Братья по-любому. Вернуть всë

      Сверкая глянцем полированных боков, черный «Мерседес» Холмогорова остановился возле чугунной ограды напротив здания Конюшенного ведомства — исторического архитектурного ансамбля, занимающего квартал между рекой Мойкой и каналом Грибоедова. Именно здесь и завершался первый день практики у Головиной. Космос вышел из машины, поправил пиджак и, облокотившись на капот, принялся ждать.        И вот, наконец, группу студентов отпустили. Ребята шли целой гурьбой: кто с тубусами, кто с планшетами, с рулонами ватмана под мышкой, кто-то жонглировал карандашами, кто-то жаловался на усталость. Космос смотрел на Алёнку с легкой улыбкой. Любовался. Теплые лучи заходящего солнца ложились на ее лицо, ветер шевелил золотистые пряди у висков, играл в рыжих кудрях. И парень поймал себя на мысли, что мог бы стоять так долго, просто смотреть, как она разговаривает и не знает, что за ней наблюдают.       — Алёна Сергеевна! — наконец позвал он ее громко, улыбаясь. Она обернулась мгновенно, губы сложились в ту самую улыбку, от которой у него где-то под ребрами зашевелилось что-то теплое. Попрощалась с ребятами, обняла подружек, махнула рукой и пошла к нему. Космос приобнял ее за талию и, наклонившись, легко коснулся губами ее щеки. Она чуть отстранилась, смущенно улыбнувшись, бросила взгляд через плечо — одногруппники стояли чуть поодаль, с интересом наблюдая.       — Космос, ты компрометируешь меня перед одногруппниками. Он вскинул брови:       — Чем это?       — Они подумают, что у меня спонсор или влиятельный покровитель. А мне потом оправдываться. Космос кивнул, будто признал справедливость ее слов, но ответил все равно по-своему, с лукавством:       — Пусть завидуют. Тем более, Аленький, у тебя такая идеальная репутация, что ее давно пора немного скомпрометировать, — он усмехнулся, лениво взглянув в сторону худощавого патлатого парня, который не отрывал от них глаз. — Заодно вон тот поймет, что ему рассчитывать не на что. Алёна тихо рассмеялась, обернувшись.       — Пашка? Да брось, тебе показалось.       — Поверь моему глубокому опыту, — подмигнул Космос, затем распахнул переднюю пассажирскую дверь: — Поехали. Нас уже заждались. Когда она села, захлопнул за ней дверцу и прыгнул за руль. «Мерседес» мягко вырулил с набережной реки Мойки. Доехали до Васильевского, потом свернули во двор, где за старым фасадом с облупленной лепниной скрывалось здание.       — Сюда, — кивнул Холмогоров, придерживая для Алены дверь. Дверь тяжело скрипнула, впуская их внутрь. В холле пахло деревом, гипсом и кофе. У стены стояли инструменты, коробки с аппаратурой, рулоны звукоизоляции. Из тени у дальней стены вышел дядя Сева, одарил их мягким взглядом, улыбнулся чуть устало, по-доброму.       — Привет, — пожал руку племяннику. — Так это и есть наша консультант-архитектор?       — Привет, дядь Сев. Знакомься, это Алёна.       — Всеволод Александрович, можно просто Сева, — он посмотрел на девушку с теплотой и приобнял по-отечески. В этом объятии было то редкое, что не нуждается в словах — доверие. И немое одобрение.       — Здравствуйте, — чуть смущенно улыбнулась Головина. — Ну… я не архитектор, пока только учусь. Но могу подсказать.       — Вот и чудесно! Нам как раз нужен свежий взгляд. Пойдем, покажу, что тут у нас есть. Они втроем шагнули вперед по коридору. Космос шел чуть сзади, глядя, как Алёнка внимательно, не торопясь, осматривает стены, потолок, пол.       — Скажите, — оглядевшись, обернулась она к дяде Севе, — как вы сами все здесь видите? Как бы вам было комфортно? Дядя Сева потер подбородок.       — Ну, сама видишь — помещение не особо большое, но хотелось бы, чтобы для всего оставалось пространство. Тут, — кивнул в левый угол, — хотим сделать комнату для записи. Там пульт. И куда-то необходимо поместить зону для отдыха.       — Места немного, это да, — согласила она. — Но это можно исправить. Светлые стены, больше освещения. Тогда визуально станет шире. Я бы отделила вот здесь стеклянной перегородкой, свет сохранится. А зону отдыха вынесла к окну… Всеволод Александрович слушал, чуть кивал, время от времени поглядывал на племянника, отмечал его взгляды на девушку.       — И зону отдыха лучше отделить, — продолжала Алёна. — С шумоизоляцией, чтобы не мешали репетиции. Поставить парочку диванов, побольше зелени для уюта, и сделать кухню рядом, ближе к санузлу — все по одной линии. Дядя Сева улыбнулся.       — Зелень — это правильно. И кухня нужна. Хотя бы небольшая. Алёнка увлеклась, на блокнотном листе появилось быстрое набросанное зонирование. Космос слушал молча, только кивал. В его взгляде было заметно, что он и сам не ожидал — как легко она видит пространство. Дядя Сева, выслушав ее предложения, присел на подоконник, закурил.       — Девочка толковая. Видно, что не болтает, а понимает, что к чему, — и глянул на племянника с хитроватым прищуром: — Ну, и что у тебя с ней? У Космоса внутри кольнуло: он вспомнил ту ночь, когда всё случилось между ними. Ее дыхание, ее глаза, ее руки, ее тепло…       — А?.. — откашлялся и с легкостью соврал: — Да вообще-то… ничего. Всеволод Александрович хмыкнул, затянулся и добавил совсем тихо, почти в сторону:       — Ладно. Я скажу так: такие девчонки редко встречаются. Не упусти, племяш. Головина же продолжала осматривать пространство, задрала голову вверх, к потолку:       — А вентиляция у вас где?       — Еще не подвели, — отозвался Всеволод Александрович.       — Тогда не забудьте изолировать воздуховоды. Через них идет основной гул. Холмогоров смотрел на нее, чуть прищурившись, с улыбкой:       — А говорила, что мало знаешь.       — Да ну, — смутилась Головина. — Мы просто это на лекции недавно проходили. Я вот, в целом, набросала план, но это так… Через пару дней могу прийти с бумагой, сделать чертеж, чтобы понятнее. Не обещаю, что профессионально, но постараюсь. Дядя Сева хлопнул Коса по плечу, выдавая одобрительно:       — Племяш, если бы у нас каждый проект с таким подходом делали, мы б жили в другой стране.       — Это точно, — выдохнул с улыбкой тот.       — Ну что, тогда на сегодня закончили? — дядя потер ладонью шею и благодарно улыбнулся Головиной: — Алёнушка, спасибо, что уделила время.       — Да мне только в радость, — улыбнулась она. — Еще одна практика не помешает. На самом деле, в радость было больше то, что она была рядом с Космосом. И еще приятен тот факт, что он представил ее еще одному своему близкому человеку. А желание Космоса привезти ее сюда заключалось не только в ее помощи им с дядей, но и в негласной необходимости получить от дяди Севы одобрение. Хоть и не показывал этого, и не признался ему ни в чем, но Всеволод Александрович и без этого все понял. Он перевел взгляд с девушки на племянника, вопросительно кивнул:       — Какие планы на вечер, молодежь? Космос улыбнулся:       — Пока не думали. А у тебя есть предложения?       — Я бы не отказался от хорошего стейка и стаканчика виски. Как вы на это смотрите? Холмогоров переглянулся с Алёнкой. Та склонила голову, улыбаясь:       — Я бы тоже не отказалась от ужина.       — Тогда решено, — Кос хлопнул в ладони. — Едем в ресторан. Дядя Сева кивнул одобрительно, накидывая пиджак:       — Вот это я понимаю, единодушие поколений!

