Братья по-любому. Вернуть всë

      На кухне Самары был организован небольшой штаб. Окутанные теплым желтым светом лампы, запахом кофе и сигаретным дымом, мужчины проводили мозговой штурм. Космос лениво чиркал зажигалкой, и лицо его, сосредоточенно глядящее на афганцев, то и дело озарялось золотым отблеском.              — Раз в неделю Каверин вместе с женой ужинает в ресторане «Сирена», — начал Самара.       — Дорогой ресторанчик, — пожал губами Кос. — Хорошо живет опер…       — И еще, самое главное, — у него жуткая аллергия на цитрусовые. Съест хоть дольку — привет, анафилактический шок.       — Бедолага, как он в Новый год без мандаринок выживает, — Космос, развалившись в кресле, фыркнул, подбрасывая зажигалку. Его мозг пока не видел связи. — И как нам этот факт сейчас может помочь?       — Так, что мы устроим ему шоковое шоу, — ухмыльнулся Активист. — Договориться с официантом, чтобы в его заказ случайно попала доза витамина С, не составит труда. А остальное — дело техники.       — Анафилактический шок может разыграться не сразу, но и женушка догадается вызвать «скорую».       — А кто сказал, что жену и врачей мы не опередим? — Кирилл бросил на Холмогорова взгляд с той хищной искоркой, что всегда появлялась у него перед риском. — Главное — правильно рассчитать все. Тишина растянулась. За окном редкий дождь стучал по подоконнику, будто отмеряя время. Космос наконец поднялся, потянулся.       — В ресторане будет кто-то из своих, чтобы безопасно контролировать происходящее?       — Я, — коротко бросил Самарин. — Меня он в лицо не знает. Осталось обзавестись спутницей. Холмогоров покосился на его жену:       — А вы с Полькой давно в ресторане были? Полина суетилась на кухне. Она их разговоры слышала, но не слушала, если только краем уха, пока подогревала чайник и разогревала ужин для сына. Услышав Коса и плеснув кипяток в чашку, повернула голову.       — Давненько, — кинула как бы между делом, пожала плечами, давая понять, что не против своей кандидатуры. Давно было известно, что Поля была верной соратницей своего мужа, никогда не питала иллюзий относительно его «работы» и не делала вид, будто не догадывается, что сейчас, после распада бригады, Лев полностью очистился. Она продолжала жить в его ритме — тревожно размеренном, на полтона громче, чем позволено. Предстоящая операция не предполагала ничего опасного в пределах самого ресторана, и, если бы Самара сказал: «Пойдем со мной», она бы пошла. Потому что знала: ничего страшного не случится. Пока рядом он.       — Нет, — отрезал Лев. — Каверин повязан с Лубянкой, вероятно, что разнюхивать будут. Меня — ладно. Но если какой-то крючок зацепит Польку... — он не договорил. И не нужно было: все поняли. Головин стряхнул пепел с сигареты, подумал немного, затянулся пару раз.       — Даже если мы все тщательно спланируем, отметать проверку фактов мы не можем. Представим, если займутся этой ситуацией: официанта помурыжат, но доказать все равно ничего не докажут. В конце концов, он не генсек — все его блюда проверять… А вот опередить сердобольных граждан и наглядно купировать приступ в ресторане до приезда «медиков» должна независимая персона с медицинским образованием… Чтобы все выглядело более чем естественно.       — И этой персоне мы должны доверять, — уточнил Космос.       — Таких у нас, по-моему, не наблюдается, — вздохнул Самара.       — Ну… — задумался Холмогоров, понимая, что одной все доверяли точно. Но она отметалась сразу по очевидным причинам. Поэтому он тут же покачал головой: — Женька на такое не пойдет.       — Ее никто и не собирался приплетать, — буркнул Активист, постучав пальцами по виску, мол, додумался, о ком заикнуться. Помолчал немного, размышляя. То, что он хотел предложить, сам параллельно отметал. И друзья видели по его лицу, как он спорит сам с собой, и спор этот не в его пользу. Но язык все равно опередил его конечные разумные мысли:       — Есть у меня человек на примете…       — Кто? — спросил Самара, насторожившись. Кирилл не ответил сразу. Докурил, затушил окурок в пепельнице.       — По дороге в Москву расскажу.

