Братья по-любому. Вернуть всë

      Женя проснулась резко и с ощущением, что в голове, как в старом телевизоре, трещал белый шум. Она растерла переносицу, глянула в окно, затем на часы над телевизором. Не проспала, уже хорошо. Оценив быстро свое состояние, она могла гарантировать, что похмелья не было, и пришла к выводу, что вчера ее так сбило с ног и лишило сил не количество выпитого, а банальное перенапряжение и дикая усталость. Мигрень и слабость были верными спутниками и до этого, только под воздействием градусов и нечаянной потасовки вчера в туалете с Малиновским они обострились. Да, все дело в этом, решила она, поднимаясь с дивана. Оглядела себя с головы до ног — даже заснула в платье, как когда-то в старые далекие времена. Фыркнула, взяла полотенце из шкафа и поплелась в ванную. На быстрый душ времени у нее еще хватало. Стоп. А как и во сколько она попала домой? Вернее, с кем? Женька даже не успела ответить себе и дать воображаемый подзатыльник, когда осознание прогрузилось, потому что, как только она вышла из ванной, тишину квартиры разрезал негромкий звон чашки откуда-то из кухни. Сердце у Пчёлкиной нырнуло вниз. Она прижала ладонь к груди, тихо выругалась и зашлепала босиком по паркету туда, цепляясь пальцами за дверные косяки. Малиновский возвышался над кухонным столом. Пиджак его висел на спинке стула, сам он закатал рукава белой рубашки до локтей и помешивал сахар в двух чашках. Спокойный и невозмутимый, мужчина параллельно читал свежую газету. Женя остановилась в дверях. Сердце дернулось. Пару секунд она смотрела в его спину, и только потом вздохнула коротко, почти раздраженно:       — Прекрасно. Этого мне еще не хватало. Вадим обернулся, одарил ее взглядом, в котором можно было увидеть только легкую усталость, но никакого намека на язвительность.       — Доброе утро, Евгения Константиновна.       — Сомневаюсь, что могу ответить вам тем же, Вадим Юрич, — глянула она на него исподлобья. А сама и шага не могла сделать вперед на свою же собственную кухню. Как парализовало. Да какого черта?! — Не припомню, чтобы я приглашала вас в свою квартиру. Вы что, еще и ночевали здесь?       — Типа того, — ответил он спокойно. — Сомневался, могу ли оставить тебя в таком состоянии одну. Ты как?       — В каком «таком» состоянии? — нахмурилась Пчёлкина, наконец шагнув вперед. — Я не была пьяной.       — Но и в нормальном состоянии не была тоже. Я сделал кофе, — Вадим пододвинул в ее сторону одну чашку. — Две ложки сахара, без молока. Как ты любишь. Женька невольно вздрогнула от этой фразы. Отозвалось в ней что-то, чего очень не хотелось сейчас даже вспоминать. И вся сложившаяся ситуация ее крайне напрягала. Больше всего из-за того, что не она контролировала происходящее вчера и то, во что это выливалось уже сегодня, и не могла на это повлиять так, как должна была по своему собственному убеждению. Ну не вышвыривать же Малиновского из квартиры, в самом деле? И не хамить за то, что он принял решение проследить за ней этой ночью и просто сварил ей кофе на завтрак. А все равно звучит абсурдно. И выглядит так же. Скрипя зубами, Пчёлкина прошла к столу, стараясь не смотреть на Вадима, села на диванчик, пододвинула к себе чашку, сделала глоток. Горячая горьковатая жидкость приятно обожгла горло, пустила импульсы согревающих искорок по венам. Малиновский облокотился поясницей на кухонную тумбу, тоже сделал глоток. Смотрел на Женьку. Она же, опустив голову и обхватив чашку обеими руками, долго смотрела в темное кофейное зеркало. Думала. И, наконец, подала голос, и прозвучал он несколько виновато, оттого глухо:       — Извини, если вчера… переборщила. С этой… пощечиной. Каждое слово давалось ей с трудом, будто перекручивалось через мясорубку где-то в горле. Но Малиновский даже не обратил внимание на ее тон и эти мучительные паузы между слов. Ему просто стало легче дышать от того, что она сама сделала этот первый шаг к диалогу, который должен был состояться. Потому что как у Жени в голове заезженной пластинкой крутился разговор с Миленой, так и у него — разговор с Игорем. Поговорить и отпустить. И станет легче.       — Я заслужил, — Вадим вздохнул и посмотрел на девушку прямо. — Все, что ты сказала — правда. Поэтому позволь… мне тоже извиниться перед тобой. Я всю ночь сидел здесь на кухне и думал, как начать… Боялся. Я понимаю, уже поздно обсуждать то, что тогда произошло… Женька подняла глаза. Казалось, что они лихорадочно блеснули в солнечном свете, пробивающемся сквозь шторы на окне.       — Но я должен был сказать. Хотя бы сейчас. Потому что вряд ли найдется момент лучше. — Малиновский сжал пальцами край тумбы. Слишком сильно — костяшки побелели. — Прости меня за тот мой поступок. Это было жестоко и абсолютно бессмысленно. Она продолжала смотреть на него, именно на Вадима, а не на привычную за это время работы с ним маску главврача или больного прошлого. Просто смотрела как на человека, который когда-то был ей очень дорог, который пытался вытянуть ее, научить. Который любил ее, и которого она когда-то тоже любила, как могла. И он наконец встретился с ней взглядами. В синих глазах его плескался океан невысказанной боли, виновником которой он был сам, сожаления и частичка нежности. Тишина снова окутала кухню, было слышно лишь, как часы над дверью тикали. Пчёлкина отставила чашку, провела ладонями по лицу. Может быть, он поступил правильно. Да, жестоко, да, подло — но правильно. Ведь если бы он не ушел тогда, они бы разрушили друг друга. Не выдержали бы. И Женьке вдруг стало пусто. Пусто, но легко. Она впервые посмотрела на него и не ощутила комка в горле. Только легкая грусть как по чему-то некогда близкому, но уже чужому, пережитому. И в этой легкости пришло новое осознание: все сложилось так, как должно было. Злость и обида на Малиновского растаяли сами собой. Что же поделать, если он — часть ее жизни, часть ее прошлого, которое она сама себе когда-то выбирала? Что поделать, если она сама решила остаться работать в этой клинике под его руководством? Ведь было хорошее, было то, за что Женька была благодарна ему, и была правда жизни. «Величие императора в умении прощать», — так однажды в какой-то мелкой ссоре ляпнул Сашка Белов. Сам он редко пользовался своими же советами, потому что легко их давать другим, но не себе. А Женька… пожалуй, она слишком переросла то, что было, слишком поняла многое. И без стеснения могла сказать себе, что она выросла. Что она изменилась. Значит, имеет право сказать, что способна простить?       — Знаешь… я, наверное, уже не злюсь. Просто устала вот так. У меня в жизни и без того дерьма хватает, чтобы еще думать о прошлом.       — Я понимаю. Даже поддерживаю… — Вадим запрокинул голову, выдохнул и выдавил улыбку: — Давай просто не воевать больше.       — Перемирие? — слабо усмехнулась Женька.       — Перемирие, — кивнул он. — Хотя бы на работе. Пчёлкина поднялась из-за стола, допила на ходу кофе, поставила чашку в раковину и поравнялась с Малиновским. Протянула ладонь:       — Уговор. Вадим мягко фыркнул, пожал ее ладошку. Затем взглянул на наручные часы и констатировал:       — Через двадцать минут мы должны быть на работе. Так что мне придется подбросить тебя. Женька замерла в дверях, подняла глаза вверх на часы — Малиновский был прав. Она обернулась на него:       — К чему такие жертвы? Что, если я припозднюсь, ты меня не прикроешь?       — Не думал, что перемирие включает в себя поблажки с опозданием на работу.       — Как был принципиальным козлом, так и остался… — буркнула себе под нос Пчёлкина, направляясь в комнату.       — Чего? — нахмурился он.       — Говорю, пошла одеваться! — донеслось за стенкой. — А тебе лучше отъехать подальше. Соседи у меня из сорта писателей фантастов.