***

      Женька после ночной смены еле держалась на ногах, но настроение было удивительно спокойным — сегодня они наконец договорились с Миленой увидеться. Она заранее попросила Самару свозить подругу с Варей в поликлинику, а потом привезти их к себе. И уже домывала посуду на кухне, когда в дверь позвонили.       — Открыто! — крикнула она, не оборачиваясь. Послышались шаги. В кухню заглянул Самара с привычной легкой ухмылкой:       — Пчёлкина, а если б не мы были? Забыла, в какое время живешь? Дверь у нее открыта, совсем очумела!       — Да я вас в окно увидела, — хохотнула она, вытирая руки о полотенце. — Не фырчи! Следом, скинув туфли, в кухню вошла Милена с Варькой в одной руке и огромной коробкой торта в другой.       — А вот и мы!       — Вареник мой! — Женя сразу перехватила малышку на руки, прижала к себе. — Ну, как твои дела? Все прививки сделали?       — Да это ужас! — вздохнула Милена, садясь. — Такая толпа… а от разговоров мамочек у меня уже мигрень и рвотный рефлекс разыгрались. Я на практике столько не слышала! Женька рассмеялась, покачивая Вареньку на руках.       — Слушай, — подумала Гаспарян, ставя на стол торт, — у вас там в клинике детское отделение есть? Или хотя бы нормальный детский терапевт? Я бы записалась.       — Есть, — кивнула Женька. — Я поговорю. — И повернулась к Самаре: — Лёв, ты чего не разуваешься? Проходи, чай с тортиком, а?       — Не, девчонки, щебечите без меня, — поднял руки Самарин, улыбаясь. — Мне еще сына из садика забирать.       — Ты бы Полинку с Тёмкой как-нибудь привез в гости, — предложила Пчёлкина, прислоняясь к косяку. — А то я тут от тоски скоро помру… Лев подошел чуть ближе, мягко, почти по-родственному потрепал ее за плечо.       — От Вити ничего пока? Она только отрицательно покачала головой. Уже полтора месяца, как мужа нет — ни письма, ни звонка, ничего, что могло бы успокоить женское сердце. Сначала Женька считала дни, потом перестала, потому что от этого счета было физически больно. Теперь она жила внутри ожидания и просто делала то, что надо — вставала, одевалась, ехала на работу, чтобы не сойти с ума. Работа спасает. Работой можно забить голову, можно держаться за распорядок, как за поручень в темном подъезде. Только на работе тоже были свои подводные камни. Вернее, один валун, о который Пчёлкина изо дня в день старалась не споткнуться.       — Все, не вешай нос, — успокоил Самара уверенным тоном. — Найдет способ связаться. Все будет хорошо. Мы все ждем. Ладно, девчонки, помчал я.       — Помаши дяде ручкой, — ласково потрепала дочке ручонку Милена. Самара помахал им с порога и исчез за дверью. Женька потерла виски, вернулась в кухню и устало вздохнула:       — Ну наконец-то вы доехали… Я уже думала, опять сорвется. С ночи еле доползла, глаза как у эскимоса.       — Да вижу, — хмыкнула Милена, перекладывая дочку в переносную люльку и закатывая рукава. — Вся в мыле… сразу видно, устроилась на работу мечты. Женька мрачно усмехнулась, доставая кружки.       — Ночной был кошмар. Один дед всю ночь после наркоза отходил, песни пел: «Расцветали яблони и груши»… и так по кругу.       — А ты ему подпевала? — подмигнула Милка и подперла подбородок ладонью. — Ладно, наливай, рассказывай. Как устроилась? Как коллектив? Женька сняла чайник с плиты, плеснула кипяток в чашки, присела на диванчик, погладила Вареньку по пушистому затылку. Гаспарян уже привычно взяла инициативу — достала тарелки, порезала торт.       — Да… устроилась нормально, — наконец ответила Пчёлкина. — Уже провела четыре совместных операции… Коллектив нормальный. Но… тут другое.       — Что «другое»? — Милена уже насторожилась, протягивая ей добротный кусок «Ленинградского».       — Угадай, кто там главврач.       — Ну, какой-нибудь хмырь из министерства?       — Малиновский. Подруга пожалела, что в этот момент сделала глоток. Поперхнулась, закашлялась, отставила кружку.       — Подожди, — выдавила она, выгибая брови. — Это с какого хрена? Он же в Швейцарии должен быть…       — Заскучал по родине, Милка, — усмехнулась Женька, хотя глаза ее сразу потемнели. — Ну откуда я знаю!.. Вернулся. Герберт, тот самый его друг, оказывается, купил клинику, сделал Вадима главным.       — Охренеть… — только и смогла выдохнуть Милена. — И? Как вы?.. Ну…       — Работаем, — сухо ответила Пчёлкина. — Как должны работать коллеги. Но, блин, Милка… — она покачала головой, — мне так тяжело. Мне по-женски обидно. Стараюсь держаться изо всех сил, не показывать… Но как только он начинает включать начальника, советовать, хотя говорит он все по делу, сволочь… Хочется просто подойти, дать ему по морде, и… полегчает. Наверное. Гаспарян отломила вилкой кусочек торта, помолчала немного — видно, что подбирала слова.       — Слушай, Жень, — начала она мягко, — отпусти уже все это… Женька невольно улыбнулась.       — Я была уверена, что отпустила. Пока не увидела его там, где вообще не ожидала. Просто абсурд какой-то! Витя, сам того не зная, продал клинику именно в руки друга моего бывшего. И этот бывший теперь мой начальник! Да ну что за пиздец? И тут же похлопала себя по губам, косясь на малышку. Милена фыркнула.       — Ну, если ты согласилась работать в таких условиях, значит, сама для себя решила, что тебе важнее работа и само это место, чем воспоминания о прошлом, ведь так? — вздохнула она и, получив кивок от Жени, продолжила более воодушевленным тоном: — Посмотри на это с другой стороны: не сбежал бы твой Вадим Юрьевич тогда, не было бы у тебя Пчёлкина. А без Пчёлкина — ты бы вообще не знала, что такое настоящая любовь. Хочешь знать моё мнение? Мне Малиновский в роли твоего мужа вообще никак не импонировал.       — Вон как! — усмехнулась Женька, выгибая бровь. — А ты когда-то говорила, что мы красивая пара.       — Врала, нагло врала! — расхохоталась Гаспарян, откинувшись на спинку стула. — Ладно, может, и красивая… но вы были… ну, разные. Ты вся такая заводная, с шилом в попе по жизни, а он… как английский джентльмен: лишний раз не улыбнется, все по пунктикам, весь такой правильный… Да ты бы с ним со скуки померла!       — Ну ты сейчас наговоришь… — фыркнула Женька, но в уголках губ мелькнула тень улыбки.       — Я к тому, что тебе вообще надо сказать ему спасибо. За то, что пропустила первый развод и не испортила паспорт, вот!       — Паспорт… — Пчёлкина выдохнула и задумчиво провела пальцем по краю чашки. — Да уж, этот чёртов паспорт… Ты знаешь, мне Космос кое-что рассказал. Не знаю, верить, не верить… В общем, когда они с Витей разосрались в пух и прах, он наплел, что Витя тогда паспорт украл,таким образом сорвав эту свадьбу… Милена застыла с чашкой в руке.       — Подруга, ты меня напрягаешь. Такой тон у тебя, будто жалеешь.       — Я себя жалею, Милка… Знаешь, сколько слёз я тут пролила? Вот на этой кухне, на этом самом месте. Как орала, била посуду, стучала кулаками по стенам… И когда я его лицо вижу — вспоминаю, как мне было больно. Время плохой хирург. Швы рвутся. Особенно такие. В конце дня, когда Пчёлкина остается одна, происходит ровный прилив усталости и горечи — и тогда она позволяет себе признать правду: ей больно. Больно не только потому, что Витя далеко, и она, имея право, одновременно не имеет права быть с ним рядом. Не знает, как он. Не может слышать его голос. Что она только пережила за последние несколько месяцев? Две смерти близких людей, родной брат и лучший друг чуть не пристрелили мужа, покушение… А тут добавилась еще боль прошлого. Такая же внезапная, как и нынешняя. Они слились в одну огромную боль, в смесь утраты, сломанной публичной истории выбора и нескончаемого ожидания. Когда Женя впервые увидела Малиновского спустя три года, сердце ударило резко, как рефлекс. Не любовь — воспоминание. Та самая волна, в которой есть стыд, злость и что-то нечто тоски по себе прежней — той, что еще могла мечтать, верить и строить планы. Тоски не по нему — по себе рядом с ним, другой, глупой, наивной. Теперь, каждое утро, проходя по коридору, она ловила на себе его взгляд, и каждый раз чувствовала, как в груди шевелится старый осадок. Женя прекрасно знала, что давно не любит его. Совсем. Просто помнит, как это было, как ее унизили и растоптали на глазах у сотни людей — чужих и близких. И этого достаточно, чтобы сердце реагировало и пульсировало от обиды. Милена вздохнула тяжело, раздумывая.       — Исчезновение паспорта, на самом деле, ничего не значило, Жень. Значило только решение человека. Испугался или взбесился — уже не важно. Важно, что сейчас у тебя есть Витя. Человек, который ради тебя горы перевернуть готов. Который тебя любит, и который бы никогда не сбежал. Так что подними руку и опусти. Забей на Малиновского и на прошлое. Не надо об этом думать. Вот я — счастливый человек, потому что научилась помнить хорошее и забывать плохое. Скажи себе: я об этом не думаю! — Миленка раскинула руки, расслабила кисти. — Повторяй: я об этом не думаю. Конечно, Милена говорила абсолютную истину. И Женька давно знала, что ее настоящая любовь — Витя. Не сказочная, не идеальная, но настоящая, живая, раскурочивающая, сложная, но ее. Пчёлкин. Эта фамилия стала нарицанием всему, что для Женьки значило жизнь. Имя как искра, которая поднимает всё — память, запахи, интонацию, тепло ладоней. Пчёлкин — это ее океан, глубокий, живой, и сколько бы лет не прошло, волны этого океана омывают сердце. Пчёлкин — это всё. Она знала: будет ждать. Сколько надо. Каждую ночь она вспоминала их последние минуты в аэропорту, как он касался ее волос, целовал и заклинал тихо: «Жди меня… я люблю тебя… люблю, люблю…». Женька усмехнулась, повторила жест за подругой.       — Я об этом не думаю… Я об этом не думаю.       — Вот, видишь? — поиграла бровями Милена, довольная. — Легче стало?       — Чуть-чуть, — улыбнулась Пчёлкина.       — Вот и славно! А теперь ешь, наконец, торт.

