысле? — тут же отозвался он. — Ты что, против? Хочешь выставить нас за дверь голодными? Женя тяжело выдохнула, будто отмахиваясь от мыслей, и коротко бросила:       — Ужин так ужин. Она всё понимала: брат предпринимает все попытки, лишь бы не дать ей остаться вновь наедине со своими внутренними демонами, не дать ни одного повода передумать, как только она окажется в квартире в одиночестве. Признаться, Женька уже давно отвыкла от компании брата и даже в какую-то минуту сегодня подумала, что Валерка таким образом пытается откупиться за свое неучастие и отстраненность за последние годы. Но тут же одернула саму себя — это все тот же ее старший брат, самый дорогой и единственный родной человек в жизни. И по итогу смирилась, когда через час они уже возвращались к ее дому с пакетами, ароматно пахнущими на всю машину.       — Ты с нами, брат? — Фил склонился к водительской двери Самары.       — Не, поеду. Полька ждет, — Лев взглянул на часы. — Я ей сегодня тоже ужин обещал. Завтра, как договаривались?       — Да, в девять ждем. В квартире, где еще недавно властвовала гнетущая тишина, запах еды мгновенно разлил тепло и жизнь. Женька прилегла на диванчике с Варькой, пока Фил с Миленой расставляли на столе целую гору коробок и контейнеров. И Пчёлкина ума не могла приложить, куда брат заказал столько блюд.       — Ты что, еще и соседей хочешь кормить потом?       — Еще чего! — Фил глянул на нее строго. — Когда ты последний раз нормально ела? Женя замялась, потом честно призналась:       — Не помню.       — Я так и думал, — он закатил глаза. — Все, будем действовать радикально. Милена, протирая бокалы, с улыбкой наблюдала, как Фил поддевает вилкой кусок шашлыка и сует его сестре прямо к губам:       — А ну, открывай!       — Я че, маленькая? — возмутилась она, отстраняясь. — Сама могу.       — Для меня всегда мелкая. Давай, не спорь! Летит самоле-е-етик!.. Женька вздохнула, но все же куснула.       — Вот, умничка! — обрадовался Фил. — Пока контейнер не закончится, я не отстану.       — Там еще салат и закуски, — напомнила Милена. Женя возмущенно фыркнула:       — Если я так буду есть, я завтра в платье не влезу!       — Влезешь, — усмехнулась подруга. — На крайний случай — мы тебя намылим и впихнем. Смех, запах еды и голоса близких наполнили кухню — и стены, недавно глухие, словно ожили.

***

      Утром, в девять часов, как и условились накануне, Самара уже ждал всю небольшую делегацию около подъезда. Как бы Женька не отнекивалась от салона красоты, вскоре смирилась, что ни брат, ни подруга на уступки не пойдут, поэтому пришлось облачаться в новое платье и морально готовиться к длительному наведению марафета. Когда спустя два часа работы визажисты развернули ее к зеркалу, Женя не узнала себя. Признаться, она с того времени, как улетел Пчёлкин, и не смотрелась в зеркало, поэтому столкнувшись со своим отражением, увидела будто совсем другого человека. Визажисты действительно сделали чудеса, но вот скрыть пустоту в глазах было невозможно.       — Филька, ты — красотка, — выдохнула с восхищением Милена. Фил ждал у выхода. Он оглядел сестру с головы до ног и кивнул.       — Нормально. Сойдет для выпускницы. Главное, не шипи там на всех.       — Не обещаю, — хмыкнула Женька и взяла из его рук сумочку. Пока брат расплачивался, она вышла на улицу, и непривычно яркое для Питера солнце ударило в глаза. Теплое и живое, оно безмолвно будто тоже заставляло Женю очнуться. Она сжала пальцы на ремешке сумки, стараясь дышать ровнее, поравнялась с Самарой, ожидающим у машины, и кивнула на сигарету:       — Угости. Лев распахнул пачку сигарет, щелкнул зажигалкой и, пока Пчёлкина делала первую затяжку, украдкой ее лицо осмотрел. Желваки упрямо ходили, плечи поднимались и опускались в такт тяжелому дыханию. Вся ее фигура выдавала нервозность и полное нежелание радоваться предстоящему мероприятию. Самара, затянувшись сам, чуть склонился к Женьке и вдруг заговорщически произнес:       — Хочешь расскажу один способ, как обрести хорошее настроение? Она скосила на него глаза. Взгляд — не то чтобы заинтересованный, но уже не пустой.       — Ну?..       — Нужно вызвать искусственную улыбку, — торжественно выдал он.       — Чего?       — Отличный метод, — закивал Лев, выпуская струйку дыма. — Давай попробуем?       — Лёв… — обреченно протянула она.       — Давай-давай, — не отставал Самарин. — Тебе на фотках пригодится. Женя снова затянулась, выпустила дым и махнула рукой: мол, ладно, выкладывай. Самара принялся декламировать:       — Раздвинь губы в искусственной улыбке и подержи их так три минуты. Мышцы лица вспомнят о радости и передадут сигналы о ней в мозг. И ты — бац! — и рассмеешься искренне. Пчёлкина, задумавшись, выдохнула дым и кивнула:       — Ну-ка, покажи.       — Ы-ы-ы! — Самара растянул пухлые губы в самой широкой улыбке из своего арсенала, что аж мышцы свело. Фил, наконец, поравнявшись с ними, резко застыл и удивленно выгнул брови, заметив выражение лица охранника.       — Самар, ты че, инсульт ловишь?       — Ыгы, — не разжимая зубов, подтвердил тот, улыбку не сворачивая. Женька прыснула сквозь поджатые губы, пытаясь удержаться, но плечи ее предательски затряслись. Самарин, вдохновленный эффектом, уже без всякой улыбочной теории добавил:       — Я так Активиста в Джелалабаде в чувство приводил. Прикиньте лица душманов, когда он вышел на них с автоматом, угарая, как конь! Фил хрюкнул:       — Да врешь!..       — Да чтоб я сдох!.. Реально! Во-оот так, — и Лев развел руки, изображая автомат, и снова изобразил свой фирменный оскал. И тут Женька все-таки не выдержала — разразилась хрипловатым смехом, чуть не выронив сигарету. Самара, довольный, наконец, тоже улыбнулся по-настоящему:       — Вот, кому я говорил? Работает же! Фил благодарно хлопнул его по плечу:       — Всё, брат, тебе точно в психотерапевты пора. Актовый зал института гудел: родители, друзья, преподаватели, цветы, ленты… Студенты щебетали, фотографировались, кто-то уже тащил букеты на сцену. Гудела музыка, звенел смех. Женька первой шагнула внутрь и почувствовала, как на нее оборачиваются взгляды. Кто-то шепнул:       — Смотрите, Пчёлкина пришла… Ее пробило холодом. Она прекрасно знала — новости о Вите, его задержании и разгроме бизнес-империи давно разлетелись по обеим столицам. Фил, шагавший следом, тихо положил руку ей на плечо.       — Держись. Все нормально. Женька кивнула. Стиснула зубы и пошла дальше. Кото, отпочковавшись от одногруппников, через пару секунд оказался рядом с подругой и оставил на ее щеке быстрый поцелуй.       — Филька, ну цветешь як яблоня! Откуда такая красивая явилась?       — Привет, Кот. Кото прищурился, сделал вид, что и не слышал обсуждение со своего потока о Пчёлкине и споры — явится ли Женя на выпускной или нет:       — А че это ты такая кислая? — и не нашел ничего лучше, как сказать ей то, что первым пришло в голову: — А помнишь, как ты в общагу заселялась? Она подняла взгляд, и уголки губ дрогнули.       — Такое забудешь… Кото захохотал, закинув руку ей на плечо:       — Ага! Стоишь вся такая в непонятках, глаза огромные, как у телёнка. А мы с Велосипедом такие герои — пошли тебе комнату выбивать.       — Помню, Кот, все помню.       — А как кровать собирали?       — Притащили груду металла, собирали три часа… — усмехнулась Женька. — Перед этим еще час спорили, где у нее будет верх, а где низ.       — Так мы ж заботились, чтоб все по-человечески было! Не дай бог, принцесса уснет вверх тормашками. Женька уже откровенно хихикнула.       — Велосипед тогда ключ сломал. Вы потом вдвоем болт закручивали руками, как два идиота. Кото картинно поднял палец:       — Но в итоге кровать стояла!       — Она шаталась, как лодка на волнах, — возразила Женя.       — Ну, — пожал плечами друг, — зато бесплатный аттракцион прямо в комнате. Женька села на свободное место, откинулась на спинку кресла и на секунду прикрыла глаза, будто возвращаясь туда — в ту самую вечернюю общагу с запахом пыли, шумом в коридоре и смехом двух мальчишек, которые искренне старались помочь.       — Весело… да. Спасибо, Кот. Он криво усмехнулся, почесал затылок и слегка толкнул ее плечом:       — Да ладно тебе. Мы ж тогда тебя не бросили. И сейчас не бросим. Когда началось вручение дипломов, гул в зале стих, но Женька даже не заметила. Мысли ее по-прежнему были далеко-далеко… Поэтому даже не сразу услышала, как ректор четко произнес:       — Пчёлкина Евгения Константиновна! В зале раздались аплодисменты — первые самые громкие, конечно, были от её группы поддержки: Фил свистнул так, что обернулись два ряда, Самара встал и зааплодировал в полную ладонь, Милена мягко хлопала ладошками дочки, а Кот орал:       — Давай, Пчёлкина! Женя поднялась, и, выпрямившись, пошла по проходу к сцене. Декан факультета крепко пожал ее ладонь, с искренним чувством поздравил ее и протянул, наконец, диплом. Красный. Она почувствовала, как зал одобрительно загудел. Кто-то из ее группы свистнул, поддерживая, но сразу же на втором ряду донеслось другое — тихое, но ядовитое. Юлька, бывшая соседка по комнате, прошипела подруге:       — Правильно, купила небось… Бабок же — жопой жуй… Рядом Ирина