***

      Несмотря на ранее утро, Петербург уже был заполнен машинами, и Малиновскому пару раз пришлось проскочить на красный свет. Въехав на Лиговский проспект, он снова прибавил скорости, лавируя между маршрутками и легковушками, и Женя, всю дорогу молчавшая и слушавшая только свист ветра в приоткрытых окнах и музыку из магнитолы, наконец подала голос:       — Останови за квартал. Я там добегу. Как раньше, когда он еще был ее преподавателем, а она — его студенткой. Когда никто еще не догадывался об их взаимоотношениях, а они пытались сохранить их конфиденциальность. Вадим так же забирал ее на другой улице от университета и так же за несколько домов высаживал около общежития. И сейчас он вспомнил об этом, только тормозить не спешил — во-первых, негде было, во-вторых — они действительно опаздывали. В-третьих…       — А ты чего боишься, — вдруг произнес он, не глядя на нее, — что слухи до мужа дойдут? Женин голос не дрогнул:       — Мой муж мне верит.       — Тогда тебе нечего бояться.       — А вот насчет тебя я бы поспорила, — парировала она. Вадим перевел взгляд с дороги на нее на секунду, достаточно, чтобы уловить холод в глазах.       — Угрожать у тебя плохо получается.       — Просто я не старалась. Лишь предупредила. Сам-то понимаешь, что было бы, если бы он увидел тебя у нас дома? А вот и «в-третьих». Было глупо скрывать, что Малиновскому не интересно, где же Пчёлкин. Как и глупо было скрывать, что у Жени с Витей не все хорошо. Все лежало на поверхности, но никто из них двоих будто не имел права начать этот разговор. Однако что-то подогревало Вадима изнутри поделиться своими предположениями, которые вовсе не были беспочвенными.       — А ты сама-то понимаешь, что я оценил обстановку вашего дома и понял, что он бы при любом раскладе не увидел меня? Пчёлкина ощутила, как ноздри ее раздуваются. Она медленно вздохнула, повернула голову к Вадиму:       — Ты на что намекаешь?       — Да ни на что, — равнодушно пожал он одним плечом, а выражению невозмутимости на его лице можно было только позавидовать. — Просто мало ты еще знаешь, как все устроено в большом коллективе. Слухи о твоем муже ходят только так. Ее лицо оставалось спокойным, но в голосе он отчетливо услышал ледяные ноты:       — Напомни, почему я вчера заехала тебе по морде? То, как она реагировала на любое упоминание о Вите, выдавало ее внутреннюю боль с головой. Потому что эта рана была свежей. Потому что здесь топтались по ее самолюбию, по ее огромной любви, по ее настоящей жизни, проверяли на выносливость ее настоящие нервы, прошлое тут и рядом не валялось. И по этой реакции было сразу видно — точечное попадание. Вадим усмехнулся глухо:       — Твой муж ничего мне не сделает. Потому что он даже с тобой не живет.       — Тебе не в хирурги, тебе в следователи надо было идти, Вадим Юрич, — фыркнула как можно более ядовито Пчёлкина. — Только не приняли бы… что ни догадка — все ни в жилу.       — Это меня не касается, как и все остальное, — поспешно добавил Малиновский, ощущая копчиком, что от их заключенного полчаса назад перемирия сейчас может остаться одно мокрое место. — Просто придержи свои угрозы. Женька хищно улыбнулась, потому что ей тоже было чем забить ответный гвоздик:       — Я-то придержу. А вот твоя подруга явно в долгу не останется.       — Не понимаю, о чем ты.       — Неужели? — фыркнула она, скосив на него глаза. — Хочешь сказать, ты ничем не обязан Майе? Вадим выдержал паузу, параллельно сворачивая к тротуару. Затормозив, наконец посмотрел на Женю в упор:       — Обязан. Но к данной ситуации это не имеет никакого отношения, — и кивнул на дверь: — Вперед. Пятиминутка через десять минут. Не опоздай. Когда Пчёлкина покинула его машину и застучала каблучками по тротуару, мужчина проводил ее быстрым взглядом и нажал на газ, быстро срываясь с места. Что ж, 1:1, Евгения Константиновна. Майя действительно шесть раз звонила Вадиму после того, как покинула корпоратив — дважды, когда он конфликтовал с Женькой в уборной. Дважды, пока вез Женьку домой. Дважды, пока укладывал Женьку и решал, остаться ли или уехать. Еще дважды, пока он укладывался на узкий кухонный диванчик у Женьки на кухне. Да, он знал, что Майя будет ждать. Переживать. Звонить. Возможно, не спать. Но никак не мог призвать себя к совести и выжать из себя сожаление. Потому что делал он то, что ему хотелось и казалось правильным. И абсолютно очевидно, что ему не хотелось ехать к Майе, отвечать ей, оправдываться — чего он и не сделал. Малиновский поднялся на второй этаж, вставил ключ в замочную скважину, но оказалось, что кабинет его уже был открыт. Он толкнул дверь, шагнул внутрь и замер, выгнув бровь. Майя сидела за его столом, выжидательно вглядывалась в него.       — Откуда у тебя ключи от моего кабинета? — решил первым атаковать он, сохраняя невозмутимое лицо. Прошел к шкафу, распахнул дверцы, тем самым будто отгораживая себя от ее пристального взгляда. Все вокруг подверглось его демонстративному вниманию, лишь бы не смотреть в эти ясные голубые глаза. Майя вздернула подбородок, сглотнула пульсирующий злой ком в горле.       — Это все, что ты хочешь мне сказать? Малиновский скинул рубашку, аккуратно и неспеша повесил ее на вешалку, принялся натягивать верх медицинской формы.       — Ну ты, видимо, хочешь сказать куда больше, — он просунул голову в воротник футболки и наспех пятерней пригладил курчавые волосы назад. — Давай. Эта его холодная небрежность в голосе, в жестах, во взгляде больно били по женскому сердцу, которое кровоточило и варилось в собственной кипящей от эмоций крови. Майю откровенно трясло. И наконец вырвалось наружу то, что она копила все эти годы, наивно полагая, что в один из дней что-то изменится.       — Тебе вообще плевать на меня? — вырвалось чуть ли не криком. — Ты вообще не считаешь нужным ставить меня в известность, где ты и как? Я ждала тебя всю ночь. Я звонила тебе!.. Вадим закрыл дверцу шкафа и тут же ему пришлось чуть отшатнуться, потому что огнедышащая красивая голова Майи почти клюнула его в грудь.       — Уехал с Игорем.       — А приехал с кем? С Пчёлкиной? Майя не могла это увидеть, он высадил Женьку за квартал от клиники. Очевидно, что это была обычная женская провокация, и ему теперь нужно было аккуратно делать шаги, чтобы не подорваться на этом минном поле. С другой стороны — какого хрена? И пока он молчал, у нее в этой паузе внутри что-то ломалось.       — Тебя только Пчёлкина в этом коллективе беспокоит? — сложил он руки на груди.       — И не только меня, тебя еще больше, — прищурилась женщина, и ее горячее дыхание буквально опаляло его шею. — У тебя же глаза, как у пубертата загораются, когда ты ее видишь.       — Я догадывался, что у ревнивых женщин бывает винегрет в голове, но не до такой же степени, правда?       — Прекрати увиливать! — Майя всплеснула руками. — Будь честнее, Вадим! Признай, что тебе плевать на меня, что ты не уважаешь ни прожитые со мной годы, ни наличие меня в твоей жизни. Только вот так со мной не надо! Вадим склонился над ней, буравя холодными синими глазами насквозь. И голос его — такой же холодный и строгий:       — Прекрати истерику. Я тебе уже все сказал. Так что уйми свои фантазии и уязвленное женское самолюбие.       — Почему ты так жесток со мной? Он чуть склонил голову:       — Прости, а когда мы с тобой договаривались, что я должен тебе отчитываться о каждом своем шаге?       — Так поступают нормальные люди, которые живут вместе!       — И какие привилегии этот факт дает? Капать на мозги своим соседям по квартире?       — Ты совсем надо мной издеваешься?       — Нет, — отозвался спокойно, — пытаюсь понять, в качестве кого ты меня расцениваешь. Я тебе кто, муж? Майя качнулась, будто от пощечины.       — А кем я была для тебя эти три года? Бесплатной проституткой? В это утро она проснулась с червем в груди. Червь нудился в подреберье, покусывая скользкое и твердое дно у сердца, и Майя решила на всякий случай выяснить все, что могло подорвать ее положение в жизни Вадима. Это был самый болезненный момент исследования. Малиновский прикрыл глаза, медленно выдыхая набранный в щеки воздух. Приведя себя мысленно в относительный порядок, он снова поднял глаза на побледневшее лицо женщины.       — Может, мы закончим? Ты не хочешь пойти поработать?       — Ты и был замороженный… — прошипела она, уже почти шепотом, — но с возвращением на родину ты стал просто невыносим! Майя, вся белая от злости и боли, была сейчас права — эмоциональностью Малиновский похвастаться никогда не мог. Но его холод по отношению к ней не был садизмом, не был издевательством, это была отчаянная попытка сохранить дистанцию, чтобы не быть должным ни ей, ни самому себе.       — Замороженный, значит… — тихо повторил Вадим, будто смаковал на языке вкус этого слова. — Странно слышать упреки за то, что я не устраиваю спектакли и не поддаюсь на твои провокации. Ты ведь когда-то ценила во мне это спокойствие.       — Это не спокойствие, Вадим, — глаза ее сверкнули от подступивших вплотную эмоций. Майя сильно сжала уголки глаз на секунду, выдохнула, — это равнодушие.       — Хватить мне ставить диагнозы.       — А что еще мне хватит делать? — слезы все-таки блеснули, но она моргнула быстро, не давая им упасть. — Мы три года вместе, Вадим. Если это ничего не значит — тогда я дура. Он слегка кивнул, будто признавая очевидное.       — Не дура. Просто не хотела видеть, как все есть. Мы не вместе, Майя. Мы просто рядом. Это разные вещи. Я никогда тебе ничего не обещал. И все эти годы тебя это устраивало. Пока ты не решила, что хочешь большего. Майя дернулась, его слова каждую секунду били ее электрическим током.       — Я решила, что хочу хоть какой-то ясности! — выкрикнула она. — Неужели это преступление — понять, на что я потратила три года своей жизни?!       — На реальность. Вот такую, блин, реальность. Без иллюзий и обещаний. Я не тянул тебя за руку. Не говорил, что будет семья. Мы оба знали, чем это является. Он отвернулся, налил себе воды, сделал глоток.       — Если хочешь правды — я бы уехал сюда один. Без тебя. Так и было в планах. Но тебе предложили место, и ты согласилась. Какое я имел право тебя отговаривать? Ни малейшего. Майя застыла.       — То есть… не окажись меня в момент вашего с Гербертом разговора, ты бы просто уехал, ничего не сказав и даже не предложив мне ничего? Малиновский посмотрел прямо, не отводя взгляда:       — Да. Она замолчала. Даже дыхание сбилось, будто весь воздух вышибло из легких.       — Вот она, твоя правда, — выдохнула наконец. — Спасибо. Хоть сейчас. Вадим прошел в сторону двери, глянул на наручные часы. Весь его вид и все поведение выдавали только одно — разговор пора прекращать, и он это сделает, хочет Майя того или нет.       — Если хочешь жить спокойно — я сегодня же съеду. К сестре или к матери…       — Или к Пчёлкиной… кажется, ей одиноко без мужа… Вадим будто окаменел. Секунда. Две. Плечи напряглись, челюсть свело. Глаза, которые секунду назад были усталыми и ровными, потемнели, будто в них развели нефть. И он вдруг с низким рыком рявкнул так, что воздух дрогнул:       — Хватит, блять! Майя инстинктивно отступила, сердце ухнуло. Она видела, как он буквально борется с собой, чтобы не сорваться дальше. И в этот миг поняла окончательно. То, что у него на Пчёлкину — это что-то живое, болезненное. И это было правдой. Это было то, что он не смог вырезать из себя даже временем.       — Вот почему ты на меня орешь… — проговорила Майя глухо. Такое было впервые. — Я попала в больное место. Но запомни: такого унижения я не допущу.       — Чего не допустишь?       — Ты завел себе бабу, которая годится тебе в дочери, и предлагаешь, чтоб я это съела? Ты идиот! Тут не нужно образования и ума, чтобы понять, на что способны современные девицы для продвижения по карьерной лестнице. Как же ей в тебя не вцепиться! Майя поняла, что дернула за нитку главную, что сейчас ее потянуть как следует, глядишь, клубочек и развяжется.       — Как же ей не выдать тебе страсть, чтобы ты сдурел! Ей наверняка известно, что самое вкусное на дне сковородки. Она соскребет твои остатки, дорогой, а потом уткнется в железку. Ну и что она будет делать с тобой, когда высосет из тебя последние соки? Она будто непринужденно переходила к беспокойству о возрасте Малиновского и была убеждена: это самое то. Ведь в восприятии ее менталитета апогей жизни наступает к сорока годам, после чего начинается бесповоротное приближение угасания. Это в России славилось ходовое выражение Карлосона «мужчина в полном расцвете сил». Вадиму было всего тридцать пять, да и Женька годилась ему максимум в младшие сестры, но уязвленное женское самолюбие, задетое сегодня несколько раз, считало эти факты сущим пустяком.       — …Ну была бы она знаменитой артисткой, я бы поняла. Мужчины слабы и тщеславны. Но она рядовая из рядовых ординаторш, которую бы в лучшие времена даже не посмели принять в такое заведение, как это! Что с тобой, дорогой? Неужели ты ничего не видишь? Она пользуется твоими поблажками и твоим доверием! И ведь ей приходится строить глазки и работать сладким местом, потому что в медицине она полный ноль! И старается где выгодно улыбнуться, нашла кем прикрыться, на кого лечь, чтобы потом подскочить выше!.. Так ты мне ответь, что же будет с твоей сложной натурой, когда она получит то, что ей нужно, и вытрет о тебя ноги?.. Молчишь? А я скажу! Ты снова ударишься в запой и будешь выть, как побитая псина! Только рядом с тобой теперь не окажется ни одной умной и понимающей бабы, которая вытрет тебе сопли и слюни и будет трястись над тобой каждый день!.. Она даже сочувственно приблизилась к Вадиму. У нее даже возникло что-то материнское — обнять, прижать, покачать дурачка-несмышленыша. Малиновский закрыл глаза, провел ладонью по лицу, будто хотел стереть злость, но не смог. Вообще он не затаптывал свои вчерашние следы, он их, бывало, стыдился, но оставлял жить в себе. Сейчас же впервые ему захотелось убить прошлое вместе с этой женщиной. Не просто не помнить, не знать прошлое, а уничтожить вместе с собой, вот был Малиновский и нету, но чтоб и ее не было тоже. Он уже не раз прокручивал в голове разговор, которому надлежит стать, так сказать, последним личным с ней. Он жалел Майю, старался смягчить ситуацию. Придумывал, как предложить это необидно, легко. Был уверен: сам факт его ухода ее не потрясет. Однако то, что он услышал от нее этим утром, было не просто отвратительно и хамски, это меняло положение звезд на небе. И когда она подошла ближе, он сковал пальцами ее подбородок — не сильно, но ощутимо для того, чтобы Майя поняла, что он не шутит:       — Я бы тебя убил. Я не знаю ничего адекватного той гнусности и пошлости, которую ты тут несла. Я ухожу совсем. За вещами приеду на днях. Тогда же оставлю ключи. Условие одно: никогда больше ты не будешь делиться со мной своими соображениями. Ни о чем. Ни обо мне. Ни о ком другом. Мне ничего не жаль, — он повернул ручку двери, открыл ее и добавил спокойно и тихо: — Хотя час тому назад было жаль. Все! И хлопнул дверью. Майя села на стул, что стоял возле стены, и очень хотела заплакать. То есть она даже плакала где-то там, где, нализавшись, дремал в кайфе червяк, и ее внутренние слезы были ему лакомством, но женщине хотелось другого: ручья по лицу, всхлипов и стонов, чтоб захлебнуться и взвыть. «Я ей устрою, — думала она, — я ей устрою…». И хотя главным чувством было отчаяние и горе, чувства насмешливый червь отпихнул в грудь с криком: «Ты ей устрой подлянку! Ты ей устрой!».       — Я ей устрою, — повторила Майя вслух, — я ей устрою порчу.