***

Хартфорд, штат Коннектикут. Август 1994-го

      Строгий, немного скучный, с небоскребами страховых компаний и аккуратными кирпичными домами в колониальном стиле город Хартфорд жил в своем размеренном ритме. Утром улицы окутывал пар от кофеен, от решеток канализации, прохожие спешили кто на работу, кто в колледж. А к вечеру город стихал. Офисные окна гасли одно за другим, и жизнь уходила в пригороды — к аккуратным домам с флагами на верандах, с барбекю и бассейнами на задних дворах. Центр пустел, и только неон вывесок и отдаленный вой полицейской сирены напоминали, что он еще не спит. Первую неделю Пчёлкин пытался просто прийти в себя, привыкнуть. Иногда ему казалось, что он стал прозрачным: ходит, дышит, говорит, но все это делает не он, а кто-то другой, временный, пока настоящий Витя всей душой и всем сердцем продолжает быть рядом со своей женой. Он скучал по Женьке до физической боли, до судорог в груди. Иногда ловил себя на том, что мысленно разговаривает с ней — обедая, садясь за руль, слушая новости, которые не понимал. «Да, прибавил скорость, не ругайся», — думал он, глядя на спидометр. Или: «Помнишь, как ты ругалась за кофе на ночь?» — когда заваривал себе третью кружку подряд и сам усмехался. Он был в изгнании не только из страны, но и из самого себя, прежнего, привычного. Все, что когда-то определяло его — бизнес, связи, уверенность, скорость — исчезло. Здесь, в Хартфорде, никто не знал, кто он, и это одновременно пугало и успокаивало: не надо было держать лицо, не надо было быть «Пчёлой». Можно было просто быть. Но быть — тоже тяжело, когда душа тянется туда, где осталась жизнь. Каждую ночь, лежа в полумраке лицом к окну, он представлял, что Женька сейчас повернется, сонно забормочет что-то, закинет ногу на его бедро, прижмется… Но тишина оставалась тишиной. Она не выходила из головы, но позволять себе долго застревать в этих мыслях он не мог. От этого становилось только хуже. Витя знал: нужно держать голову занятой. Работать над собой, выживать. Он всегда держался на своем характере — и этот характер сейчас снова должен был вытащить его из этого душевного упадка. Он снял просторную квартиру в старом кирпичном доме в деловом центре Хартфорда, недалеко от парка Бушнелл. Высокие потолки, широкие окна с белыми деревянными ставнями, просторная спальня, камин. Без лишней роскоши, но с достоинством — так, как он любил. Из окон был виден парк, а вдалеке виднелись шпили церквей. Следующим пунктом была машина. Пчёлкин арендовал привычную и знакомую для себя 850-ю «Вольво». Пока он на ней просто колесил по городу, останавливался в живописных местах, включал магнитолу и под какое-нибудь кантри наблюдал за закатом. Потом Витя заимел привычку вставать рано — выработал себе маршрут и начал бегать вдоль реки Коннектикут, мимо старых доков и мостов, магазинов, где уже начинали жарить пончики. Каждое утро после пробежки он заглядывал в закусочную на углу. Майк, молодой бармен, уже знал его заказ:       — Regular coffee, no sugar, right?       — Right, — отвечал Витя, и оба улыбались. В небольшом зале всегда были те же люди — как декорации, не меняющиеся изо дня в день. Мужчина у входа со свежей газетой и блинчиками. Около стойки — пожилая пара с собачкой. В дальнем углу — девушка, рисующая эскизы в блокноте. И в этом повторении было странное утешение: жизнь продолжалась, и Пчёлкин стал частью этой простой, мирной рутины. С каждой неделей, с каждым «hi» и «glad to see you» от Майка он обживал место, привыкал к лицам, обрастал новыми привычками, мелкими нитями чужого мира. Так начиналось привыкание к Хартфорду, сидя за стойкой с чашкой кофе. Пчёлкин смотрел на город, на людей, думал. И понял: без нормального знания языка здесь будет тяжко. В отличие от Жени, которая имела хорошую базу английского, пусть и не пользовалась ею со времен школы, Пчёлкин с английским был на вежливом «вы» — пользовался, но без особого энтузиазма. В лучшие времена деловых поездок за границу, хватало пары фраз, чтобы прийти к соглашению с партнерами на ломаном русско-английском. Но одно дело — деловая поездка на три дня, и совсем другое — жизнь, где без языка ты глухой и немой одновременно. На объявление «Private English lessons. Conversation only» Витя наткнулся совершенно случайно — сменив свой привычный маршрут утром на пробежке. Затормозил около старой библиотеки, чтобы отдышаться, и взгляд сам упал на необходимую рекламу. Так он познакомился с Джоном Ридом. Когда Пчёлкин впервые увидел его, то решил, что ошибся. Перед ним стоял не типичный преподаватель, кого он и ожидал увидеть, а будто отставной военный — крепкий, поджарый, с короткой стрижкой, с прямой спиной и тяжелым взглядом. Но стоило им заговорить, как все встало на свои места. Джон когда-то действительно преподавал в колледже, но это дело ему быстро наскучило — надоело учить тех, кто не хочет слушать. С Витей они быстро нашли общий язык. Занимались в библиотеке — в тишине, которая не тяготила, а помогала сосредоточиться. Запах старых книг и кофе из автомата успокаивал.       — Grammar — to hell with it, — сказал Джон при первой встрече. — You need to talk, not think. Сначала все шло тяжело. Витя путался в словах, злился, матерился по-русски… Джон на это лишь усмехался и говорил:       — That’s good. Anger means you care. Постепенно стало полегче. Пчёлкин начал ловить интонации, запоминать выражения, понимать речь на улице. Ричард оказался терпеливым и, на удивление, с чувством юмора. Поправлял произношение, писал Вите фразы маркером на стекле, чтобы тот видел их перед глазами. Иногда смеялся над его акцентом, но всегда по-доброму. — You sound like you’re interrogating me, — признавал он, слушая, как Витя старательно произносит фразы. — Habit, — ухмылялся Пчёлкин. — Profession. Иногда они смеялись. Иногда спорили. Но Витя чувствовал — его мозг снова работает, снова цепляется за что-то, снова живет… Он брал слова, как кирпичики, и выстраивал из них новую опору. День за днем Пчёлкин ощущал новый ритм, привыкал к нему, вживался в него. И хотя в душе продолжало болеть от того, что оставил позади, он чувствовал — жизнь продолжается. Оставалось еще одно очень важное дело — выйти на связь с Женькой. Теперь у него было достаточно знакомств, чтобы это провернуть.