из фармации поджала губы и добавила громким шепотом, чтобы все услышали:       — Или Малиновский поднатаскал в свое время. Уж он знал, какие «курсы повышения квалификации» предлагать. Милена мгновенно развернулась к ним, глаза метнули искры. Еще секунда — и влепила бы что-нибудь едкое, но Кот ловко перехватил ее за локоть, отворачивая к сцене, подмигнул ей, а потом, глядя прямо на Юльку, протянул громко и очень спокойно:       — О-о, начался хор желчных куриц!.. Девочки, зависть — это, конечно, тоже талант. Жаль только, что у вас он единственный. Когда всё закончилось, выпускники высыпали во двор института разноцветным и грохочущим драже, Самара принес из машины бутылку шампанского, налил в бокал, протянул Женьке. Варька, сидевшая на руках у Милены, потянулась к ней ручками. Женька посмотрела на них и впервые за долгое время почувствовала слабый намек на тепло внутри. Оно было крошечным, но все-таки живым.       — Ну что, выпускница, — Валера, щурясь от солнца, чмокнул сестру в кончик носа, — я же говорил, что все не зря! Кто у меня умница с красным дипломом? Не слышу-у!..       — Да я, я!.. — весело фыркнула она, сжимая диплом в руках. Рядом появился Кото, держа в руках такую же красную корочку. Он скосил глаза на подругу, ухмыльнулся:       — Ну че, Филька, отожжем сегодня как в последний раз, а? Не вижу радости в глазах, алло! Женя фыркнула, но уголки губ дернулись. Милена, передав дочку в руки Самары, вооружилась фотоаппаратом и скомандовала:       — Так, стоять! Фото на память! — уже щелкала. — Ну, улыбайтесь! Кот тут же встал ближе, закинул руку Женьке на шею и веселым голосом выпалил:       — Сиськи! Пчёлкина возмущенно вскинула брови:       — Ко-о-о-от! Смени репертуар!       — Ладно, — не моргнув, согласился он. — Соски!       — Да чтоб тебя! — Женька стукнула его локтем. — Можно без сосков? Кот выдержал театральную паузу и торжественно выдал:       — Сиськи без сосков! Женя не выдержала — рассмеялась, стукнула своей красной корочкой по его диплому, и Милена щелкнула фотоаппаратом именно в этот момент. Потом на снимке они увидят Женьку, смеющуюся по-настоящему. И Кота, довольного, как будто именно ради этого и устраивал весь спектакль. К вечеру группы выпускников разбрелись по городу: кто-то поехал в ресторан, кто-то в парк, компания же Женьки и Кота и иже с ними перебралась на теплоход. Перед самым отплытием к набережной подъехала Полина, и общим решением Варьку на несколько часов доверили ей — в опытные и заботливые руки. Теплоход мягко тронулся от берега, и темная река подхватила его, отражая в ряби яркие огни. Ветер тянулся по палубе прохладной лентой, в динамиках играла музыка. Выпускники, еще вчера сидевшие на лекциях, корпевшие над конспектами, обнимались, смеялись и все никак не могли поверить, что теперь официально — врачи. Женя стояла у борта, глубоко вдыхая речной воздух, свежий, будто первый за все это время. Рядом кружила Милена — не выпускала из рук фотоаппарат, щелкала всех подряд, а особенно подругу.       — Ты, может, хватит меня уже снимать? — вздохнула Пчёлкина, не отрывая взгляда от воды. — Я ж как килька уставшая.       — Ничего, через двадцать лет спасибо скажешь, — улыбнулась Милена, и вспышка снова блеснула, озаряя пространство вокруг. Тут на палубу вывалился Кот — уже слегка навеселе, с размаху обнял Женьку за плечи, едва не расплескав ее бокал шампанского.       — Ну что, Пчёлкина! Теперь мы с тобой элита! Давай троекратное «гип-гип-ура»! И, кстати, фоткаемся!.. Сиськи!       — Котяра, ну ты невозможный!..       — Ладно, Милка, давай сюда свой аппарат, я вас щелкну! Женя сделала глоток шампанского и вдруг поймала себя на мысли: впервые за долгие недели ей стало по-настоящему легче. Смех, огни, ветер, музыка — все это будто стерло груз последних месяцев. А теплоход нес их вперед по реке, и казалось, будто весь город светится именно для них. В стороне стояли Фил и Самара. Оба держали в руках бокалы с соком, наблюдая, как Женя постепенно оживает.       — От Палыча так и ничего? — негромко спросил Лев.       — Глухо… Они понимали: с международными звонками сейчас непросто. Каждое соединение с Россией — под надзором ФСБ, ему нужно было бы сказать цель своего звонка, кому именно он звонит, кто он сам. В общем, всю информацию, которую только можно. И пока он не придумает, как обойти эту систему, он не выйдет на связь.       — Я тут, знаешь, о чем подумал… Направить Жеку в клинику.       — Нашу?       — Пчёла год пахал… все ради нее… И что, просто отдать ее каким-то «добрым дяденькам» и забыть?.. Несправедливо.       — Логично, — кивнул Самара. — Только не заикнись про то, что кресло главврача изначально держали под нее.       — Да сопливая она еще для главврача… — отмахнулся Фил. Он покусал губу, переглянулся с Самариным, получил от него одобрительный хлопок по плечу и сделал глоток сока до дна. После чего уверенно шагнул к Женьке. Успел попасть в объектив камеры, сгреб сестру в охапку, не чувствуя ни одного импульса сопротивления от нее, и, когда довольный Кото оповестил, что пленка кончилась и отчалил, брат и сестра остались наедине. Фил наклонился ближе и тихо спросил:       — Ну как ты? Женька пожала плечами.       — Пока — нормально… — и снова отвела взгляд к реке. — Вот сейчас стою, отмечаю, радуюсь этой красной корочке, как единственному чуду в своей жизни… А утром все вернется на круги своя… Она сделала глоток шампанского, глаза блеснули в свете огней. Фил сжал ее плечо сильнее.       — Жек, — он выдохнул медленно, будто подбирая слова, — я понимаю, ты сама себе сейчас хозяйка. Я или кто-то другой не в праве лезть к тебе с советами, но если ты вновь вернешься в то состояние… Она вскинула глаза:       — Ну давай, скажи прямо: свихнусь скоро?       — Нет, я не это имел ввиду… Ты не можешь, ну, это не в твоем характере!.. Ты же сильная девчонка у меня, да с твоим темпераментом фронтом командовать!..       — Хорош мне льстить, а то я ж поверю.       — В общем, я очень хочу, чтобы ты взяла себя в руки. Понимаю: ты можешь злиться на меня, на Коса, да хоть на весь мир за то, что в мясорубку попал Пчёла, а не мы…       — Я бы этого никому из вас не пожелала… Думаешь, если бы такая участь досталась тебе, мне бы было легче? Да я за вас… Валера не дал ей договорить, взял в руки ее прохладные ладони, сжал их крепко:       — Я знаю. И мы все за тебя, Женёк. Поэтому послушай меня сейчас, хорошо?.. Ты получила диплом. Значит, пора двигаться дальше. В отличие от твоих змей-одногруппниц, мы все знаем, что твой красный диплом — твоя собственная заслуга. И дорога тебе не в какую-то замшелую городскую больничку, а в хорошую, новую, оснащенную последним оборудованием клинику… — он поймал ее взгляд и продолжил: — Ты ведь училась ради этого, Жек. Ради того, чтобы помогать, спасать. Пчёла ради тебя год вкалывал. И он бы хотел, чтоб ты продолжила то, что он для тебя начал. Она замолчала, обернулась к реке, к огням. Несколько секунд колебалась, потом до нее дошли последние слова, и она глухо уточнила:       — То, что он для меня начал?.. В каком смысле? Фил покачал головой, отчего в его темных волосах запрыгали огненные лучики от ярких огней теплохода. Витя сам должен был рассказать все Женьке, но не успел. Стоило ли это делать сейчас Валере? Ведь одно дело, если бы клиника принадлежала им, а сейчас в ее недолгой истории Пчёлкин значился лишь создателем. Но Фил тут же одернул себя — то, что произошло с их бригадой и с самим Витей не должно убить чистых намерений ради Жени. Поэтому произнес с какой-то торжественной тяжестью:       — Эту клинику строил Пчёла. Для тебя строил, Жек. Женя замерла, пальцы дрогнули в его руках. Фил поспешил закончить во избежание любой поспешной реакции сестры:       — Да, она сейчас принадлежит другому человеку, но… это не означает, что ты не можешь там работать. Женя слушала брата молча, покусывала губу. Ветер трепал ее волосы, музыка доносилась с другого конца палубы, где Кот опять завел какие-то свои песни. Наконец она тихо сказала:       — Допустим, я соглашусь… Но, Валер, есть условие. Он, удивленный, что сестра не пошла на попятную, с улыбкой кивнул:       — Что угодно.       — Ты не будешь стоять у меня над душой. Не будешь курировать каждый мой шаг, помогать мне, пользоваться своим положением и… Если там другое начальство, я должна сама, без лишней помощи пройти все… Сама доказать, что могу работать. Что достойна этого места. Фил молча смотрел на сестру. Он привык видеть ее упрямой, дерзкой, но в последние недели ее погасшее лицо пугало до чертиков. А сейчас — впервые снова мелькнул тот самый огонек, ее характер. И за эту ее улыбку ему, старшему брату, хотелось все отдать.       — Ладно, — произнес он наконец, чуть кивнув. — Не буду душить. Но знай: если вдруг будет совсем хреново — я рядом. И в любой момент могу влезть.       — Договорились. Фил притянул ее ближе, обнял крепко, и они оба замолчали, слушая, как теплоход режет речную рябь. Над огнями города витала музыка и смех выпускников, а для них двоих это мгновение стало чем-то вроде перемирия — с самим собой, с прошлым и с болью, которая все равно никуда не делась, но отступила хотя бы на шаг.