***

      Кирилл вошел в подъезд, поднялся на площадку второго этажа, позвонил в квартиру соседки. По ту сторону двери раздался лай пса, а вот шагов не было слышно, что означало, что девушка еще домой не явилась.              — Эй, — проговорил Активист негромко, — здорово, Москвич. Пес гавкнул снова, здороваясь. Кирилл присел на корточки, ладонью легко постучал по двери будто в приветствии, а затем привалился к ней спиной:       — Че, друг, нет твоей хозяйки? — усмехнулся, глянув на часы. Ответом стал короткий обиженный скулеж. Головин криво усмехнулся и на секунду замер, слушая, как за дверью тихо шуршит собака, будто проверяет: остался ли он там, по ту сторону. — Опять ее где-то носит… Я чет так и не поинтересовался даже, кем она у тебя работает. Из глубины лестничного пролета донесся женский голос:       — Медсестра я. — Кирилл поднялся, обернулся. Алиса поднималась по ступенькам, запыхавшаяся, с двумя тяжелыми пакетами в руках. Уставшая, но с улыбкой — той, что у нее всегда появлялась при встрече с ним. — Извини, на работе там аврал… еще пока очереди отстоишь… Он шагнул навстречу, перехватил пакеты из ее рук:       — Могла б попросить вчера. Я б купил, принес. Все равно на машине. Алиса удивленно хмыкнула, качнув головой:       — Господин Головин, вы меня поражаете с каждым днем! Все заботливее и заботливее.       — Да, что-то подрасслабился, — фыркнул он.       — Только не вздумай меняться, — отозвалась она, уже доставая ключи. — Мне нравится. Он ничего не ответил. Просто проследил взглядом, как она поворачивает ключ в замке, и впервые за долгое время почувствовал: что-то, может, действительно меняется — но не так, как она думает. В квартиру они шагнули вместе. Москвич встретил их бурным лаем, виляя хвостом и отплясывая у ног хозяйки. Алиса, смеясь, отпихивала его коленом:       — Тихо, бандит, сейчас дам тебе ужин! Пока она раскладывала продукты, Кирилл поставил на подсобный стол ведро, открыл банку с клеем и принялся мешать густую массу, слушая, как Алиса позвякивает посудой и тихо напевает себе под нос. Этот домашний шум успокаивал, как морской прибой. Активист покосился в проем двери на девушку. Она закатала рукава рубашки, и на свету лампочки тонкая кожа на запястьях показалась почти прозрачной. Видно было, как бьется жилка. И лицо у девушки было утомленным.       — Если устала, можем на сегодня все отменить, — подал голос он, глядя в ведро, будто именно там был адресат фразы.       — Устала, — пожав плечами, призналась она, — но мы с Москвичем уже так привыкли к твоему обществу, что я не могу от него отказаться. Он посмотрел на нее быстро. В глазах мелькнуло что-то, похожее на растерянность. Не от слов, а от того, что их сказали так просто, без подтекста, без игры. Она ведь не знала, что этим «привыкли» задела в нем то, чего он давно боялся — привязанность. Он опустил взгляд, отставил кисть, вытер ладонь о тряпку.       — Ну, как скажешь, — и заметил за собой, что улыбнулся. К этой квартире Активист привык почти незаметно — как привыкают к запаху утреннего кофе или звуку радио у соседей, которое включают всегда в одно и то же время. Каждый день он говорил себе, что просто помогает и исправляет свой косяк: почти наклеил все обои, исправил проводку, подкрутил смеситель, да и все. Но в какой-то момент перестал уходить сразу, как работа заканчивалась. Иногда, пока Алиса копалась на кухне, он садился на подоконник, смотрел в окно и думал, что удивительно — как быстро может выработаться привычка, особенно к чему-то приятному. Алиса… Его цепляло в ней то, что она не притворялась. Вот была такой, какая есть. Что думала — то и говорила. Подкалывала, улыбалась, заглядывала в глаза, и Головин чувствовал, как что-то внутри на секунду вздрагивает, будто струна, задетая случайно. Но не подавал вида. Отворачивался, занимался делом, делал вид, что не слышит намеки. Иногда он ловил себя на том, что запоминает мелочи: как она закатывает рукава, как чуть морщит нос, когда пробует чай слишком горячим, каким тоном делает замечания Москвичу за его шалости. Его раздражало, что он запоминает это. И в то же время — не мог иначе. Он не думал, что привыкает. А потом понял: уже не может не прийти. И когда сегодня Москвич в ожидании Алисы лег у двери и скулил, Кирилл понимал его слишком хорошо. Активист шагнул в зал, занялся делом. Он стоял на стремянке, кистью водил по швам, деликатно подгонял рисунок. Алиса наблюдала, устроившись на подоконнике, и улыбка то и дело играла в уголках ее губ. Она снова и снова изучала его: напряженные плечи, прикушенную губу, то, как он иногда замирал, проверяя ровность линии, и то, как в эти моменты в нем вдруг угадывалась не угрюмость, а редкая сосредоточенная красота. Кирилл ей нравился. С первой встречи, когда Москвич сбежал из-под душа, помчал наверх и угодил в их с Алёнкой квартиру. С тех пор она не упускала случая обратить на себя его внимание. Иногда играла прямо, иногда — мягко. Ее игривые провокации и смешные замечания были не ради игры, а для того, чтобы увидеть реакцию: заметит ли, улыбнется ли, задержится ли взглядом. Он чаще не замечал или делал вид, что не замечает — и это ее бесило и волновало одновременно. Он умел быть слеп к тому, что ей казалось очевидным, либо из принципа, либо просто потому, что так легче держать дистанцию.       — Ты сегодня хочешь закончить все? — спросила она, отрываясь от наблюдения и протягивая руку за чашкой с чаем, покоившейся рядом на подоконнике.       — Да тут осталось-то немного, — отозвался Активист, не сводя глаз с места, где узор не совпадал на миллиметр.       — Жаль, — пожала она губками. — Вот так доделаешь и пропадешь. Он чуть дернулся плечом, не поднимая головы, и фыркнул весело:       — Ну… мы, как минимум, будем видеться на лестничной клетке время от времени. Алиса улыбнулась и выдала с наигранным возмущением:       — И это после всего того, что между нами было! Какой ты бесчувственный, Головин. Не оставляешь мне ни одного шанса. Кирилл, наконец, обернулся на нее, удивляясь самом себе, что хочет перед ней оправдаться:       — Просто мне нужно будет завтра уехать на неопределенный срок. А оставлять незавершенные дела не люблю. Алиса снисходительно улыбнулась, отхлебнула чай, спрыгнула с подоконника и подошла к нему ближе:       — Тогда давай помогу. Вдвоем быстрее будет. Кирилл хотел было возразить, но не стал. Она встала рядом, стала держать верхний край полотна, пока он выравнивал низ. Их движения сразу нашли общий ритм: он поднимал — она придерживала, он разглаживал — она тянула край. И в один момент их пальцы встретились на стыке обоев. Алиса замерла на секунду, а потом накрыла своими теплыми нежными пальчиками его пальцы. Подняла взгляд на него, и зеленые глаза ее блеснули игриво:       — Смотри, ровно пошло. И его ладонь задержалась под ее пальцами чуть дольше, чем нужно.       — Вижу, — коротко ответил Активист, но голос прозвучал теплее, чем прежде. К ночи ремонт был закончен. Кирилл убрал инструменты, вытер руки о тряпку и привычным жестом проверил линию по стыку, словно отдавал рапорт самому себе:       — Ну вот. Держаться будет. Алиса подошла ближе, встала сбоку, посмотрела на его работу и чуть наклонила голову:       — Красота! Даже не верится, что это сделал человек, который с порога наставляет на людей пистолет, — и вдруг легко потянулась, обвила руками его за шею и коснулась его щеки губами. Нежно и тепло. — Спасибо, мой добрый воин. Активист замер, будто его парализовало — потому что почувствовал. От этой девушки исходила какая-то особая энергия — поражающая, как ток, пробегающий по коже. Он не знал, как реагировать: не привык к такому вниманию. Его мир всегда был прямой и холодный, а здесь… Алиса, все еще не отпуская, провела пальцами по его шее медленно, и ее взгляд стал чуть серьезнее.       — У тебя слишком напряжен плечевой пояс. Он фыркнул.       — В курсе.       — Могу сделать массаж, — предложила она вдруг. — Не переживай, я делаю аккуратно. Пациенты не жалуются.       — Пожалуй, обойдусь, — качнул головой Кирилл, чуть отстраняясь. Рука на шее будто обожгла. Там, под кожей, где когда-то обнаружили ту аномалию, что едва не стоила ему жизни, все будто откликнулось слабым электрическим толчком. Он рефлекторно напрягся, мышцы под ее пальцами стали совсем каменными.       — Головин-Головин… — протянула блондинка мягко. — Неужели это не выматывает — постоянно держать дистанцию? Или ты боишься меня?       — Ага, — усмехнулся он. — Видишь, аж трясет всего. И снова покрутил шеей, но Алиса не спешила убирать руку, наоборот, играла пальцами на шейных позвонках, как на клавишах.       — Это последствия твоего напряжения. А напряжен ты, потому что постоянно пытаешься сдерживаться. Он посмотрел на нее внимательно, слегка иронично, но в глубине глаз скользнуло что-то другое, почти неуловимое.       — От чего же я сдерживаюсь, по-твоему?       — Ну… — она улыбнулась краешком губ, — не побоюсь предположить, что я тебе нравлюсь. Но ты не привык поддаваться чувствам. А давление иногда нужно сбрасывать. Активист чуть прищурился.       — Я понял: ты меня клеишь? Алиса посмотрела на него в упор и без тени смущения выдала:       — Ну, кто что умеет. Ты — обои, я — тебя. Головин, наконец, отмер, подался чуть вперед лицом к ее лицу, и когда их глаза оказались на одном уровне, он шепнул, опаляя теплым дыханием ее щеку:       — Зачем тебе все это?       — Нет, мы, конечно, можем поиграть в игру, что я «не такая», а ты «уважаешь меня», но не слишком ли мы взрослые люди, чтобы отрицать очевидное? — Алиса не смутилась опасно-близкого расстояния между их лицами, улыбнулась. Ее пальчики мягко и плавно скользнули от его шеи к щеке, большой палец очертил щетинистую скулу. — Ты мне нравишься, Головин. Он не выдержал, выдохнул, усмехаясь:       — Я еще никогда в жизни не встречал настолько прямолинейную девушку.       — И многих девушек ты знал? Активист влюблялся один раз в жизни, в далекой юности, но сколько могла прожить первая школьная любовь? А потом было уже не до этого. Конечно, он никогда не был одиноким в буквальном смысле — вокруг всегда кто-то был. Люди, дела, поручения, чужие судьбы, в которых он застревал по необходимости. Но настоящих отношений у него не было. Не потому что не хотел. Просто не было ни времени, ни сил, ни права. Сначала — Афган. Там все измерялось потерями. Тогда Кирилл научился жить короткими промежутками — день, ночь, утро, лишь бы выжить и не свихнуться. Потом — смерть родителей. Слово «боль» тогда казалось слишком простым, слишком мелким. Активист просто выключился. Перешел на автопилот, где нет места слезам и жалости — есть ответственность. Ответственность за Алёнку, маленькую, растерянную, нуждающуюся в заботе, любви и защите. И он стал для нее всем, чем только мог — братом, отцом, щитом. И вот тогда в нем окончательно что-то переломилось: личное стало лишним. Женщины в его жизни были. Но никогда не задерживались. Он не был с ними груб, он ни одну не обидел ни словом, ни делом. Просто все это было быстро и редко, ни к чему не обязывающе. Потому что Головин не знал, как быть рядом. Не потому, что не хотел — не мог. Близость требовала отдачи, а у него не было, что отдавать. Все силы, все нервы, всё тепло уходило на младшую сестру и на то, чтобы держаться на плаву. И когда он погрузился в криминал, то слишком хорошо понял: стоит впустить кого-то ближе, и у тебя появится слабое место. А слабости в его мире были роскошью, за которую расплачивались кровью. Работа на криминальных авторитетов сейчас казалась вечной. Как будто жизнь сжалась до одного принципа, которого он придерживался уже почти семь лет. И эти годы не оставили ничего, кроме шрамов и невыплаченных долгов. Теперь же, когда жизнь пошла размеренной и спокойной, оттого непривычной, Головин даже представить не мог, как это — возвращаться домой не просто к сестре, а к женщине. Чужой-близкой. Не знал, как это — жить рядом. Чтобы кто-то, помимо Алёны, спрашивал, как он, где он был, а он отвечал не отмахиваясь. Он привык быть в броне. И за годы это стало частью его тела, как бесчисленные шрамы.       — Чего ты хочешь? — голос Активиста был густым и низким, он сам не узнавал его, лишь жадно вдыхая ее запах, который вблизи окутывал его с головы до ног. Алиса опустила длинные ресницы и коснулась взглядом его губ, будто соизмеряя расстояние между ними.       — Самую малость. Для начала. Ее пальцы нежно, но уверенно сжали его шею, и, вопреки ожиданиям Кирилла, что его снова стиснет в оковы старая боль, он ощутил быстрые, толчкообразные приятные импульсы по позвоночнику. Эти прикосновения расслабляли, буквально одурманивали, а этот ее быстрый взгляд просто свел с ума. Он не знал, как это назвать. Какое-то наваждение. Притяжение, тихое и упрямое, как ниточка, тянущая изнутри. Активист знал, чем все это может обернуться. Знал и цену близости, и цену потери. И все же не мог не думать: а если на этот раз не отнимать у себя шанс? Она снова сама подняла голову к нему, он мог поклясться. Конечно, сама. Он не мог первым потянуться к ней. Просто… Просто его губы с силой впечатались в ее. Со всей силой того, как она завела его своим влажным теплым ртом, скользящим в нескольких сантиметрах от его губ. Остановился. Поднял голову, глядя на нее. В глаза. Алиса улыбнулась, глаза ее лихорадочно блеснули в полумраке комнаты. И Активист снова поцеловал ее, прикрывая глаза и тихо выдыхая, ощущая ее вкус. Демоны под кожей замолчали. Успокоились. А сердце в груди зашлось с такой силой, будто вот-вот могло разорваться. Удары эти разносились в тишине головы и комнаты. Оказывается, как это больно и приятно — чувствовать. Головин поднял руку к ее пылающему лицу. Надавил на ее подбородок большим пальцем, не отрываясь от ее рта. Поймал кончиком языка ее тихий стон. Алиса же выгнула спину, прижимаясь к нему, и скользнула рукой на его затылок. Вторая рука ее поднырнула под его лопатку, утягивая в объятие. И он откликнулся, обхватывая, стискивая ладонью ее талию. Горячей спиралью желание закручивалось у него в позвонке, рассылая свои теплые импульсы по всему организму, заставляя живот напрячься, почти окаменеть. Ему это нужно. Стало вдруг очень нужно. День назад? Два? Нет. Ему нужно это сейчас. А, быть может, было нужно все это время, проведенное с ней рядом. Просто Алиса никогда прежде не подходила к нему так близко, чтобы Активист вдохнул в себя эту нужду. Чтобы она проникла в легкие и стала его частью. Она обхватила двумя руками Кирилла за шею, когда он стиснул ее талию и приподнял, сажая на стол около стены, на котором еще пару часов назад он раскладывал инструменты и разводил клей. Его руки пробежали вверх, по ткани ее рубашки, к острым ключицам. Один палец опустился в углубление прямо под шеей, скрытое застегнутой рубашкой. Подушечки пальцев легко обвели первую пуговицу и, чуть надавив, вытащили ее из петли. Следующая пуговица уже была расстегнута, когда Алиса притянула Активиста за шею и накрыла его приоткрытые губы поцелуем вновь, углубляя, поддаваясь телом навстречу его рукам. И внизу живота начинало жарко тянуть. Ладони Головина скользнули по ее животу и бокам, вызывая дрожь по спине и завязывая в груди горячий узелок. Провели по ребрам и спустились к бедрам, к подолу юбки, и по спине Кирилла прокатил жар, ударяя вниз. Заставляя напряженную плоть пульсировать сильнее, чувствуя плотность обтягивающей ткани. Ее дыхание сбилось, и от ощущения этого Активист чувствовал, что сам начинает задыхаться. Его руки уверенно заскользили вверх, под юбку, пальцами охватывая нежную кожу, останавливаясь на границе ее трусиков. Головин подался всем телом к ней, ощущая грудью тепло ее кожи, глубоко и рвано дыша. Чувствуя под ладонями мягкое белье. Уже влажное. Он сам еще сильнее углубил поцелуй. Голова Алисы запрокинулась. Активист целовал ее так, будто это было последним, что он успеет сделать в жизни. Подныривая ладонями под ткань и оглаживая горячую кожу тазовых косточек. Как легко он возбуждается, — и эта мысль шарахнула по мозгам, заставляя Алису оторваться от его губ и прижаться, насколько это было возможно, к его тяжело дышащей груди. Рассыпая быстрые поцелуи по открытой шее, пахнущей нотками табака и чем-то древесным, теплым и насыщенным, отчего заходилось сердце. Головин послушно откинул голову, прикрывая глаза и стискивая зубы, позволяя ей обводить языком выступающий кадык, вызывая горячую пульсацию в паху. Движения его рук на ее бедрах стали сильнее и глубже. Алиса опустила руку, резким движением поддев его футболку вверх, запустив ладонь под ткань, проводя по ребрам и груди. Он чувствовал каждое ее движение. Судорожно выдохнул, сдерживаясь. Поймал ладонями ее лицо, несколько секунд вглядывался в горящие зеленые глаза, а потом спустился одной рукой по ее животу, минуя собранную на талии юбку. Снова заставляя блондинку выгибаться, пока ее тонкие пальчики судорожно метались по его ширинке, пытаясь нашарить молнию. Быстро, очень быстро доводя его до сумасшествия. Резким рывком Активист сдернул Алису на самый край стола. Навис над ней, вынуждая выгнуться, откинуться спиной назад, подставляя ему возбужденную грудь. И на этом моменте Головин понял, что все. Выдержка лопнула. Разорвалась. Едва успел расстегнуть джинсы, прежде чем она снова потянулась к его губам. А он поцеловал. Слишком нежно. И вошел в нее. И первый толчок унес. Активист не ожидал, что ее стон прозвучит так громко. Он слышал только ее, двигаясь сначала осторожно, а затем быстрее, глядя как Алиса запрокидывает руку за голову, будто в поисках ориентира, а затем подается вперед, вцепляется в его шею, скребет ноготками кожу. А Головин входит… Вперед — сильнее, назад — медленно, позволяя прочувствовать себе и ей каждый толчок. Она дрожит, сдвигая ноги, стискивая его внутри, чтобы ощущать еще плотнее. И он начинает вбивается. Насаживать ее. Сильнее и сильнее. Знает, что можно. Что она хочет этого. И по ее судорожным сжатиям, по закушенной губе он понимает: она близко. Так неотвратимо близко… Алиса делает это тихо. Без вульгарных криков. Просто стоны резко прекращаются. Она выгибается, натягивается как струна. Вжимается лицом в его лицо, касаясь распахнутыми губами его щеки.       — Головин… а ты хорош… И это становится последней каплей. Он с рыком насаживает ее на себя, впиваясь пальцами в бедра, чувствуя, как низ живота сводит сильным приятным спазмом. Дрожь прокатывает по спине, пояснице. Жужжит в ладонях, заставляя вздрогнуть, выскользнуть из горячего плена, делая последние выжимающие толчки. А потом замирает, горячо выдыхая в ее влажную шею:       — Ты тоже.