***

      Клиника работала уже два месяца и за этот небольшой срок показала себя неожиданно крепко. Все с самого начала было поставлено правильно — система, дисциплина, подбор людей. Команда собралась сильная: опытные хирурги, толковые анестезиологи, молодые ординаторы, которые не боялись учиться и спрашивать. Поначалу люди входили сюда настороженно, будто не верили глазам: светлые коридоры, ровные стены без облупленной краски, улыбчивый персонал. Улыбающийся врач в эти тяжелые времена был редкостью, почти символом из другого времени. Для людей, привыкшим к этому тяжелому времени, к очередям, к хмурым лицам, к холодному отношению уставших медиков, улыбающийся врач казался настоящим мессией. С первых же недель пошел поток сложных случаев — то после аварий, то с хроническими осложнениями, которых другие учреждения не брали. И справлялись. Сильная школа чувствовалась во всем. Многие врачи пришли из крупных городских центров, имеющие годы практики за плечами и уверенность в руках. Молодежь перенимала стиль старших: меньше слов, больше дела, никакой самоуверенности, только внимание и точность. С каждым днем клиника становилась увереннее. Врачи пытались понимать друг друга с полуслова, наладилась связь между отделениями, появились свои маленькие традиции… Все шло по плану — пациенты, приемы, операции, отчеты… Вадим сидел у себя в кабинете, листал документы, делал пометки, хотя мысли давно текли не туда. Оставаясь наедине с самим собой, он слишком часто ловил себя на том, что, проходя мимо операционного блока, невольно прислушивается — не Женькин ли голос звучит где-то там. Он знал, что делает, когда подписывал приказ о ее приеме на работу. Знал — и все равно не остановился. Просто жест вежливости, чуть искупления, чуть слабости. Думал — не согласится. А она — согласилась. Теперь, когда Женька рядом, вина и обида снова поднимались в нем — попеременно, как волны. Иногда он смотрел на нее и думал: «чёрт, зачем я так?». А через минуту ловит себя на мысли: «а как иначе?». Эта амбивалентность съедала его. Вина вызывала сострадание, обида — злобу. А вместе они превращались в тоску, в ту самую, что не лечится ни временем, ни расстоянием. И потому, глядя на нее сейчас — холодную, собранную, чужую, — он не знал, чего хочет больше: чтобы она простила или чтобы наконец поняла, почему он тогда ушел. Еще одной головной болью стало медленное понимание Майи. Это выглядело странно. Бессмысленно, тихо, тягуче — как если бы в воздухе повисла невидимая пелена, и под ней все стало другим, хотя внешне ничего не изменилось. Они жили так же, как прежде: утро, работа, разговоры, общие дела, смены, ужин, засыпание под одним одеялом… Все вроде на своих местах. Но будто кто-то незаметно сместил ось, и привычный ритм стал фальшивить. Малиновский ничего не говорил. Относился к Майе так же, разделял с ней быт так же… Но она слишком чувствовала что-то между, что нельзя назвать, но можно почувствовать кожей. Вадим присутствовал, но как будто из другого измерения. И это было самое мучительное — когда человек рядом, но как будто за стеклом. Когда внешне все по-прежнему, но внутри все сдвинулось. Нечаянно, тихо, необратимо. Потому что Майя знала Вадима: три года рядом дали ей привилегию распознавать его малейшие сигналы. Волнение, которое он умел скрывать от мира, но не от неё, Майя видела в том, как он иногда слишком резко поправлял перчатку или задерживал дыхание перед словом. Она чувствовала его молчаливые тревоги, и теперь видела — рядом с этой Евгенией они обострялись. Игорь тоже выдал себя. Растерянность его при первой встрече с Пчёлкиной была почти смешной: слишком прямолинейная, чтобы спрятать. Он смотрел на Женьку так, словно видел призрак. Шептался с Малиновским, тот реагировал примерно так, что поверил в призрака и пытался с ним ужиться. Игорь вошел без стука, как обычно, с кружкой кофе и привычной ухмылкой.       — Ну что, Малина, живем? — с порога начал он, потом уселся напротив друга, откинулся на спинку стула, поглядел на стопки документов. — У-у, сколько макулатуры!..       — Ага… Так живем, что жить не хочется… Какой-то бюрократический ад. Приказы, отчеты, подписи-хуёписи… Я хирург, а не офисный планктон!.. — Малиновский потер переносицу, морщась: — Ты какими впечатлениями поделишься? Игорь, отхлебнув из кружки, пожал губами:       — Позитивными. Мне все нравится. Коллектив, кстати, ничего. Рабочий. Хотя, как водится, не без перлов.       — Перлы — это какие? — лениво спросил Вадим.       — Да вот, ординатор наш Володька — парень, в общем, неплохой, но, как говорится, ни в зуб ногой, ни в жопу пальцем. Путается, теряется, на каждом шагу страхуется. Зато Филатова — молодец… Вадим поднял глаза от бумаг.       — Тебе-то что, ты с ней вроде не в одном отделении.       — Ну, это мне не мешает, — Игорь сделал еще глоток кофе. — Был случай на днях — парень после операции, показатели прыгали, ситуация непонятная. Я думал, давление шалит, а она: «Нет, это не гипотония, а внутреннее кровотечение, надо смотреть дренаж». И ведь оказалась права! — и покачал головой с уважением: — У нее чутьё.       — Я знаю, — коротко ответил Вадим.       — Ну да, — усмехнулся Игорь, подбираясь к волнующей теме, — ты-то, конечно, лучше всех знаешь.       — Игорь… — голос Малиновского стал чуть глуше. — Не начинай.       — Да я просто сказал, — улыбнулся тот.       — А теперь просто захлопни варежку. Игорь приподнял брови, но не обиделся. Он привык к этому тону — знал, что за этой злостью друг маскирует защиту.       — Мог бы и наладить уже с ней нормальные взаимоотношения, а то боюсь, скоро от ваших взаимных искр наша новехонькая клиника полыхнет… Ну поговори ты с ней! — выдохнул наконец. — Я ж вижу, ты маешься. Вадим не поднимал глаз. Лицо по-прежнему оставалось каменным.       — О чем?       — Не придуривайся, Малина, — Игорь чуть наклонился вперед. — Извиниться никогда не поздно. Взрослые же люди, должны же, в конце концов, расставить точки… Вадим на секунду застыл. Лицо не изменилось, но в глубине глаз что-то дрогнуло. Он вернул взгляд к столу, переложил ручку с места на место.       — Ты зачем пришел? Душу мне покромсать? Фраза сорвалась так, будто Малиновский действительно ощущал угрозу — как будто любое лишнее слово друга способно вскрыть то, что он всеми силами прячет. Игорь усмехнулся:       — Вообще я шел с коллективным предложением отпраздновать открытие клиники, твою новую должность, ну и коллективу не прочь под этим делом объединиться, — отхлебнув кофе, улыбнулся Игорь и понизил голос заговорщически: — Глядишь, и помиритесь вы со своей Филатовой.       — Пчёлкиной, — не поднимая головы, резко поправил Малиновский. — Она теперь Пчёлкина.       — Фамилия какая-то знакомая…       — Да, это тот, кому я на свадьбе хотел морду набить.       — Да? Точно… но помимо этого… вспомнил! Все каналы про него трубили месяц назад… омоновцы повязали, чет там случилось… Вадим замер на секунду. «Допрыгался», — подумал он, а вслух выдал сухо:       — Насрать. Так что там насчёт корпоратива?       — Так я у тебя хотел спросить — как ты на это смотришь?       — Положительно. Короткий ответ, почти отрезанный. Вадим как будто ставил точку, чтобы разговор не шел дальше.       — Ай да Малина! Тогда пойду оповещу общественность! Игорь вскинулся с кресла, хлопнул друга по плечу. Когда дверь за ним закрылась, в кабинете снова наступила тишина. Вадим откинулся на спинку кресла, сжал ладонями лицо, потом медленно провел ими по голове, будто хотел стереть все мысли. Не получилось, конечно же. Он знал, что должен был почувствовать облегчение: чужая жизнь пошла дальше, чужие ошибки наконец дошли до закономерного финала. Он должен был отмахнуться. Позлорадствовать, наконец, что бывшая невеста к чему так рвалась, того и получила. Ее муженек — тоже. Но почему-то не злорадствовалось. Почему-то жаль было Женьку. Жаль. Он так и не позволил себе прокрутить тот момент своего с ней расставания полностью, не дал себе прожить до конца. Все время жил так, будто вырвал страницу и выкинул. Но память хранила клочья. Игорь, как всегда, чувствовал больше, чем говорил. Его реплики были лишь вершиной айсберга, он не собирался копаться в создавшейся проблеме, просто констатировал то, что было на поверхности, и ведь попал же. Может, он все-таки прав? Стоит поговорить? Вадим не знал, как поступить правильно, но знал наверняка, что вот так — больше нельзя.