***

      Вечером следующего дня троица прилетела в Шереметьево. Там же и осталась ждать прибытия рейса из Саратова. Аэропорт шумел, как улей. За панорамными окнами солнце медленно ползло вниз, растекаясь по асфальту длинными оранжевыми лентами, заливая огнем борта самолетов. Головин мерил шагами огромный зал, сверялся то с часами, то с табло прилетов и вылетов. Самара и Космос смотрели на него, и им было видно, что он немного волнуется. Такое волнение — не ожесточенное, не солдатское, а какое-то простое-человеческое — они видели на лице Активиста первый раз за столько лет.       — Слушай, Кирюх, я понимаю, ты там в Саратове обзавелся определенным кругом лиц, но в таком деле не мешало бы заранее посоветоваться, м? — поравнялся с ним Лев. — Обещал в Москве — мы в Москве, а информации так и ноль. Самару даже тревожил не сам факт того, что он ничего не знал о человеке, которого хотел использовать друг, а то, кому он так вдруг начал доверять и к кому он одновременно так этого доверия боялся?       — Ой, бля, не заводи меня!.. — поморщился Головин, ощущая острое желание закурить. Достал сигарету, поводил ею под носом и вытянулся вдруг по струнке, когда объявили посадку рейса из Саратова. Ладонь его машинально скользнула по лысому затылку — быстрый нервный жест. Лев заметил. Поиграл бровями, выдохнул. Признаться, Самара и Космос ожидали увидеть кого угодно, но никак не стройную фигуристую блондинку. Она, разглядев в толпе Активиста, уверенно зашагала навстречу.       — Привет, мальчики! — улыбнулась Алиса, равняясь с Головиным. Активист стоял ровно, держа руки в карманах, приготовился к формальному: выдать с улыбкой сдержанное «рад тебя видеть», пожать ладошку… Но Алиса одним движением сдала его с потрохами. Пахнущая солнцем и чем-то приятно-сладким, девушка приблизилась к нему и, коснувшись ладонью его щеки, оставила на его губах теплый поцелуй. Самара и Холмогоров одновременно округлили глаза, Космос закашлялся от неожиданности.       — А… это… наш Активист, да? — шепнул он Льву. Самара только переводил взгляд с Кирилла на Алису — и обратно. Головин, их железный Активист, тот, кто почти никогда не терял равновесия, просто… растерялся. На пару секунд, по-настоящему. И это что-то живое, не подконтрольное, не просчитанное вызвало у Льва добрую усмешку. А блондинка просто улыбнулась, довольная, подхватила Кирилла под руку и обвела замерших парней веселым взглядом.       — А твои друзья что, немые? Самарин, прочистив горло, ответил ей приветливой улыбкой:       — Пардон, где наши манеры! Лев, — пожал ее протянутую ладонь, затем кивнул на Холмогорова: — Космос. Девушка поочередно пожала их крепкие руки.       — Алиса. Космоса отпустил первичный шок, и теперь он тянул хитрую и довольную лыбу:       — А нам Кирюха не рассказывал, что у него такие очаровательные подруги в Саратове!.. Алиса игриво выгнула бровь, повернув голову к Головину. Тот уже не знал, куда себя деть от их испытывающих взглядов.       — Ну, до этого момента я была уверена, что представляю единственный экземпляр.       — Единственный-единственный, — морщась, закачал головой Активист. Что уж поделать, свою слабину он мог прикрыть только своей резкостью, чем только больше убедил пацанов, как он смущен. — Давайте уже поедем, а? Самара и Космос переглянулись, обменявшись загадочными улыбками. Самара не сдержался, хохотнул. И в этом смешке смешались и теплая ирония, и легкое изумление. Он и не собирался подшучивать над Головиным, просто было забавно смотреть, как даже у самых стойких начинает трещать броня. Уже когда машина с ними отъехала от аэропорта, веселье стерлось и в воздухе повис немой вопрос — каким образом Алиса, мирный житель в этой игре в мафию, должна была ничего не заподозрить и спокойно сделать то, что от нее бы потребовалось. Собственно, ничего незаконного ей бы делать и не пришлось, напротив, миссия касалась ее профиля. Активист, пока осмеливался попросить ее о помощи, придумывал в голове убедительную легенду. Представили девушке все так, что разыгрываемый спектакль с ее непосредственным участием будет нести исключительно деловой характер. Человек, которому ей предстояло сделать спасительный укол, был представителем конкурентов, а что так не смягчает напряженные отношения, как неожиданная помощь?       — Да-а, закрутил ты, брат… — качнул головой Самара, поправляя лацканы смокинга. — Я уж не спрашиваю, почему ты решил ей довериться… Но если решил, уверен, что не сбежит от тебя, если вдруг узнает всю правду? Кирилл сидел в кресле, вытянув ноги, и задумчиво вертел в пальцах часы. Услышав друга, он хмыкнул, будто хотел отмахнуться, но в этом хмыканье не было и грамма легкости.       — Боюсь, она не из пугливых… — глянул куда-то поверх плеча Самары. — Да если даже сбежит, то что?.. Он говорил привычно спокойно, словно не задело. Но Лев увидел, как в его глазах бегущей строкой пронеслась быстрая, нежелательная мысль. Активист явно пытался вернуть себе прежнюю, отточенную невозмутимость. Снова натянуть маску «все под контролем», только теперь она сидела неровно — как пиджак, немного маловатый в плечах.       — Полинка ж от тебя не сбежала до сих пор. Самарин улыбнулся уголком губ, глядя на него в зеркало. На секунду между ними повисла тишина — та самая, в которой дружба и поддевка смешиваются почти неразличимо.       — Полинка… — тихо пробормотал он, глядя в пол, потом выдохнул тяжело через нос и усмехнулся. — Ну, Полинка — отдельная история.       — Ну, как? — раздалось слева, из женского отдела. — Годится? Парни синхронно обернулись. Алиса вышла на середину зала, прокрутилась вокруг своей оси, демонстрируя на себе красное платье. Яркое, но не вызывающее, с правильной глубиной цвета — как зрелая вишня на солнце. Ткань ловила свет многочисленных ламп бутика и мягко струилась вниз, обрисовывая фигуру без тени вульгарности. Активист будто на секунду потерял ориентацию в пространстве. Не то чтобы он не видел женщин в красивых платьях — видел, и каких! Но сейчас — не про платье. Он смотрел на девушку и вдруг понял, что не может вздохнуть. Точнее — вдохнул, но воздух застрял где-то в горле, не дойдя до легких. И это было не удивление, не возбуждение — просто то редкое, чистое восхищение, которое застает врасплох. Алиса, заметив его взгляд, чуть приподняла брови и улыбнулась коротко, прекрасно зная эффект, который она произвела на него. Самара увидел, как мышцы под рубашкой Головина напряглись, как взгляд его стал почти беззащитным, и невольно усмехнулся. Затем вновь окинул Алису взглядом и тихо, почти лениво бросил:       — Да… будет обидно, если сбежит. Кирилл метнул в него предупреждающий взгляд, но без злости. Лев только хмыкнул, застегивая пуговицу на манжете, и кивнул блондинке:       — Ну что, берем?       — Могу ехать прямо в нем?       — Конечно, — и ткнул пальцем в сторону Активиста: — Ты платишь.