***

      Июль в Питере выдался душным, будто город решил разом выдохнуть всю накопившуюся сырость. Воздух стоял тяжелый, липкий, он дрожал над асфальтом, трамвайные рельсы блестели от солнца, и даже каменные фасады старых домов казались выгоревшими. Лиговский проспект шумел: трамваи гремели, маршрутки сигналили, на остановках толпились люди… Самара припарковался у обочины, кивнул Женьке:              — Ну что, ни пуха?..       — К черту, — выдохнула Пчёлкина, стукнув кулачком по его протянутому кулаку, вышла из машины и замерла. На фоне старого Питера, там, где раньше тянулись серые склады, теперь возвышалось сияющее стеклом и металлом здание, окруженное аккуратной плиткой и недавно высаженными молодыми елями. На клумбах у входа цвели яркие бархатцы и петунии — желтые, красные, белые, розовые, фиолетовые, будто специально, чтобы оттенять холодный блеск фасада. Клиника выглядела как фрагмент другой реальности. Стеклянные панели отражали небо, дрожащие в жаре крыши домов и башню Московского вокзала вдалеке, колонны у входа отбрасывали четкие тени на раскаленные ступени. Женька приблизилась к широкой лестнице и замерла. Все это слишком новое, слишком мощное, слишком красивое. Словно не больница, а дворец. В голове промелькнуло: «Такое только за границей бывает. У нас — нет».        И именно с такими мыслями это здание строил Пчёлкин. Ради своей жены. Каждый кирпичик будто хранил в себе его усилия, его упрямство. И от этой мысли стало тяжело. Почти физически. Солнце обжигало плечи, деревья шуршали листвой, но Жене казалось, что все вокруг затаило дыхание, ожидая ее шага. Она поднялась по ступеням, каблуки звонко застучали в жарком воздухе. Двери мягко разъехались в стороны, впуская ее внутрь. Внутри было прохладно, словно шагнув через стеклянные двери, Пчёлкина попала в другой климат. Кондиционеры мягко гнали прохладный воздух, и он пах не привычной больничной хлоркой, а чем-то свежим, легким, с ненавязчивой примесью дорогой полироли. Холл был огромный, просторный, в два этажа высотой. Сверху спускались длинные ряды светильников, сияя мягким белым светом. Стены — светло-бежевые, без единого пятна, пол устлан отполированной плиткой, отражающей звонкий стук каблучков. Вдоль стены — мягкие диваны, на журнальных столиках — свежие газеты и медицинские буклеты. В углу тихо жужжал кулер. Женька остановилась в центре холла, оглянулась по сторонам. Вспомнила запах привычных до этого больниц с темно-зеленой облупленной краской на стенах, старые ржавые каталки, коридоры, полные стонов и криков... Там все дышало обреченностью и усталостью. А здесь — будто другой мир. Мир, где медицина не на коленях, а стоит прямо, гордо. Мир, в который Витя хотел ее привести. Грудь сжало. В горле стало сухо.       — Витька… ты, наверное, даже представить не мог, что я увижу это одна, — прошептала одними губами Пчёлкина, болезненно выдыхая. За стойкой регистратуры девушка в белом костюме подняла голову, улыбнулась безупречной служебной улыбкой:       — Здравствуйте. Чем могу помочь? Женя втянула воздух, собралась внутренне и шагнула к стойке:       — Я… вчера вам звонила, по поводу собеседования. Девушка улыбнулась чуть шире.       — Одну минутку… Евгения, верно?       — Верно. Девушка снова с улыбкой кивнула, когда из коридора вышел мужчина в белом халате, лет сорока пяти, солидный, с уверенной походкой. Администратор окликнула его:       — Павел Николаевич, вы не могли бы проводить Евгению к главврачу? Он скользнул взглядом по Женьке, улыбнулся и кивнул:       — Без проблем. Прошу вас, пойдемте. Они прошли длинный коридор первого этажа. Лампы под потолком горели мягким светом, на стенах Пчёлкина заметила плакаты и фотографии: хирурги в операционных, улыбающиеся пациенты, открытие клиники. Все новое, сияющее, с запахом еще не до конца выветрившейся краски. «Больница, в которой нет запаха смерти…» — промелькнула у Женьки мысль. Они поднялись по лестнице на второй этаж. Здесь коридор казался тише, строже. Несколько закрытых дверей с табличками «Лаборатория», «Ординаторская», «Конференц-зал»… Врач остановился у массивной двери из светлого дерева, постучался. Табличку Пчёлкина не успела разглядеть — изнутри донесся ровный голос: «Войдите», Павел Николаевич распахнул дверь и жестом пропустил Женю вперед. Она шагнула в кабинет — и