***

      «Шевроле» Самары остановилась у входа в ресторан «Нева». Сквозь большие окна пробивался мягкий свет, видно было, как между столов мелькали люди в белых рубашках, приглушенно доносились голоса и музыка — живой оркестр играл что-то знакомое, ностальгическое, вроде, это даже был Добрынин с «Не сыпь мне соль на рану». Самара выключил двигатель, глянул на Женю.              — Ну что, во сколько тебя забирать?       — Не нужно, я сама прекрасно доберусь на такси.       — Жень, я обещал тебя охранять.       — Лёв, перестань, — протянула Пчёлкина, потрепав его по плечу. — Ты уже не охранник, а друг. И я тебя по-дружески прошу не ездить за мной.       — Мне не сложно.       — Я знаю. Но имею я право погулять столько, сколько мне нужно, и никого не обременять встречать меня? Взрослая девочка уже — двадцать три годика.       — Быстро ты забыла наши совместные радости, — намек от Самарина прозвучал мягко, но ощутимо — тот самый случай на трассе все еще сидел у обоих в памяти. — То двери у нее настежь, то самостоятельность по ночам…       — Вот именно потому, что я это прекрасно помню, — отчеканила она спокойно, — позволь хотя бы сегодня отвлечься от мысли, что я сестра и жена криминальных авторитетов, и просто побыть рядовым хирургом на рядовом корпоративе. Самара покачал головой и мягко усмехнулся:       — Ну смотри, спорить не буду. Но я на связи. Не загуляйся, Золушка.       — Не беспокойся, фей крестный. Хочешь, даже отзвонюсь, когда доберусь?       — А вот за это спасибо, — кивнул он. — Хорошо отдохнуть. Женька подмигнула, хлопнула дверцей и привычным своим быстрым шагом направилась ко входу, на ходу поправляя лямку черного атласного платья, которое, к слову, сидела на ней идеально, подчеркивая то, что должно подчеркивать. Поправила в отражении стеклянной двери ниспадающие мягкими волнами волосы у висков и шагнула, наконец, в ресторан. Ее появление будто ненадолго остудило шум — кто-то обернулся, кто-то тихо присвистнул.       — О, наконец-то! — Игорь, как всегда в хорошем расположении духа, махнул ей рукой от входа. — Без тебя не начинаем, давай-давай, место без тебя стынет. Женя усмехнулась, скользнув взглядом по залу. Вадим сидел у окна, разговаривал с Майей, но, когда Пчёлкина вошла, взгляд его будто сам собой поднялся. Он отметил все сразу — и это платье, открывающее ее загорелые плечи, и легкую укладку, как локоны игриво подпрыгивали в такт ее шагам, и улыбку мягкую, искреннюю, настоящую. Такой он не видел еее давно.       — Прошу, — Игорь театрально отодвинул стул рядом с Вадимом. Женька, мысленно досчитав до пяти, выдохнула, села, кивнула сухо:       — Добрый вечер.       — Взаимно, — отозвался Малиновский, стараясь говорить ровно, но голос чуть хрипнул. Музыка играла негромко, официанты приносили тарелки с салатами и жареной рыбой. В зале пахло вином, свежей зеленью и летним вечером. За столом звучали смех, разговоры, кто-то уже поднимал тост: «за нашу дружную команду!». Женя расслабилась. Смех стал свободнее, движения — мягче. Она откинулась на спинку стула, заправила прядь за ухо. Вадим невольно смотрел — не пристально, но постоянно. Он раздражал сам себя. Но не смотреть не мог. Она же не смотрела на него вовсе — ее внимание занимали коллеги, поднимающиеся из-за стола с тостами, Игорь, с которым у нее что тогда, три года назад, что сейчас складывались вполне приятельские отношения. Конечно, он же не сделал ей ничего криминального! Умница какая, умела отделять личное от всего остального, ведь друзья бывшего — не есть он сам. Малиновский медленно потягивал один и тот же бокал с коньяком, настроения пить и развлекаться особо не было, но его устраивал тот факт, что коллективу было хорошо.       — Коллеги! — поднялся Игорь. — Ну что, с почином! За нашу клинику! За пациентов — пусть выздоравливают!.. Под одобрительные возгласы и свист снова выпили. Когда заиграла живая музыка — что-то легкое, почти джазовое — Майя первой поднялась со стула.       — Вадюш, — склонила голову к нему с улыбкой, — ты, как главный, просто обязан открыть танцы. Он не успел возразить — ее рука уже потянула его на танцпол. Вслед за ними потянулись еще некоторые парочки. Двигался Малиновский уверенно, плавно, баюкал в танце Майю, прокручивал под рукой, ловил вновь ее в свои объятия, но взгляд все равно то и дело скользил туда, где сидела Пчёлкина. Она наконец почувствовала, подняла подведенные глаза, но не задержалась на нем дольше положенного, сделала глоток вина, и тут услышала сбоку:       — Эй, гроза хирургии! Рядом с ней возвышался Игорь, уже слегка подвыпивший, с неизменной улыбкой:       — Разрешите пригласить на танец, коллега?       — Ты ж, кажется, не танцуешь.       — Исключительно по профессиональной необходимости, — ухмыльнулся он. — Надо же держать коллектив в тонусе. Она рассмеялась, поднялась и вложила свою ладонь в его руку. На импровизированном танцполе уже было тесно — кружили в танце все: врачи, медсестры, администраторы, кто-то с бокалом в руке, кто-то уже без него. Воздух пропитался смехом, духами, табачным дымом, парфюмом и чуть кисловатым ароматом шампанского и вина. Игорь держал Женю уверенно, без намеков — просто по-дружески, но с теплом, травил и травил байки, вызывал у нее ответную реакцию. И Пчёлкина в какой-то момент поймала себя на том, что улыбается и смеется абсолютно искренне. Такой мирной атмосферы стены «Невы» не помнили уже со времен партийных мероприятий. Даже официанты улыбались — в кой-то веке данное мероприятие обещало обойтись без привычных уже потасовок, перестрелок и прочих разборок авторитетов. После танцевальной паузы все вернулись за столы. Женька уже немного раскраснелась от вина, глаза блестели, улыбка не сходила с лица. Кто-то рассказывал байки из ординатуры, кто-то вспоминал курьезные случаи с пациентами. Вадим молчал. Он слушал, но не слышал. Его внимание было приковано к ней. Он наблюдал, как она допивает один бокал, как Игорь или сидящий напротив Кириллов подливают ей вино снова, и напрягался — потому что помнил Женькины отношения с алкоголем. Конечно, прошло уже столько лет, может, и приучилась к этой культуре, но в груди все равно беспокойно кружился червяк