***

      Алиса и Самара шагали по длинной дорожке, ведущей к входу ресторана, стилизованный под корму корабля. За двойными затемненными дверями их приветствовали длинный дощатый коридор с винным стендом и улыбчивый хостес. Лев, подставив Алисе руку, повел девушку вверх по мраморным ступеням в главный зал. Внутри царил мягкий, золотистый полумрак. Администратор с улыбкой проводила их к заказанному столику у стеклянной панели, откуда был виден почти весь зал, и весь путь до него блондинка разглядывала пол под ногами. Под прозрачным стеклом плавали рыбы — большие и маленькие, золотые, серебристые, ленивые, будто равнодушные к людской суете над ними. Официант появился мгновенно. Улыбнувшись и представившись, он протянул меню.       — Заказывай все, что хочешь. Не стесняйся, — кивнул Алисе Самарин.       — Я и не собиралась, — повела бровью девушка и, недолго думая, озвучила выбор: — Каре ягненка с розмарином и соусом из черной смородины. Салат с манго и морским гребешком. И шоколадный фондан. Самара довольно хмыкнул, добавил к заказу стейк, кофе для себя и вино для спутницы. Официант повторил заказ и, когда взглянул на Льва, тот едва заметно кивнул, глядя прямо в глаза. Это был тот самый официант. Тот, кому сегодня предстояло сыграть одну из ключевых ролей. Вино и кофе принесли сразу. Самара чуть расслабился, наполнил бокал для Алисы и спросил как бы между делом:       — А у вас с Кирюхой… ну… что у вас? Алиса взглянула на него спокойно, с легким прищуром.       — А на что это похоже? Он позволил себе короткую усмешку:       — Ну, я могу сказать только, на кого он теперь похож… на влюбленного мальчишку.       — Никогда не видел его таким?       — За семь лет дружбы как-то не получилось. Она чуть наклонила голову, улыбнулась, и голос ее прозвучал сочувственно-иронично:       — Видимо, обстоятельства вашей жизни не позволяли.       — А какая у нас жизнь? — спросил он, глядя на нее прямо.       — Очень современная, — ответила она не раздумывая. — Адреналин, выживание, тайные операции… например, как эта.       — Мне нравится твоя непосредственность, — усмехнулся Лев. — И тебя факт такой жизни не пугает? Алиса чуть наклонилась вперед, и свет от люстры поймал блеск обручального кольца на его безымянном пальце. Она посмотрела на него как бы невзначай, но взгляд задержался.       — Давно женат?       — Шесть лет.       — И сколько твоя жена за эти шесть лет пугалась? Самара опустил глаза, потом снова посмотрел на нее:       — Достаточно.       — Но все еще с тобой.       — К счастью.       — Потому что любит. Самарин усмехнулся краем губ, потом прищурился:       — Хочешь сказать, что Кирюху ты любишь?       — Это в перспективе, — уголок ее губ дрогнул в мягкой улыбке. — Нравится, завораживает, волнует… пока могу сказать так. Лев хмыкнул, не скрывая удивления.       — Уже немало. Повернул запястье, глянул на часы, потом слегка обернулся, бросив взгляд на дальний столик у стеклянной панели, где уже стояли бокалы и дежурно сложенные салфетки. Зарезервированное место Каверина пустовало.       — Что-то наш друг задерживается, — произнес он негромко. Алиса проследила за его взглядом, потом вернулась глазами к Самаре.       — Может, интуиция сработала.       — Ой, не каркайте, мадмуазель… Ресторан стремительно заполнялся, и разговоры гостей сливались в единый гул, приглушенный звоном бокалов, столовых приборов и музыкой. Уже принесли заказ. Но Самара так пока и не притронулся — пил свой кофе, поглядывая на часы. Алиса, как ни странно, выглядела спокойно: с удовольствием потягивала вино и неспешно поглощала мясо ягненка. И наконец снова появилось движение у входа. Лев заметил первым, взглянул туда, потом едва заметно кивнул:       — А вот и наш клиент. Алиса подняла глаза. В дверях показались Каверины. Володя не произвел на блондинку никакого положительного эффекта в отличии от своей супруги. Высокая, облаченная в черное платье, облегающее фигуру, с копной рыжих волос, падающих на плечи, она выглядела очень впечатляюще. Объективно, бывший опер на фоне своего Светика явно проигрывал. Алиса прищурилась, глядя на них.       — А с ним кто?       — Жена, — ответил Самара, вернувшись взглядом к своей тарелке.       — Они абсолютно не гармоничные, — подперев голову рукой, вынесла вердикт Алиса. — Хотя деньги решают всё…       — Стоит отдать ей должное, — заметил Лев, — она была его женой уже тогда, когда он был простым опером. Блондинка коротко усмехнулась, глотнула вина.       — Любовь зла… полюбишь и стареющего лысеющего козла. Лев рассмеялся тихо, сдержанно, глядя в чашку с кофе.       — Я думал, лысые в твоем вкусе. Алиса посмотрела на него спокойно, почти лениво, мгновенно парируя:       — Есть разница между «плешивый» и «брутальный».       — Очевидно, — согласился Самарин и кивнул на ее блюдо: — хватит их разглядывать. Ешь ягненка.       — Уже, — ответила она спокойно, подцепив вилкой кусочек мяса. Через четверть часа официант, тот самый, принес заказ для супругов, затем нашел глазами Самару — тот встретил его взгляд кивком. Осталось только ждать.       — Как медик, — тихо спросил Лев, наполняя снова бокал спутницы, — скажи, через сколько обычно начинает проявляться анафилаксия? Алиса спокойно пожала плечами:       — Примерно от пяти до тридцати минут после контакта с аллергеном. — И тут же весело фыркнула: — Да-а, мальчики, спасибо вам за аттракцион. Давненько в моей жизни не было такой ажитации…       — Я думал, работа в больнице такое предполагает ежедневно.       — Там уже вырабатывается иммунитет. И тут она заметила: Каверин начал тяжело дышать, судорожно оттягивать галстук, плечи его задергались в попытке вдохнуть. Света подскочила со своего места, бросилась к мужу.       — Началось, — тихо бросила Алиса. Лев обернулся как раз в тот момент, когда Володя повалился с кресла, а Света завизжала на весь зал:       — Господи, здесь есть врач?! Самара подобрался, кивнул Алисе — та моментально вскочила и бросилась к столику Каверина. Самара — следом.       — Я бывший военврач… — поднялся из-за ближайшего столика один усач, но Лев с улыбкой перехватил его за плечи и усадил обратно:       — Бывших врачей нам не нужно. Присаживаемся! — и, заметив ажиотаж гостей, вскинул руки в примиряющем жесте: — Граждане, спокойно! Все нормально, все хорошо! Алиса присела на корточки рядом с задыхающимся Кавериным, мягко отстраняя причитающую Свету в сторону. Распахнула сумочку.       — Аллергия, да?       — Да! На… на цитрусовые, — закивала Светик. — Я не понимаю, как это произошло! Мы ничего такого не заказывали… Быстро выудив шприц со спасительным блокатором, Алиса вколола содержимое Каверину.       — Слышите? Слышите меня?.. — она похлопала его по щекам и повторила более жестче: — Меня слышите? Ощутив, что может вздохнуть, Каверин еле слышно прохрипел:       — Да…       — Ну вот хорошо. Садимся. Дорогой, помоги, — кивнула Алиса Самаре. Они аккуратно усадили Володю обратно в кресло. Блондинка проверила пульс.       — Спасибо… — отдышавшись, поблагодарил Каверин. — Света, позови этого придурка… я с него… я с него!..       — Тише, господин хороший, — улыбнулся Лев, — официант ни при чем, это с кухней разбираться надо. А вам сейчас стоило бы показаться врачу. Я ведь прав, дорогая?       — Обязательно! — согласилась Алиса. — Вызови скорую.       — Не надо, нет, — закачал головой Каверин. — Мне гораздо лучше, спасибо… Кстати, откуда у вас… лекарство?       — Вам со мной просто повезло! — очаровательно улыбнулась Алиса. — У моей младшей сестренки аллергия буквально на всё, представляете? Я как раз после ресторана собиралась отвезти ей новые лекарства, а тут… Он, впрочем, не слушал — его все еще потряхивало от волнения и осознания того, что он так опозорился в приличном ресторане.       — Вам необходимо все-таки проехать в больницу и проконсультироваться с врачом. Возможно, помимо цитрусовых есть еще какой-нибудь аллерген, о котором вы не знаете.       — Я уже вызвал, — заверил Самара. — Медики скоро будут.       — Володенька, как ты? — Света присела рядом, обняла руками его лицо.       — Нормально… нормально, — прохрипел Каверин, постепенно приходя в себя. Минут через десять двери в зал открылись, вошли двое в белых халатах. Алиса коротко поведала им о произошедшем и о том, что вколола пострадавшему.       — Володя, я с тобой! — Светик бросилась к мужу, когда санитары подхватили его под руки.       — Домой езжай, — Каверин отмахнулся раздраженно, будто от назойливой мухи. Он чувствовал слабость, злость, унижение — все в нем кипело, но голос прозвучал почти хрипло. Света осеклась, не зная, как реагировать. Только провожала взглядом, как мужа ведут к выходу мимо любопытных гостей, мимо их столика, где остались сидеть Самара и Алиса. Она повернулась к ним, все еще растерянная, не зная, куда деть руки.       — А… эм… спасибо вам большое… может, я оплачу ваш счёт? В качестве благодарности.       — Нет, что вы, — Лев покачал головой, мягко, по-мужски, успокаивающе. — Это ведь здоровье, с каждым может случиться. Вы перенервничали. Хотите, присоединяйтесь к нашему столику?       — И правда, — вторила ему Алиса, — мой благоверный заказал столько вина, а со мной пить отказывается. Выручайте! Света слабо улыбнулась.       — Уверен, его повезли в Склиф, до него буквально пять минут. Я вас потом довезу, — Самара хмыкнул, потянулся к бутылке, наблюдая, как по залу расходится шепот — публика принялась обсуждать увиденное. Под ногами неторопливо скользнули рыбы, словно равнодушные свидетели человеческих драм. Каверин сидел, опершись затылком о стенку кареты «скорой», и мрачно следил за действиями медбрата: тот мерил давление, осматривал зрачки, щупал пульс.       — В какую больницу вы меня везете? — голос Володи звучал устало, раздраженно.       — Через пару минут будем в Склифе, — спокойно ответил медбрат. Отодвинувшись от бывшего опера, он стянул маску, и на его лице расплылась ухмылка. Каверин застыл. Мгновение — и глаза расширились.       — Головин.       — Товарищ опер! — протянул Активист, как старый приятель, которому довелось неожиданно встретить коллегу на курорте. — Не представляешь, как я рад тебя видеть. Он сел напротив, перекинул через колено стетоскоп.       — Не переживай, это ненадолго, — прохрипел Каверин, стараясь выглядеть уверенно, но на лбу его выступила испарина.       — Ну что ты! — Активист усмехнулся. — Я тебе такую обширную культурную программу приготовил, а ты?       — Что бы ты ни задумал, гадёныш, вам конец… — Володя сплюнул слова, с трудом удерживая дыхание. — Ты знаешь, какие люди за мной стоят?.. Кирилл хмыкнул, облокотился на металлический поручень, постукивая пальцами.       — Я пока могу сказать, какие люди за тобой сидят за рулем этой машинки, — лениво произнес он. — И даже могу заверить — до больнички они тебя довезут. Каверин все осознавал. Воздух вокруг становился тяжелым и вязким. Активист не сводил с него взгляда. Единственная эмоция в его глазах, которая была присуща боевому роботу, — это холодная ярость. Она не имеет ничего общего ни с отчаянием, ни с ослепляющим желанием крушить и ломать все вокруг. Это полностью контролируемое чувство, похожее на то, что испытывает хищный зверь по отношению к любому травоядному животному. Неважно, есть ли у того рога, копыта, острые зубы, большое оно или маленькое, находится в стаде или бегает само по себе. Это животное — всего лишь пища для хищника, а все его метания, брыкания, угрозы или вопли не более, чем гарнир к обеду. Животное обречено изначально. Так и у киборга. Враги интересуют его исключительно в одном аспекте — как удобнее их бить. Остальное не имеет никакого значения. Головин знал, как бить, чтобы не оставлять следов. Ударил наотмашь всем телом, а не только рукой, целясь в уязвимые точки.       — Это тебе от Жени Пчёлкиной, — перехватил готовую дать отпор руку Каверина и ударил вновь наотмашь тыльной стороной ладони. — А это от ее мужа. Перед глазами вспыхнули фейерверки, и Каверин обнаружил себя лежащим лицом на кушетке. Склонившийся над ним Активист заставил мозг работать быстрее. Выбросив назад согнутую в локте руку, опер ударил Кирилла в ребра, промахнувшись с намеченной точкой. За что тут же получил дозу сильных ударов пальцами под дых и в кадык.       — Ладно, отвел душу… — шмыгнув носом, выдохнул Головин и постучал ладонью по щеке Каверина. — Полежи, отдохни. Наполненный под завязку релаксантом стомиллилитровый шприц, как отравленный дротик, вонзился Каверину в выемку под ухом, ударяя напрямую по нервным окончаниям. Не успевший понять, что происходит, Каверин вскрикнул от неожиданности и схватился за ухо свободной рукой.       — А это тебе от Саши Белого. Мир вокруг стал терять четкость. Раскрывая рот в тщетной попытке вдохнуть хоть немного воздуха, он отпустил слабеющие пальцы.       — Встретимся в аду, Владимир Евгеньевич. Последнее, что увидел Каверин стремительно размывающимся зрением — довольную хищную улыбку Кирилла Головина.