время застыло. Воздух вокруг сразу стал густым, тяжелым. За столом, усеянным папками и бумагами, в белоснежном халате сидел Вадим. Спокойный, собранный, но глаза его в тот миг, когда они встретились с ее, дрогнули. Мгновенно. Едва заметно. Как если бы кто-то ударил в самое сердце, но он сумел удержать лицо за маской. Женька не дышала. На секунду ей показалось, что пол ушел из-под ног. Вадим. Малиновский. Тот, кого три года назад она любила, кого считала своим спасением, а потом проклинала. Тот, кого никогда больше не намеревалась увидеть. Тот, о ком после всего этот никогда в здравом уме старалась не вспоминать. Тот, кто, по ее убеждению, предал. И кто был так уверен, что это она предала его.       — Вадим Юрьевич, вот, привел юное дарование на собеседование, — улыбнулся Павел Николаевич. — Евгения. Она почувствовала, как пальцы заныли от напряжения — слишком сильно сжала в кулаке ремень сумки. Губы едва дрогнули, но звук не сорвался. Вадим первым заговорил, ровно, ни одним мускулом не выдав удивления:       — Очень приятно. Словно они встречались впервые. Словно между ними не было долгих разговоров до утра, прикосновений, ссор, смеха… Словно не было того последнего дня, когда они разошлись навсегда. Женька сжала зубы.       — Взаимно. Они продолжали смотреть друг на друга, как два человека, каждый из которых по сей день был уверен: «именно ты меня предал». В его взгляде — привычный холод, но за этой корочкой льда скрывалось что-то обжигающее, как пепел еще недавно догоравшего огня. Химическая реакция под названием любовь в его организме закончилась. Оставив на душе тихо тлеющий ожог. Вадим был уверен, что этот ожог за прошедшее время зарубцевался. Но сейчас понял — заныло. Женькино лицо дрогнуло, отразив смутный отсвет воспоминания и мучительную попытку собраться с мыслями.       — Все, побежал я, — Павел Николаевич откланялся, и как только за ним закрылась дверь, мир в кабинете главврача замер. Малиновский сделал движение рукой, приглашая Женю за стол, ощутил, как впервые за столько лет ладонь его дрогнула, поэтому поспешил сцепить пальцы в замок. Женька опустилась в кресло напротив, стараясь не выдать дрожь в коленях. Вадим сидел прямо, словно мраморный памятник, только взгляд выдавал — с той же тенью, с той же глубиной, от которой у Пчёлкиной когда-то кружилась голова, он скользил по ее лицу слишком пристально, слишком остро. Будто мужчина проверял: изменилась ли она за эти годы, осталась ли той самой. И оба знали: не изменилось главное. Ни обида, ни боль, ни тот узел внутри, что три года назад так и не развязался.       — Итак, Евгения, — произнес он наконец ровным голосом, — начнем наше собеседование. Расскажите о себе. Она фыркнула коротко, без улыбки:       — О себе? Думаю, вы и так достаточно знаете. В уголке его рта дрогнула еле заметная тень, будто он хотел усмехнуться, но удержался.       — Это обычная формальность при собеседовании. Так принято.       — Какой смысл тратить на это время? — она упрямо посмотрела в его глаза.       — Я правильно понимаю — вы отказываетесь? — тон у него оставался спокойным, но в глазах мелькнул огонек, который Женька слишком хорошо знала. Огонек, когда он злился или нервничал, но не позволял себе сорваться.       — Предельно правильно, — ее голос прозвучал неожиданно твердо. — Я не буду здесь работать. Вы же понимаете, почему. Он чуть подался вперед, пальцы сильнее стиснули друг друга.       — Боитесь?       — Было бы кого. Просто вера не позволяет. — Женька поднялась. Сумка на плече резко качнулась, словно подытоживая ее решение.       — Я восхищен вашим умением скрывать столь бурный темперамент.       — На ответный комплимент, увы, не нарветесь. Она шагнула к двери. Его взгляд прожигал ее вставшую колом спину, но он не произнес ни слова. Женька захлопнула дверь, оглянулась на нее, увидела табличку «Главный врач Малиновский Вадим Юрьевич». Хотелось растереть глаза до боли, лишь бы развидеть это. Уже на лестнице Пчёлкина поняла, как дрожат ее ноги, а в голове звучит только одно: «Это пиздец». Она уже почти дошла до дверей, когда услышала за спиной:       — Евгения? Подождите, пожалуйста. Женька обернулась. Девушка за стойкой регистрации снова улыбалась:       — Нужно заполнить заявление.       — Какое заявление? — Женька нахмурилась.       — На работу, — спокойно пояснила та, словно сообщала о чем-то очевидном. — Вадим Юрьевич просил передать: завтра в девять утра вас ждут. У Женьки сердце дернулось так резко, что дыхание сбилось.       — Простите… что?       — Вас приняли, — повторила девушка, заглядывая в бумаги. — Завтра у вас первый рабочий день. Женька замерла. Секунда. Две. Потом резко выдохнула, словно от удара. И вдруг пришло осознание: это не просто клиника. Это ее клиника. Витя строил ее для нее. Ради нее. И если она хотела сбежать… Если Малиновский думает, что она сбежит, то… ошибается. Пчёлкина стиснула зубы. В груди поднялось горячее упрямство и что-то такое, чего она сама себе не смогла объяснить, но то, что буквально понесло ее ноги к стойке администратора, заставило взять ручку, подписать заявление быстрым размашистым росчерком — будто приговаривала все, что пыталось ее сломать.       — Только, пожалуйста, не опаздываете. Вам еще необходимо пройти инструктаж… Женя уверенным шагом вышла из клиники. Лев, привычно облокотившись на крышу машины, докурил и, легонько прищурившись, спросил:       — Ну что, как прошло, Жень? Она вдруг улыбнулась — легко, чуть насмешливо, как будто сама себе. И, прикусив губу, поджала их довольно.       — Завтра мой первый рабочий день. Самара довольно хмыкнул, подмигнул и распахнул перед ней дверь машины. Женя секунду задержалась на месте, положив ладонь на разгоряченную крышу «Шевроле». И вдруг всем телом ощутила, будто сверху, из высоких окон, кто-то неотрывно следил за каждым ее движением. Она знала, чей это взгляд. Но оборачиваться не стала. Собравшись, села в машину. Дверь закрылась с мягким глухим звуком, и автомобиль тронулся с места, вливаясь в поток. Вадим стоял у окна неподвижно. Он не моргнул, кажется, ни разу, пока Женька не села в машину. Лицо его было каменным, но ладони, сложенные на груди, сжались так сильно, что побелели костяшки. И только когда машина исчезла из его поля зрения, он позволил себе короткий вдох, будто возвращаясь к жизни после долгой задержки дыхания.

***

Саратов

      Активист шел домой медленным шагом. Футболка прилипала к спине — июльская жара изматывала город. Воздух был сухой, тяжелый: пахло пылью, плавящимся от дневной жары асфальтом, выхлопом от «Жигулей» и «Икарусов», сладкой липой от дворов, дымком шашлыков — кто-то устроил мангал прямо у подъезда. Тянуло запахом кваса из бочек и дешевых сигарет, а из булочной все еще доносился аромат хлеба — теплого, с корочкой, будто его только что вытащили из печи.        На улице кипела жизнь: у подъезда соседские мужики обсуждали новости и пили пиво, у остановки подростки в спортивках гоняли магнитофон «Весна», шипящий кассетой «Ласкового мая». Трамвай скрипнул на повороте, звякнув звонком, и снова стих. Дети визжали, играя в мяч между припаркованных «Жигулей». Кирилл шел в этом шуме и запахах уверенно, как сквозь знакомый лабиринт. Глаза отмечали всё: двоих подвыпивших у киоска, компанию ребят в подворотне, одинокую машину без номеров на углу. Привычка охранника не отпускала даже сейчас. Но мысли были уже дома — о том, что сестра, скорее всего, сидит на кухне за своими рисунками, а на плите его ждет ужин. И, несмотря на гул и духоту вокруг, в груди у него зрело спокойное, упрямое чувство: теперь у него есть план, и завтра он снова сделает шаг к своему делу. Головин все еще работал в ЧОПе: ночные смены, патрули, драки у подъездов, скучные отчеты… но это не помешало ему по возвращении из Питера решить открыть свое агентство: такое же, как ЧОП, только лучше. Деньги на старт оставил Витя, Кирилл вложил их в регистрацию фирмы, лицензию в МВД и аренду небольшого офиса. С юристом составил договора для клиентов, сагитировал надежных людей в команду — бывших сослуживцев и напарников. Договорился с инструктором, который готов был учить охранников не только драться, но и правильно общаться с людьми, оказывать помощь, работать по закону. Параллельно Активист ходил на встречи с бизнесменами и «старыми игроками» рынка. Одни проверяли его на прочность, другие давали советы. Он слушал, не спорил, показывал: «Я буду работать честно, и это выгодно». И сегодня это сработало: был подписан первый договор на небольшой склад, официальный и чистый. Из него теперь оставалось сотворить новое рабочее место. Активист выдохнул: дело пошло. На кухне пахло жареной картошкой. Лампа под потолком горела мягким желтым светом. На обеденном столе по обычаю — стопка тетрадей, линейки, гора карандашей, альбом с чертежами. Алёнка сидела, поджав ноги, увлеченно наклонившись над бумагой, и штриховала карандашом фасад дома с колоннами, прорисованными до каждой тени. Кирилл вошел тихо, положил ключи на подоконник и с интересом посмотрел на рисунок.       — Красота… это что за дворец?       — Это Смольный собор, — не поднимая головы, ответила Алёнка. — У нас задание по барокко.       — Смольный? Алёна подняла глаза, улыбнулась тепло:       — Ну, в Питере же. Помнишь, мы как-то ездили туда с Космосом и Женей?       — Вспомнил, — подтвердил он и, заглянув в сковородку, вытащил ложку, чтобы попробовать. — Ну, как ты? Она потянулась, поправила локон, и в ее голосе проскользнула нотка важности:       — У нас сегодня распределение на практику было.       — Ага… — кивнул он, зачерпнув несколько кусочков картошки из сковороды. — А че за практика?       — Кир, ну ты чего? Архитектурная. У нас распределение по вузу в города с богатым архитектурным наследием — Казань, Ярославль, Суздаль, Санкт-Петербург, конечно же… Мы должны ехать делать обмеры зданий, зарисовки, изучать ансамбли... Это обязательная программа.       — И куда распределили тебя?       — В Питер. Активист замолчал, облокотившись на стол.       — В Питере, значит, — медленно проговорил он. — И на сколько?       — Две-три недели. Повисла тишина. Оба понимали, что Санкт-Петербург стал для их семьи очень тяжелым испытанием, но для Алёнки в этом городе было то, что продолжало греть душу. Услышав сегодня место, куда она отправляется, Головина ощутила прилив настоящей детской радости. И из-за вероятных опасений старшего брата она не собиралась отказываться от возможности поехать туда. Девушка сжала руки и, не отводя взгляда от Кирилла, продолжила с умеренной твердостью:       — Кир, я должна поехать. Это важно для учебы. Без практики мне просто не засчитают курс. Он шумно выдохнул, присел на стул и откинулся на спинку. Внутри кипело волнение: он прекрасно понимал, что за этим стоит не только «практика». Конечно, о том, что произошло между сестрой и Космосом совсем недавно, он не знал. Иначе убил бы уже этого долговязого придурка, несмотря на то, что он по-прежнему оставался его другом. Однако внутреннее чутье подсказывало ему, что их встреча имеет место быть. Но что Активист мог сделать? Он уже обжигался на этих запретах и недоверии к окружающему Алёнку миру. И очередное нравоучение сейчас могло подорвать отношения с ней. Он смотрел на нее и понимал: его родная девочка, ради которой он бился на смерть, взрослеет. И если он ее не отпустит — сломает ей крылья. А она, будто опережая его, продолжила:       — И еще… Я уже договорилась. Полина в курсе, они с Лёвой меня приютят. Я буду жить у них, не одна.       — Уже все решила без меня?       — Я не решила. Я подготовилась. Чтобы ты ничего там не надумал и… просто не переживал. Там наши друзья. И ты знаешь, что с ними я буду в безопасности. Головин долго молчал, потом провел рукой по лицу и коротко подытожил:       — Ладно. Езжай, конечно. Только… — он наклонился ближе, его голос стал низким и хриплым. — Смотри у меня. Любая херня — я приезжаю и выношу все к чёртовой матери. Поняла?       — Поняла, — улыбнулась Алёна с облегчением. — Спасибо, Кир. Она поднялась, приблизилась к брату и обняла его. Он сжал ее плечики, уткнулся носом в рыжую копну мягких волос, чувствуя запах карандашной пыли и чая. И впервые ощутил в себе еще одну силу — непривычную, но правильную. Силу не только защищать сестренку кулаками, но и позволить ей быть самостоятельной.       — Так, ну мы ужинать-то будем сегодня? — он чуть отстранился и улыбнулся уголком губ.       — Ой, конечно, — Алёнка засуетилась: быстро скрутила ватман, собрала карандаши и, перекинув все на подоконник, направилась к плите. — У тебя-то как день прошел?       — Не поверишь — хорошо. Головина, не привыкшая за всю жизнь слышать от брата ничего подобного, замерла с тарелкой в руках и удивленно посмотрела на Кирилла. Тот достал из холодильника бутылку минералки, сделал несколько быстрых глотков и, поймав взгляд сестры, приподнял бровь вопросительно, чуть насмешливо:       — Чего? Не только у тебя сегодня есть новости.