тревоги. Он наконец не выдержал, немного подался вперед, дождался паузы между смехом и тостами и тихо, без нажима сказал:       — Евгения Константиновна, вы бы так не налегали на спиртное. Женька лениво обернулась, демонстративно сделала еще глоток, и тихим тоном парировала:       — Вадим Юрич, а вы бы не совали свой распрекрасный нос в количество потребляемого мной алкоголя. Она с удовольствием наблюдала, как расширяются его ноздри, как желваки быстро ходят, как он набирается терпения для ответа:       — Как ваш непосредственный начальник я обязан проконтролировать, чтобы вы завтра приступили к работе в адекватном состоянии, — и добавил уже шепотом: — Придешь хоть раз в неподобающем виде — я тебя уволю. Пчёлкина фыркнула:       — Увольте, — и таким же шепотом добавила: — Только лучше меня в твоей жизни все равно не будет. Эта фраза ошпарила его лицо, Малиновский почувствовал, как его с головы до ног будто обливает кипятком. Глаза его остро пронзили ее в ответ, она же поднялась, подняла свой бокал выше, обращаясь ко всем с тостом:       — Уважаемые коллеги! Я хочу поднять этот тост за Вадима Юрьевича. Человека исключительного во всех отношениях. Хочу пожелать всему коллективу держаться за этого человека. Он никогда вас не предаст. Правда ведь, Вадим Юрьевич? Легкий смех, аплодисменты, кто-то постучал вилкой по стакану. Малиновский сумел взять себя в руки, неторопливо поднял свой бокал. Лицо его снова было непроницаемое, а голос спокойный, почти официальный:       — Спасибо за честь, Евгения Константиновна. Кто, как не вы, умеет так изящно напомнить человеку о его лучших качествах. Женька молча посмотрела на него пару секунд, потом отвела взгляд. Сделала глоток вина. Веселье продолжалось, пили, закусывали, танцевали, праздновали… А Вадим просто считал минуты, чувствуя, как усталость вгрызается в затылок. Майя прислонилась к нему плечом, выдохнула в ухо:       — Я домой хочу… Голова гудит. Ты со мной? Он посмотрел на нее: усталая, красивая, чуть пьяная, теплая. Бери и вези домой, все у тебя и так в руках. Но он только отрицательно качнул головой:       — Поезжай сама. Я приеду позже. Она кивнула коротко, как будто уже предчувствовала этот ответ.       — Хорошо. Не задерживайся, — последнее слово хоть и старалась произнести без эмоций, но все равно вышло с нотой приказного тона. Собрала сумку, поцеловала его в щеку сухо, попрощалась с коллегами, обнялась с парочкой медсестер и пошла к выходу. Вадим проводил ее взглядом и допил, наконец, свой единственный бокал. Не поехал он домой по одной простой причине — Женя. Не потому, что хотел остаться с ней. Просто внутренний голос твердил упрямо: не уходи, пока не убедишься, что она в состоянии добраться домой. Просто чувство ответственности, которое слишком легко было спутать с чем-то другим. Зал продолжал гудеть от музыки, смеха и звона бокалов. Малиновский, как всегда, краем глаза держал в поле зрения все происходящее. И сразу понял, что Пчёлкина куда-то испарилась. Оглядел быстро зал — ее не было. Вадим поднялся, ловко полавировал между танцующих и смеющихся коллег, вышел из зала и в вестибюле наткнулся на Игоря — тот флиртовал с медсестрой Олей, улыбаясь в полрта.       — Пчёлкину не видел? Игорь нахмурился, быстро вспоминая, огляделся.       — Мимо пробегала, кажется. В туалет. Малиновский, быстро закатив глаза и выдохнув, шагнул в сторону уборной. Одна из дверей туалета была приоткрыта, из-за нее слышался сухой, мучительный спазм. Он постоял пару секунд, потом вошел. Женька сидела на корточках, бледная, вцепившись в унитаз. Ее тошнило. Малиновский молча шагнул ближе, придержал волосы, другой рукой уперся в стену.       — Вот и результат твоих тостов, — бросил он, не скрывая в голосе недовольства и легкой доли ехидства. — Умница, Евгения Константиновна.       — Отвали… — хрипло ответила она, снова сгибаясь. Плечи ее тряслись. Он смотрел на нее сверху вниз раздраженно, с жалостью и чем-то еще, от чего самому становилось не по себе. Когда позывы прекратились, Пчёлкина поднялась, игнорируя его протянутую руку, толкнула дверь, пошла к раковине, повернула резко кран. Холодная струя ударила в ладони, потекла по запястьям. Женя плеснула себе в лицо освежающей воды. Он прислонился плечом к стене рядом, наблюдая, как она перекидывает копну волос набок, чтобы не намочить, смотрел на ее напряженные плечи и позвонки, выступающие на шее, когда она наклоняла голову. Хрупкие косточки притягивали. Хотелось коснуться их кончиками пальцев, ощущая их мягкие, теплые волны под кожей. Гадство! Это чертовски не нужно ему в голове. Малиновский отвел глаза, сжимая зубы.       — Позоришься, как студентка на первой вечеринке. Не стыдно? Она уперлась ладонями в мраморную зеленую плитку на выступах у раковины, не поворачивая головы к нему процедила:       — Это ты сейчас ищешь жалкие поводы, чтобы меня уволить? Вадим посмотрел на нее сверху вниз, губы его сжались в тонкую линию:       — Хотел бы. Только кто, кроме тебя, столько вытянет на дежурствах? Она подняла глаза, прищурилась, и он услышал самодовольную ухмылку в ее низком голосе:       — Значит, все-таки держишься за меня? Его челюсти почти заскрежетали. Несколько секунд он молчал, будто спорил сам с собой. Потом резким движением сорвал с держателя бумажное полотенце и протянул ей:       — Ты жуть, как бесишь меня. Вытрись. И рот закрой. Хватит колкостей, Пчёлкина. Хотя данная опция, видимо, включена прямо в фамилию. Женькина голова поднялась рывком. Голос стал низким, грубым, с надломом, почти рычанием:       — Еще раз скажешь хоть слово про мою фамилию!.. — упоминание такое, косвенное, о Вите заставило ее задохнуться от эмоций. Она наступила на Вадима, и наконец наружу вырвалось все то, что она весь этот месяц держала в себе: — Да как ты вообще смеешь, а? Кто ты такой?! Да ты ему в подметки не годишься! Трус! Предатель!       — Еще что скажешь? И тут Пчёлкина исполнила свое самое сильное желание за это время — отвесила ему пощечину. И как-то сразу стало легче на секунду, пока его левая ладонь не перехватила ее запястье, а правая — не схватила за подбородок. Женька напряглась, округляя глаза. Потому что их лица разделяла пара сантиметров наэлектризованного воздуха. Ее дыхание касалось его пальцев. Тепло, запах вина и горечи. Секунда — и он мог бы сделать глупость. Но не сделал. Сдержался. Медленно выпустил из пальцев ее подбородок, отошел, будто от края пропасти. В туалете было тихо, слышно только, как гудела музыка в зале и как тяжело дышали эти двое, застывшие в этой странной близости. Малиновский выдохнул резко. Провел ладонью по лицу, будто стирая с себя лишние эмоции.       — Чёртова ты женщина. Сколько лет прошло — а все равно… Он не договорил. Развернулся к крану, снова включил воду, брызнул на ладони, будто остужая себя. Женя откинулась к стене, закрыла глаза, губы тронула кривая улыбка — горькая, но победная. Вадим зашагал к двери, бросив на ходу:       — Утирайся и выходи. Отвезу тебя домой. И только его дрожащие пальцы выдавали, чего ему стоило это самообладание. Корпоратив затихал к полуночи: кто-то уже плелся по такси к домой, кто-то цеплялся за оставшийся пузырек шампанского. Вадим попрощался с коллегами, пожал протянутые руки, улыбнулся в ответ на улыбки медсестричек. Игорь как раз шел в обнимку с одной из них. Затормозил с бутылкой вискаря около машины Малиновского, подтолкнул девушку чуть вперед, чтобы не подслушивала, и вопросительно кивнул:       — Кого ждешь, Малина? — и хитро прищурился.       — Никого, Игорёш. Топай домой.       — Ну завтра расскажешь, как с «никем» все прошло.       — Дурак ты, боцман, и шутки у тебя дурацкие. Игорь лукаво улыбнулся, попрощался, поймал такси и вместе с медсестричкой прыгнул в машину. Когда около «Невы» уже не осталось никого, из дверей вышла наконец Пчёлкина. Она медленно спустилась по ступеням, прошлась быстрым взглядом по Вадиму и шагнула в сторону. Малиновский в очередной раз закатил глаза, собрался с силами и нагнал ее, не посмев прикоснуться вновь, остановил голосом:       — Женя, садись уже в машину.       — Я поеду на такси.       — Хорош, а? — зло фыркнул он. — Почти час ночи, молодая подвыпившая девчонка на такси, да еще в таком платье…       — Я не пьяная! — отрезала Пчёлкина.       — Тем лучше, мой салон не провоняет перегаром. Садись. Не дожидаясь ее ответа, Малиновский вернулся в свою машину. Завел двигатель, оперся ладонями на руль. Ждал. Женька же продолжала стоять на месте, чуть ежась от прохладного ночного ветра. Ни одного такси в радиусе ста метров от ресторана не наблюдалось. Чертыхнувшись и стиснув зубы, она все-таки стремительно зашагала в сторону автомобиля Вадима. Он, наблюдая за ней, усмехнулся уголком губ, качнул головой — казалось, что от ее злых ударов каблуков по асфальту искры полетят. Пчёлкина прыгнула на заднее сидение, громко хлопнула дверь. Вадим посмотрел на нее в зеркало заднего вида — лицо недовольное, бледное, ресницы влажные.       — Адрес тот же? Женька глянула на него исподлобья, сухо кивнула и отвернулась. Больше разговаривать с ним до самой конечной станции она не собиралась. Когда его машина затормозила у Женькиного подъезда, Малиновский первым делом глянул на окна ее квартиры. Темно. Обернулся назад — Пчёлкина задремала, голова медленно склонилась набок на спинку кресла. Вадим вышел из машины, распахнул заднюю дверь, прикусил губу, выдохнул и аккуратно потряс ее за плечо.       — Просыпайся, — тихо, почти по-отечески. Она не отреагировала.       — Да, твою мать, не пьяная… — Вадим выругался под нос, больше от бессилия, чем от злости, и осторожно вытащил ее из машины — она была тяжелая и мягкая, как сонный ребенок. Хрипло матерясь, он понес ее к подъезду, прижимая к себе, чтобы не сваливалась. Все бы ничего, если бы его не смущал самый страшный факт — Пчёлкин мог быть дома. Тут же появлялся вопрос — почему муженек сам не побеспокоился о ней и не приехал забрать из ресторана? Почему не послал людей, которые чуть ли не каждый день подвозили ее на работу или забирали с работы. И тут же вспомнил один факт — он за все это время Пчёлкина ни разу не видел. Неужели, посадили? Да вряд ли… Таких, как он, посадить не просто. Все везде схвачено. Тогда почему?.. Да по кочану, етить его в пень! Что делать, если он в квартире? Как объяснить, что Малиновский тут делает? Ну, как что! Тащит его пьяную жену домой. Почему он? Так совпало. Мысли роились, Вадим тихо матерился сквозь зубы, неся Женьку в подъезд. Параллельно пытался ее разбудить, тряс в руках. Она поморщилась, хмурясь, проснулась и забрыкалась у него в руках, причем очень не вовремя — на лестнице, норовясь уронить мужчину назад.       — Угомонись ты! — рявкнул на нее Малиновский, поправляя на руках. — У тебя дома кто-то есть?       — Отвали уже и отпусти! Он скривился, усмехнулся:       — Еще одна грубость — я плюну и брошу тебя прямо здесь на лестнице, жена бизнесмена. Голова у Пчёлкиной и вправду раскалывалась, но она не ощущала себя пьяной. Более того, она и не была пьяной, но дикая слабость и головокружение заставляли перестать создавать лишние движения и подчиниться, но не мешали вставить шпильку:       — Напугал! Как будто для тебя это в новинку.       — Ой, бля… ключи где?       — В сумке, — проворчала она. Он порылся, нашел. Ключи щелкнули в замочной скважине, он ногой толкнул в сторону дверь. В коридоре стояла глухая тишина, только где-то в глубине кухни еле слышно работало радио. Вадим быстро пробежался взглядом по вешалке — нет мужских вещей. Нет мужской обуви. Никого. Успокоение, которое чуть не перелилось в раздражение: почему на сердце все равно тяжело? Малиновский осторожно пронес Женьку в зал, положил, почти что кинул на диван. Пчёлкина поморщилась, вымученно застонала от головной боли, подмяла под себя подушку. Вадим стоял, наблюдая, ожидая еще какой-нибудь реакции, но нет. Она просто уснула — быстро, с мучительным выражением лица. Он тяжело выдохнул, присел на корточки около дивана, стянул с Женькиных ног туфли, почувствовав мимолетно, какие холодные были ее пальцы. Вадим взглянул на часы, потом на дверь, как будто проверяя маршрут возможного возвращения — «а если он появится?». Он встал, нашел легкое покрывало, осторожно накинул его на Женьку, закутал ее ледяные ноги получше, чуть сжал ее щиколотки:       — Невыносимая, — выдохнул наконец шепотом и вышел из зала.