***

Санкт-Петербург

      Сегодня Женька снова ассистировала Малиновскому. Признаться, после того как бывшие заключили перемирие, им даже работать стало значительно легче. Последняя плановая операция близилась к завершению. На столе — пациент, мужчина пятидесяти двух лет, под простыней — правое бедро, фиксированное рамой. Рутинная реконструкция после старого перелома, с остеосинтезом, ничего сверхсложного, но требовавшая аккуратности.       — Пинцет, — потребовал Малиновский. Женя подала инструмент. И неожиданно рука ее дрогнула, еле заметно, но он это уловил краем глаза. Она стояла слишком близко к лампе, и было видно, как на лбу под шапочкой выступили бисеринки пота. Пчёлкина моргнула, ощущая, что что-то не то, попыталась сфокусироваться, но не помогло. Ламповые круги над головой плавали перед глазами. Мир будто стал мягче по краям. Звук аппарата сбоку растянулся, как сквозь вату.       «Что за херня?.. — мысленно выругалась она, быстро моргая. — Только не хватало отключиться… Не сейчас…». Но лампы двоились, контуры инструментов расплывались. Рядом стоявшая анестезистка заметила растерянный взгляд Женьки, нахмурилась, подалась к ней ближе:       — Жень, что с тобой?       — Все хорошо… — едва выдохнула она и машинально потянулась ладонью к лицу, вжимая сгиб запястья в переносицу, пытаясь восстановить дыхание, но воздух в легкие не шел. Вадим поднял голову. И в тот же миг увидел, что Женька чуть пошатнулась, плечи потеряли ось, зажим выскользнул из ее пальцев и со звоном упал на пол. А следом за ним полетела и сама девушка. Он успел. Подлетел к ней, поймал под подмышки в последнюю секунду, прежде чем Пчёлкина готова была рухнуть на плиточный пол, прижал к себе. А она просто обмякла, и голова ее откинулась ему на грудь.       — Чёрт… — в одно движение Малиновский поднял ее выше, удерживая под локтями, и перевел взгляд на ассистентку: — Зашиваем! Ассистентка Маша продолжила работу с пациентом, анестезист метнулась за нашатырем, пододвинула каталку. Вадим прижал ладонь к Жениной щеке, ощущая, какая она холодная и влажная. Ресницы ее дрогнули, как будто где-то внутри она пыталась вернуться. И тогда Малиновский понял, что прижимает ее к себе слишком крепко. Но руки не хотели отпускать. Он медленно поводил пропитанной нашатырем ваткой под носом Пчёлкиной, она застонала, жмурясь. Вадим выпрямился, провел рукой по лицу, потом снова посмотрел на нее.       — Аня, вызовите в мой кабинет лаборанта.       — Хорошо, Вадим Юрьевич. Малиновский проигнорировал каталку, подхватил Женю под колени и под спину и вынес ее прочь из операционной. И только тогда понял — навязчивый шум в голове не от приборов. Это билось его собственное сердце. Лаборантка Лена уже ждала его у кабинета, открыла дверь, пропуская главврача с ординатором на руках внутрь. Вадим аккуратно положил Женьку на диванчик около шкафа. Когда лаборант взяла кровь из ее вены, он отдал короткое распоряжение:       — Сделай общий, биохимию и газовый состав. Это срочно.       — Хорошо, Вадим Юрьевич. Он дождался, пока за лаборанткой закроется дверь, потом провел ладонью по лицу и вернулся к Женьке. Присел рядом с ней, снял ее шапочку, утер влажный лоб. Затем снова провел горлышком пузырька с нашатырем под ее носом. Женя вздрогнула, задышала чаще, морщась, как от яркого света, и тихо простонала:       — Что со мной, а?..       — Скоро узнаем, — тихо произнес Малиновский, наградив ее сосредоточенным и тревожным взглядом. — И часто у тебя так бывает?       — Как?.. — растерянно моргнула она, пытаясь приподняться.       — Что теряешь сознание, — уточнил он. — Если чувствовала себя плохо, почему не сказала перед операцией?       — Я хорошо себя чувствовала… — выдохнула Пчёлкина, опустив глаза. — И нет. Не теряла я до этого сознание. Я сама не знаю, что случилось.       — Я отправил твою кровь на анализ.       — Зачем? — нахмурилась Женька. Вадим вздохнув, закатив глаза.       — Сама врач, а такие глупые вопросы задаешь, Евгения Константиновна. Она чуть сморщилась, отвела взгляд:       — Я сорвала операцию…       — Успокойся, — тихо, уже мягче. — Мы уже заканчивали. Маша справится, зашьет за нас обоих. Женька закрыла глаза, чувствуя, как слабость растекается по телу, а мышцы будто отказываются держать вес.       — Какое дурацкое состояние… Малиновский шагнул к шкафу, где обычно висели его вещи, с нижней полки подхватил плед, приблизился к Пчёлкиной и накрыл им ее плечи.       — Поспи. Тебе не мешает. После ночного и не такое бывает. Загнала ты себя…       — Где, здесь?       — Здесь. — Он поправил на ней плед. — Как придут результаты, разбужу. Женя проводила его взглядом до двери. Он обернулся, посмотрел на нее, тяжело выдыхая, вышел из кабинета, и она услышала, как с обратной стороны поворачивается ключ. Прошло несколько часов. Когда Вадим вернулся в кабинет, Женька все еще спала, повернувшись на бок и поджав руки к груди. Лицо ее оставалось таким же бледным, но на нем хотя бы уже не было этого тяжелого налета усталости. Через пару минут в дверь постучали. Лаборант просунула голову в щель двери, протянула Малиновскому несколько документов:       — Вадим Юрьевич, результаты.       — Спасибо, Лена. Можешь идти. Он взял бумаги, пробежал глазами по заключениям лаборатории: снижение гемоглобина, гипохромная анемия легкой степени… Вадим молча выдохнул, провел рукой по виску, сел на край дивана возле Женькиных ног, положил бумаги рядом. Несколько секунд просто смотрел на нее спящую, на то, как тихо поднимается и опускается ее грудь. Потом осторожно коснулся ее плеча:       — Женя… Она вздрогнула, открыла глаза, медленно сфокусировала взгляд на кончике его носа.       — Тебе лучше?       — Лучше… спасибо. Ты был прав — нужно было всего лишь поспать… — и, увидев заключение лаборатории у него в руках, чуть нахмурилась: — Ну что там? Малиновский медленно провел ладонью по лицу, опустил взгляд на листок, потом снова посмотрел на нее.       — У тебя пониженный уровень гемоглобина, выраженная гипоксемия и повышение хорионического гонадотропина… Она смотрела на него секунду, будто не понимая.       — Что?.. — выдохнула наконец. Малиновский внимательно посмотрел ей в глаза.       — Все это указывает на физиологические изменения, характерные для первого триместра беременности. Женька открыла рот, но не издала не звука. Как рыбка, выброшенная на берег, она, казалось, действительно задыхается. Накрыв пересохшие губы ладонью, поняла, как мелкой дрожью пробрало все тело, а в горле разлилась соленая горечь. Пчёлкина поняла, что плачет, когда из горла вырвался всхлип, и Малиновский, глядя на нее в растерянности и не зная, что сказать, потянулся к ней осторожно и большим пальцем стер прозрачную дорожку с ее щеки.       — Жень, да что с тобой?.. Радовать же… надо, а не реветь. Осознав, что такие слова на нее не действуют, он поджал губы и заговорил в своем привычном стиле:       — Так, в конце концов, я твой начальник… я должен знать, что с тобой происходит! Расскажи мне уже нормально. Женька сдалась. Села, вытерла слезы тыльной стороной ладони и рассказала. Про все. Коротко, ровно, наконец, открыв завесу тайны, что произошло с Витей. Малиновский слушал молча. Потом тяжело выдохнул, опустил голову и руки, помолчал немного и вынес свое заключение:       — Так, с этого дня никаких слез. Никаких негативных эмоций, поняла меня? И никаких операционных…       — Что? — нахмурилась Пчёлкина, подскочив с дивана. — Да ты не имеешь права меня отлучать!.. Он перехватил ее за плечи, мягко, но настойчиво усадил обратно.       — А давай я сам решу, как мне организовывать работу своих сотрудников? К тому же, пока у тебя такое нестабильное состояние и плохие анализы, тебе категорически нельзя перетруждаться и находиться на серьезных операциях. Не дай бог что — кто отвечать будет? Заметив ее вымученный взгляд, добавил уже мягче:       — Без работы ты не останешься — переломы, осмотры, перевязки, не тяжелые пациенты полностью в твоем распоряжении. К тому же токсикоз — штука непредсказуемая, может накрыть где угодно и от чего угодно быть спровоцирован. Так что никаких возражений и обид, уговор? Пчёлкина опустила взгляд. Затем кивнула.       — При условии, что никто в коллективе не будет знать, что я в положении.       — Да, пойду сотру память лаборантам… — невесело фыркнул он. — Через месяц уже станет видно, Жень. Скрывать будет бессмысленно.       — Я прошу — пока.       — Я и не собирался. В конце концов, это не моя тайна. Малиновский отошел к окну, поглядел на вечерний Лиговский проспект. Фары проезжающих машин отражались в мокром асфальте. Он долго молчал, потом тихо спросил, не оборачиваясь:       — Ты… поставишь его в известность?       — А как?.. У меня нет с ним связи. А если появится — я не знаю, как сказать об этом… Вернее, не знаю, как сказать так, чтобы он не сорвался сюда и не натворил глупостей…       — Я думаю, он не настолько идиот, чтобы подвергнуть ваше будущее опасности. Хотя бы не в этот раз. Эти слова больно кольнули Пчелкину. Еще бы днем ранее она бы огрызнулась, парировала бы, но, черт возьми, Вадим действительно был прав.       — Не думаю, что сорваться сейчас, чтобы увидеть тебя беременную, для него важнее, чем увидеть тебя через год уже с ребенком и жить по закону…       — Может, ты и прав… — и тут вдруг она нервно рассмеялась — коротко, будто от абсурда ситуации. — Господи, неужели я с тобой это вот так просто обсуждаю?.. Просто не верится.       — Мне тоже, — выдохнул Малиновский. Снова помолчал и уже окончательно устремив взгляд в окно, признал: — Ты сильная. Я серьезно… Ты выдержала столько, что… — хотел сказать, что невероятно восхищен ею, что ему безмерно жаль ее, что ему больно вообще было слышать о том, что ее настигло за эти три года, но сдержался: — что ты сумеешь стойко выдержать и это. И все наладится. Ты не одна. Брат, друзья, охрана… у тебя мощная команда поддержки.       — Спасибо. Вадим обернулся и хмыкнул:       — А мне-то за что?       — Ты ведь тоже поддерживаешь. Малиновский подошел к Женьке, чуть склонился над ней:       — Ну, что бы ты там не думала, у меня все еще есть сердце. И просто протянул руку и мягко положил ладонь ей на плечо. Касание получилось осторожным, почти робким. Женя подняла на него глаза и уголки ее губ дрогнули, выстраивая тихую, благодарную улыбку. Кончиками пальцев она коснулась его предплечья, сжала его легонько на мгновение и отпустила. Майя видела, как они вышли из кабинета. Секунду стояли бок о бок. Потом Пчёлкина свернула к лестнице вниз, а Вадим остался у двери, провожая ее взглядом. Майя медленно подошла к мужчине, облокотилась на косяк, усмехнулась, скрестив руки на груди.       — Ну что, всё у нее исследовал? Патологий не обнаружил? Он коротко вдохнул через нос, взгляд стал острым.       — Мадам Хубер снова блещет искрометными замечаниями? — процедил тихо, почти ласково, но с подспудной угрозой. — Вам давно не делали выговор за дисциплинарный проступок? Могу оформить. С легкостью.       — А у тебя всё с легкостью, да? — мрачно улыбнулась она. — Растоптать, оскорбить… переметнуться к другой юбке. Не ожидая от него никакого ответа, Майя шагнула вперед, в том направлении, где минуту назад прошла Пчёлкина, но Малиновский вдруг резко перехватил ее за руку, заставляя забуксовать на каблуках на месте.       — Только попробуй ей что-то сказать. Майя посмотрела на его руку, потом на него.       — Боюсь-боюсь, Вадим Грозный, — усмехнулась, пытаясь скрыть укол обиды. Он отпустил ее.       — Я тебя предупредил. Она хотела бросить в ответ что-то острое, как лезвие, но не смогла. Только улыбнулась тоскливо и медленно пошла в противоположную сторону, где на лестничном пролете все же в итоге свернула в ординаторскую. Женька там была одна. Переодевалась. Она пыталась сосредоточиться на простых вещах — на застежке белых брюк, на ритме дыхания, но мысли все равно возвращались туда, где теперь билась тихая, новая жизнь. Каждые несколько секунд взгляд сам собой опускался вниз — на живот. Не верилось. Слишком неожиданно, слишком внезапно, слишком не тогда, когда она этого так ждала. И все же — каждая мысль теперь шла через этот центр тяжести. Майя прошла вперед медленно, удары ее каблуков гулко отозвались в тишине ординаторской. Пчёлкина подняла голову, ее взгляд скользнул по женщине с равнодушием, за которым пряталась легкая настороженность — после такого тяжелого и эмоционального дня у нее просто не было сил ни на что. Блондинка приблизилась к шкафчику, прислонилась к нему плечом и выдала вдруг без всяких вводных:       — Послушай, оставь Вадима Юрьевича в покое. Голос Майи был спокоен, почти вежлив. Женя удивленно выгнула брови, застегнула до конца пуговички на блузке и, закрыв дверцу шкафа, выдала таким же тоном:       — Я его покой и не нарушаю.       — Издеваешься? — глаза Майи недобро сверкнули, но губы выдали жалкую улыбку. Один бог знал, какого самообладания ей стоит выдерживать ровный тон в общении с Пчёлкиной. — Прекрати эти игры. Я ведь пока по-хорошему прошу. Женька не сдержалась — язвительно фыркнула.       — По-хорошему?       — По-хорошему, — повторила та. Знала бы она, что для Пчёлкиной подобные завуалированные угрозы еще с детства хуже красной тряпки для быка, только провоцируют на язвительность. Но сейчас было не до этого совсем. Хотелось побыстрее домой. В конце концов, у Жени есть свои насущные заботы, которые важнее любых разборок, особенно из-за чьей-то неоправданной ревности. Заметив, что плевать этой девчонке хотелось на всю серьезность ее слов, как она просто разворачивается и идет к выходу, Майя встала у двери, не давая Женьке пройти.       — Ты ведь неглупая девушка, мы с тобой можем договориться.       — Договориться о чем? — Женя прищурилась, глядя снизу вверх. — Мне ваш Малиновский не нужен. Ваши отношения — сугубо ваши проблемы. Но насильно мил не будешь, слышали о такой русской пословице? Майя резко вскинула подбородок. В ее взгляде мелькнула оголенная обида, смешанная с болью. Это было не только ревностью. Это была рана, которую она кормила годами.       — Язвишь? Зря. Очень бы не хотелось прибегать к крайним мерам.       — А вот угрожать мне не стоит, — хищно улыбнулась Пчёлкина и шагнула ближе, почти вплотную. — Чревато.       — Послушай, ты!.. — не выдержала Майя, но голос ее дрогнул, выдавая, что она готова сорваться.       — Нет, это вы послушайте, — Женька не повысила голоса, но в ее тоне зазвенела сталь: — Если ваш ревнивый мозг исхитрится придумать мне какую-то пакость, то вы рискуете нарваться на ответные проблемы. А вы не сомневайтесь, я вам их устрою. — Она чуть подалась лицом вперед к Майе, понижая голос до громкого шепота: — Со мной связываться опасно. Все, разговор окончен. Женщина задохнулась от ее самоуверенности и уже открыла было рот, чтобы непременно парировать, но дверь в ординаторскую распахнулась, заглянула регистратор:       — Жень, там тебя внизу мужчина какой-то дожидается. Говорит, это срочно. Майя язвительно и возмущенно хохотнула.       — Успеваешь хоть всех внести в график? Пчёлкина наградила ее тяжелым взглядом:       — Закройте рот — тепло не тратьте, — и направилась следом за регистратором. Женька спустилась в главный холл, остановилась и, прежде чем идти дальше, осмотрелась. Регистратор кивнула в сторону стойки, вдоль которой расхаживал высокий мужчина в темном костюме, держа в руках за спиной небольшую коробку. Девушка подошла ближе и, сохраняя расстояние, обратилась к нему:       — Вы искали меня? Мужчина обернулся и наградил ее приветливой сдержанной улыбкой.       — Добрый вечер, Евгения Константиновна.       — Не имею чести. Он кивнул, будто и ожидал такой реакции.       — Меня просили передать это вам, — он продемонстрировал ей коробку. Наивно было полагать, что она возьмет это в руки. Жизнь за последние годы, особенно месяцы, научила во всем искать подвох. Женя метнула взгляд за плечо незнакомца, на ряд кресел около окна, где сидел молодой парень, из охраны Самары, все это время благополучно изображавший пациента. Он поднялся, приблизился к ним и, незаметно для окружающих уткнув дуло «Стечкина» в бок посыльного, кивнул на коробку:       — Открой сам. Евгения Константиновна, отойдите чуть в сторону. Посыльный будто бы ничуть и не удивился. Спокойно распечатал коробку и достал мобильный телефон. Включил его, продемонстрировал Пчёлкиной.       — На этот номер, — произнес он спокойно, — сегодня поступит звонок. Он очень важен для вас. Женька прищурилась, несколько секунд не двигаясь. В ее взгляде сквозило сомнение и настороженность. Но все же медленно протянула руку, взяла мобильник, повертела в пальцах.       — Мой собственный телефон для этого звонка не годится? — сухо спросила она. Посыльный чуть наклонил голову.       — Вы всё поняли. — Он сказал это с таким спокойствием, что не осталось сомнений: он не шутит и не перегибает. — Всего доброго. Проводив его взглядом за двери клиники, Пчёлкина медленно выдохнула и снова посмотрела на зажатый в руке телефон. Охранник уточнил:       — Может, мне все-таки проверить?       — Не нужно, Дим.       — Как скажете. Домой? Она кивнула и стремительно зашагала к выходу.

***

      Женька не выпускала телефон из рук всю дорогу до дома, в квартире все время держала его в поле видимости — пока раздевалась, принимала душ, готовила ужин… Достала из сумочки результаты своих анализов, легла в кровать, положила мобильник рядом и снова и снова теперь стала перечитывать аналитическую справку. Почти двенадцать недель. Их с Витей маленькому чуду уже двенадцать недель! Женя откинула в сторону бумажки, смотрела перед собой, и пальцы сами легли на живот — сначала неловко, осторожно. Потом чуть сильнее прижала ладонь, чтобы почувствовать. Пока просто тишина. Но именно эта тишина вдруг стала такой громкой, такой наполненной смыслом!.. Ее дыхание стало другим — медленным, глубоким, почти благоговейным. Она провела ладонью по животу снова, еще мягче, бережнее. И в этом движении было что-то такое… неосознанно материнское. Как будто тело само знало, раньше, чем разум. Внутри, под ребрами, зазвенела тонкая, прозрачная боль, слишком сложная, чтобы быть одной эмоцией. Любовь. Страх. Счастье. Ответственность. И невозможность поделиться с самым главным человеком сейчас. Женя судорожно выдохнула, слизав кончиком языка скатившиеся к губам мелкие слезинки.       — Привет, малыш… — произнесла она тихо, почти шепотом. — Мы справимся с тобой, слышишь? Мы обязательно справимся… Трель телефона заставила ее подпрыгнуть от неожиданности, перекатиться к каретке кровати и ответить сразу. Без «кто». Она знала.       — Витька… — нежно, на болезненном выдохе, очень тихо. — Витька… Как я ждала!.. Пчёлкин улыбнулся, обнимая телефон будто ее руку, закрыв глаза.       — Малыш… Привет. Она молчала секунду — просто дышала.       — Я очень скучаю… Я безумно скучаю, Женька!.. — он нервно и тихо рассмеялся, до сих пор, кажется, не веря до конца, что слышит ее голос. — Как ты? У тебя все в порядке?.. Я два месяца сходил с ума, не зная, как ты там… Что с тобой…       — Я… хорошо, Вить. Я нормально, — Женя вжимала телефон в ухо так, будто хотела насквозь пропитаться его голосом, чтобы каждое его слово, каждая интонация, каждый вздох окутали ее. — Ты… ты как?       — Жив, цел, орёл! — она слышала, как он улыбается. — Ты не переживай, я правда в порядке. Вливаюсь, так скажем… Я тебе обещаю, что стойко выдержу эту каторгу и выжму из нее по полной все, что можно.       — Я верю. Я верю, Витька.       — Передай родителям, — продолжил он после паузы, — что со мной все хорошо… Что я их люблю. Сильно. Женька вдохнула глубже.       — Передам. Они все время спрашивают… все время. Он замолчал, просто слушал, как она дышит. Так, будто совсем рядом, по-настоящему, только протяни руки — и сможешь прижать к себе. Потом еще раз уточнил:       — Ты сама правда в порядке? Женька вдруг прижала ладонь к животу — как будто на автомате. Неосознанно. И сердце защемило. Нет. Не сегодня. Не сейчас…       — В порядке, — повторила она. — Я просто очень устала скучать.       — Я буду звонить, — сказал он. — Не обещаю каждый день, но буду. Ты жди, ладно?       — Звони… В любое время. Я всегда ждать буду.       — Я люблю тебя, малыш.       — И я люблю тебя. Женька вдруг отодвинула телефон от уха, нажала на громкую связь, поднесла динамик к животу и попросила:       — Скажи еще раз.       — Я люблю тебя, малыш… Я тебя люблю… Люблю… И Витя повторял это долго, беспрерывно, без устали, а Женя, прикусив нижнюю губу, тихо плакала, оглаживая нежно и медленно живот, пока Пчёлкин, сам того не зная, посылал всю нежность и любовь их малышу.