***

      Солнечный свет скользнул по полу, задержался на краю кровати, на смятом покрывале, на приоткрытой ладони Космоса. Тепло мягко легко на его лицо, будто проверило дыхание, наконец тронуло ресницы, плечо, щеку. Кос лежал на спине, глаза уже были открыты. Алёнка рядом спала на боку, уткнувшись носом в его плечо, волосы в беспорядке рассыпались по подушке. Холмогоров нежно погладил их, затем осторожно наклонился, поцеловал девушку в висок, потом в щеку. Она сонно шевельнулась, не открывая глаз, губы тронула улыбка.              — Еще пять минут… — пробормотала, укрываясь одеялом повыше.       — Какие пять, Аленький, уже десять утра, — усмехнулся он, царапнув щетиной ее плечо. Она только смешно поморщилась. Космос провел пальцами по ее тонкой коже, по кружеву белья, поправил бретельку, чуть сползшую с плеча. Прикусил нижнюю губу, потом не удержался — захватил зубами белое кружево на груди и потянул слегка на себя. Слышно было, как Головина хихикнула, не открывая глаз.       — Космос…       — Что Космос? — он усмехнулся, продолжая лениво исследовать ее ключицу. Представил вдруг, а как бы на ее нежно-розовом теле смотрелся красный или черный комплект. Или даже цвет фуксии или нефритовый под цвет ее глаз. — Я тут подумал… гардероб твой пора бы обновить.       — Чего? — она сонно приоткрыла один глаз.       — Ну… — он кивнул на кружево, — подумал, почему нет… красивого белья много не бывает.       — Это удобное… — девушка зевнула, натянула на себя простыню, но глаза все-таки открыла. Космос откинулся на подушку.       — Сегодня после практики поедем. Алёна усмехнулась, чуть приподнялась на локте, волосы упали на лицо.       — Разбалуешь ты меня, Холмогоров.       — Тебе только кажется, — протянул руку, провел пальцами по ее щеке, задумчиво глядя. — Слушай… я тут подумал… может, переберешься ко мне на остаток своей практики? Я бы отвозил тебя, потом забирал… Как там у простых смертных принято? Кофе по утрам, кино-вино по вечерам… Он рассуждал легко, но в глазах отражалась вся серьезность намерений. Алёнка уже сидела, держа простыню на груди, и вдруг замерла. На лице мелькнула сначала растерянность. Потом из груди вырвался резкий, панический выдох:       — Господи! — она так резко вскочила, что Кос даже отшатнулся. — Я же проспала! Она заметалась по комнате, хватая с пола одежду, вся такая торопливая, юркая, комичная. Холмогоров смотрел на нее с улыбкой, пока она параллельно пыталась объяснить, что его предложение — прекрасное, но есть много-много нюансов:       — Космик, да какое «перебирайся»! Ты с ума сошел! Меня Кира еле-еле отпустил… Он же знает, что я у Самариных живу. А я и так вчера Лёве наплела с три короба, что у девчонок ночую!.. — она натягивала юбку, запинаясь на каждом слове. — Ты что, моей политической смерти хочешь? Космос поднял руки, примиряюще.       — Тише, командир. Я просто предложил. Озвучил свои фантазии. Звонок в дверь прозвучал так неожиданно и гулко, что они оба замерли на пару секунд. Затем обменялись взглядами. Алёнка напряглась:       — Кто там с утра пораньше? Он пожал плечами, вставая, натягивая штаны на ходу, и пошел открывать. На пороге стоял Самара. Чисто выбритый, бодрый, как после тренировки и как в лучшие времена их совместных вылазок.       — Самар, ты чего в такую рань? — Космос нахмурился, растирая лоб. — Случилось че?       — Разбудил? Ты один? — Лев шагнул в квартиру, и взгляд его тут же зацепился за светлые босоножки у порога. — Ага… Не один, значит. Холмогоров проследил за его взглядом, пожал плечами:       — Так, пофестивалил, — кинул нарочито небрежно. Самара хмыкнул, приподнял бровь:       — Конспиратор Головина, выходи уже! — голос у него был спокойный, но с тем оттенком, который не оставлял пространства для отговорок. Космос округлил глаза. Алёнка, спрятавшаяся за дверью спальни, побледнела.       — Алён, ну хорош шкериться, — произнес Лев еще мягче. — Выходи. Я ж не кусаться пришел. Она стояла, прижимая к груди блузку, и понимала: выбора нет. Оделась, застегнулась и вышла. Медленно. Будто на каторгу. Краснея от стыда. Самара посмотрел на нее и, не осуждая, просто выдохнул, чуть качнув головой:       — Ну, студентка, ну артистка…       — Лёв, ты… откуда…? — Головина лихорадочно сглотнула, и в глазах сразу заблестела нелепая детская растерянность. Самара улыбнулся хитро:       — Узнал? Да брось, слово брату превыше всего. Я же обещал Кире присматривать.       — Следил, да? — она попыталась шутливо уколоть, но голос дернулся.       — Работа у меня такая, — Лев пожал плечами.       — Кира… знает? Самарин фыркнул снисходительно:       — Ну сама подумай, если б знал — ты б уже была на полпути домой, а Коса бы уже закапывали.       — Э! — Холмогоров вклинился и хмуро усмехнулся. — Хорош со своими фантазиями. Самара снова весело фыркнул:       — Ну, какие фантазии, Кос? Как друг семьи я обязан уже разбить тебе хлеборезку. Как человек прекрасно понимаю — люди взрослые, кто я такой, чтобы мешать? Он никогда не вмешивается ради морали и не собирался читать ее ни Алёне, ни Космосу, мол, «стыдно спать с сестрой друга». Ему безразличны были чужие грехи. Особенно грешочки. Но сегодня был тот случай, когда последствия сложившейся ситуации нужно было предотвратить.       — Ладно, не хотелось бы мне вас смущать, но Кирюха уже на полпути в Питер. Собственно, я за тобой, Кос. Вопросик один обсудить всем нужно, — по интонации его стало ясно — на повестке ситуация не для ушей девушки. И повернулся уже к ней: — А вас, Алёна Сергеевна, ждет дом Зингера.       — И про это знаешь, — удивленно выдохнула Головина от того, что Лев уже знал программу ее практики.       — Говорю же, работа такая. Так что одевайтесь, я вас внизу жду. И, хлопнув Космоса по плечу многозначительно, вышел из квартиры. Космос и Аленка переглянулись, и он увидел, как она дрожит. Она никогда не боялась брата, но сегодня ей впервые было страшно — что будет дальше. Боялась, что все закончится прямо сейчас. Что Холмогоров, встретившись с реальностью возможных последствий из-за Кирилла, решит: хватит. Что это утро окажется последним между ними. Он притянул ее к себе, погладил по голове, поцеловал в висок:       — Аленький, ты чего?       — Если Кирилл узнает…       — То что? Фарш из меня сделает? — хохотнул Космос, хотя самому было не до смеха. Крутой нрав Активиста он знал. — В конце концов, это рано или поздно бы произошло… Он несколько лет назад не смог взять на себя ответственность за Риту. Не смог принять решение и сделать счастливым себя и любимую женщину. Сейчас ему жизнь дала еще один шанс. И Космос твердо ощутил, что обязан сделать все, чтобы в этот раз его жизнь и жизнь близкого ему человека не разрушилась. Он осознавал, что обязан взять эту ответственность за Алёну.       — Самара ничего ему не скажет, — заверил он Головину уверенно и спокойно.       — Знаю… но…       — Чш-ш-ш, успокойся, ладно? — и снова провел ладонями по ее затылку. — Тебе еще сегодня трудиться с домом… каким там?       — Зингера.       — Во!.. Одевайся, езжай на практику, а вечером… мы с тобой созвонимся. Алёнка подняла на него глаза, полные испуга. Того самого, что возникает, когда страшат не слова, а возможность молчания после них. Вдруг и правда Космос решит, что все это слишком далеко зашло и захочет все прекратить?       — Это что… всё? Космос удивленно выгнул брови. Затем мягко рассмеялся, подтянул Алёнку к себе вновь, уткнулся носом в ее волосы, снова расцеловал ее голову и щеки.       — Глупенькая… как тебе это в голову пришло? — и поймал губами ее дрожащие губы, оставил на них теплый, долгий поцелуй и заглянул в глаза: — Одевайся. Самара долго ждать не будет. Пока Головина быстро собиралась, Холмогоров уже спускался вниз. Лев стоял у подъезда, прислонившись к капоту «Шевроле», затягивался медленно сигаретой, вглядываясь в пустой двор. Космос вышел, закурил тоже и поравнялся с ним.       — Кирюха только что звонил, уже на подъезде в город, — оповестил Самара, стряхивая пепел.       — Алёнка уже спускается.       — Только перед дорогой поговорить надо бы.       — Говори, — коротко бросил Кос, — только без менторства. Ты ж не воспитатель, Лёв.       — Да мне, честно, неохота никого воспитывать, — спокойно отозвался Самара. — Просто объясню ситуацию: Кирюха едет не из-за вас с Алёнкой… На повестке дня Каверин. Пока все у вас утихомиривалось, мы с Кирюхой думали, че с этой гнидой делать. Конечно, можно было бы еще подождать, но… смерть Саши, покушение на нас с Женей… Послужной список приличный, отлагательств уже чисто по совести не терпит. Космос задумался, затянулся, кивнул. За что нужно было отдать должное афганцам — даже когда система распалась, у них остался личный кодекс. Верность — не профессия. Это то, что в тебе живет, когда остальное пошло по одному месту. Уже не будучи одной командой де-юре, де-факто они все оставались верны. Лев бросил на него взгляд. Он знал, что сейчас первостепенно занимает мысли командира:       — Я бы так и так приехал за тобой, про Алёнку уже давно знал, просто сегодня был повод вас обоих предупредить. Но если вдруг Кирюха узнает, что его младшая сестра побывала в твоей постели — ему, честно, будет уже все равно, кто там прав. Он просто снесет тебе голову. Без предупреждения.       — В курсе. Не первый год замужем.       — Ну тогда считай, что я просто напомнил.       — Самара не выдаст, Активист не съест, — весело фыркнул Космос, докуривая.       — Я — могила. Мне лишний кипиш ни к чему. Да и не мое это дело. Но ты же понимаешь, это не из тех историй, что держатся в секрете долго.       — Понимаю, — спокойно согласился Кос. — И не собираюсь отпираться. Самара хмыкнул.       — А я уж думал, скажешь — это все случайно вышло. Холмогоров бросил окурок под ноги, наступил подошвой:       — Здесь… все серьезно. Лев понимающе кивнул.       — Тебе виднее. Но все равно напомню: если из-за тебя с ней хоть что-то случится, — он говорил как всегда спокойно, без нажима, но так, что каждое слово неотвратимо вворачивалось шурупом в мозг: — не обессудь, я и без Активиста голову тебе сверну. Космос встретил его взгляд ровно, без тени обиды:       — Не сомневаюсь. Но я теперь тоже за нее в ответе.       — Посмотрим, как у тебя с этим выйдет. — Лев глянул на наручные часы — время пожимало — и раздраженно фыркнул: — она там что, от стыда решила утопиться?       — Плохо ты меня знаешь! — парировала выпорхнувшая из подъезда Головина. — Заводись, поехали.       — Раскомандовалась! — улыбнулся Самарин. — Ты теперь меня бойся, Сергеевна, обидишь — брату пожалуюсь.       — Ты не сможешь, — парировала она с той же улыбкой, — ты слишком меня любишь.

***

Хартфорд

      За окном моросил косой мелкий дождь, бил по стеклам, размывая пейзаж за окнами в темные, блестящие силуэты. Пчёлкин только вернулся от Джона. Включил везде свет, прогоняя давящую тьму по уголкам, кинул промокшую ветровку на стул, налил себе кофе, включил телевизор, потому что не мог выдерживать стоявшую в доме тишину. А она висела такая, что слышно было, как тихо скрипит паркет под ногами. Витя не успел даже перевести дух, как в дверь постучали. Странно. И поздно уже. Никто не должен был приходить. Да и некому особо это было делать. Хотя, может, соседи? Кто их знает, этих американцев.       — One second! — крикнул он, оставляя на стол чашку с кофе, и подошел к двери. Открыл — и застыл. На пороге стояла девушка. Молодая, симпатичная, в ярко расписанной кожанке, с короткими мокрыми волосами и бутылкой вина в руке. От нее пахло дождем, парфюмом и какой-то бешеной энергией. Щеки разрумянились, глаза пьяно поблескивали.       — Excuse me? — вежливо, но настороженно улыбнулся Пчёлкин. — You must have the wrong house? Она хихикнула, пошатнулась, ткнулась ему в грудь.       — What?!.. Dear, don't you recognize me?! — и обняла его с такой искренностью, будто знала всю жизнь. Он отпрянул, схватил ее за запястья.       — Hey! Quiet, ma’am! Who are you? Она ловко, почти кошачьим движением, выскользнула из его рук, шагнула внутрь и… захлопнула за собой дверь. Витя остолбенел.       — Just a second! — голос стал жестким. — What are you allowing yourself?! Девушка, игнорируя его вопросы, прошла в кухню, осмотрелась в окно и тут же зашторила его. Потом небрежно поставила бутылку на стол, запрыгнула сама следом и улыбнулась.       — Should I call the police? — Пчёлкин уже не скрывал раздражения. Она подняла на него глаза и вдруг заговорила по-русски:       — Менты нам не товарищи. Расслабься, Пчёл.       — Мы знакомы? — выдавил он, напрягшись.       — Нет, — покачала она головой все с той же улыбкой. — Но можешь не дергаться. Я от своих. Прости, что пришлось разыграть весь этот спектакль. За тобой могут следить.       — Кто ты?       — Джулия, — просто ответила она. Достала из внутреннего кармана небольшой сверток, положила на стол рядом с бутылкой. — А это тебе подгон от Папы. Он нахмурился.       — Какого еще папы?       — Того, который своих детей не бросает, — в ее голосе не было ни намека на пафос. Просто прозвучало как факт. — Друзей Саши мы не забываем. Пользуйся. Пчёлкин шагнул к столу, взглянул на сверток. С прищуром взглянул на Джулию и кивнул:       — Открой сама.       — Мнительный? — поиграла она одной бровью, но отказываться не стала — развернула плотную бумагу и явила на свет «Nokia 1011». Новый, без опознавательных знаков. — Все чисто. Только тогда до него дошло: Папа — это тот самый Папа. К которому Белый гонял в прошлом году и пытался наладить связь с криминальными верхами. Исход той встречи был положительный, Саша уверял — у них теперь есть мощная поддержка. Сердце коротко дернулось. Что же это значит? Что у Вити будет эта самая поддержка? Джулия быстро плеснула из бутылки вино в бокал, протянула ему:       — Выпьем за знакомство. И мне нужно уходить. Звонить можешь своей жене — счет оплачен, связь чистая, никто не перехватит. И, если позвонят тебе, — бери сразу. Это важно, Пчёла. Она чокнулась бутылкой с его бокалом, залпом осушила остатки и, подмигнув, пошла на выход. Дверь за ней мягко захлопнулась, оставив после себя запах дождя и ощущение, будто вместе с воздухом в квартиру проникла маленькая надежда. Витя долго стоял, не двигаясь, глядя на телефон. Потом перевел взгляд на часы — домой звонить было уже поздно, или даже рано. Он позвонит завтра.