Братья по-любому. Вернуть всë

Август-сентябрь 1994-го

      Женя вышла из дверей клиники, невольно поежилась от прохладного ветра, и тут же увидела «Шевроле» Самары, припаркованный у ворот. Лев стоял, прислонившись бедром к бамперу, как всегда курил. Увидев Пчёлкину, улыбнулся, махнул рукой.       — Привет, Лёв! — Женька приблизилась к нему, привычным уже жестом обняла за плечо. — Ты сегодня что-то рано. Не заскучал?       — Да я не один, — он кивнул на «Шевроле», пульнул бычок на дорогу. Стоило девушке только открыть заднюю дверь, ей навстречу полетело звонкое и радостное:       — Тетя Же-е-еня-я!       — Тёмыч, привет! — Пчёлкина села рядом и обняла мальчугана.       — Привет, Женечка! — с переднего пассажирского обернулась Полина.       — Ого, вы меня теперь дружно, всем семейством встречаете?       — Так совпало. Нам нужно Тёмку нарядить к первому сентября…       — Мне уже ранец купили! — заявил Артём, сияя как маленькая лампочка, и добавил с важностью: — И пенал! С двумя отделениями.       — Да ты что? Ну-ка, показывай, хвастайся! Тёмка начал копошиться в пакете, но Полина мягко остановила его:       — Домой доедем — покажешь. Иначе опять все вывалишь…       — Я не вывалю! — возмутился он так обиженно, что Самарина нежно тронула его макушку, затем продолжила:       — Осталось брюки и рубашку купить. Хотя сейчас, говорят, форму отменили. Но идти в первый раз в первый класс в спортивках… ну, как-то не то. Неправильно.       — Согласен, — отозвался Самара, заводя мотор. — Будет ходить в форме. Красивым. Магазин детской одежды напоминал маленькую гардеробную из другого мира: отдел для мальчиков мог смело похвастаться рубашечками разных оттенков, аккуратными галстучками-бабочками, миниатюрными жакетами, как будто скроенными для маленьких джентльменов. Тёмку одевали Полина и консультант — мальчишка крутился, вертелся, щурил глаза, примеряя на себя новую жизнь школьника. Женька с Самарой стояли в стороне, у стойки с аккуратно сложенными свитерами. Во взгляде Льва на семью была такая привычная, устоявшаяся нежность, которой уже не надо было доказывать свою силу. На сынишку он смотрел с нежным мужским чувством, в глазах бегущей строкой светилось: «вот он, мой мальчик, совсем уже большой». Пчёлкина буквально любовалась этим его взглядом, настолько правильно-мужским он был, настолько трогательным. И она вдруг представила такую же картину лет через семь уже с Витей, вдруг действительно будет и в их жизни все гладко и правильно? И тогда будут они так же стоять и выбирать наряд своему сыну или дочке… И глядя на счастливого и предвкушающего новые школьные будни Артёмку, Женя сама улыбнулась:       — Ну жених уже Тёмка!..       — А то! — хмыкнул Самарин.       — А ведь только вчера, кажется, еще лепетал и уже пытался строить из себя настоящего мужчину.

Канун 1992-го

— Малыш, знакомься, это Женя, — Самара подошел с сыном к застывшей Филатовой, и мальчонка тут же потянул руки к ней.        — Алтём, — он обхватил маленькими пальчиками ее ладонь и задрал головку, чтобы видеть лицо Льва. — Па, она класивая! — Все, мы нашли тебе невесту, — засмеялся Самарин. — Возьмешь?        — Идем, Артём Львович, — смеясь, Женька протянула к нему руки, но Артёмка отрицательно закачал головой:        — Па-па, это неплавильно! Девочек на луках я носить должен! Отпути, я сам дойду.        — Настоящий мужик растет.        — Ну при таком-то бате! — хохотнул Самара. Лев опустил глаза и улыбнулся. Тёмка вышел в середину зала полностью экипированный, и выглядел он так трогательно-важно, что заслужил искренние улыбки всех взрослых. Полина присела, поправила на его шее бабочку, стряхнула с плечика невидимую пылинку, чуть отогнула рукав. Затем мягко подтолкнула сына в сторону отца:       — Иди, покажись папе и тете Жене. Артём подошел, склонил голову, смущенный, но довольный.       — Ну как, па?       — Мужик! — отец показал два пальца вверх.       — Теть Жень, вам нравится?       — Очень! — Женька склонилась к мальчику, уперлась ладонями в колени и улыбнулась. — Уверена, завтра на празднике ты будешь самым красивым!       — А вы придете на линейку?       — Приглашаешь?       — Конечно! — закивал Тёмка и тут же выдохнул: — Жалко только, что дяди Вити не будет… Женя поджала губы в грустной улыбке, потрепала мальчишку по светлым волосам.       — Ну ничего, скоро вернется, и на следующую линейку к тебе обязательно придет, если пригласишь.       — Тём, пойдем обувь подберем? — окликнула его Поля. Пока Полина склонялась над полочкой с ботиночками, сравнивая подошвы и загибая носки, Артёмка сидел на пуфике и пытался понять, как правильно шнуруют ботинки взрослые человеки. Потому что в его арсенале обувки не было шнурков особо — в основном ремешки да замочки. Самара присел рядом, терпеливо пропустив через пальцы шнурок, показывая сыну узелок неторопливо, затем развязал и кивнул Тёме, чтобы сам попробовал. Женька тем временем пошла вдоль рядов. Магазин оказался гораздо больше, чем выглядел снаружи — глубже, с ответвлениями, в одно из ответвлений она и свернула и оказалась в отделе одежды для новорожденных. Взгляд зацепился за крошечные ползунки на пуговичках с абстрактными линиями. Смешные, нелепо-умилительные. Пчёлкина протянула руку, коснулась ткани. Улыбнулась тихой, мечтательной улыбкой. «Интересно… кто там у меня? — подумала она, одной рукой касаясь живота. — Мальчик? Девочка?..». Пока еще было рано что-то решать или планировать. Просто любопытно. Женя взяла в руки маленькие пинетки, они были такие пушистые, белые, будто облачка. Провела пальцем по краю.       — Такие девочке подойдут, наверное, — прошептала она себе под нос. Одежда и пеленки разных расцветок были аккуратно разложены, и Женька шла медленно, кончиками пальцев слегка касаясь каждой вещи, будто проверяла, не колется ли ткань, удобно ли будет малышу. Маленькие пуговки на ткани, миниатюрные кармашки, смешные, немного нелепые шапочки, длинные аляповатые распашонки, будто для куклы — все вызывало умилительную улыбку. Пчёлкина развернулась и прошла в сторону отдела для малышей постарше — от полугода до двух лет. Для полугодовалой Варьки нашлось чудо: тонкий финский комбинезон черничного цвета, очень мягкий, с маленькими деревянными пуговицами. Пчёлкина представила реакцию подруги, весело фыркнув: «Миленка фырчать будет опять, что я трачусь, но пофиг, пусть мелочь будет принцессой!». Женька, конечно, чувствовала легкую гордость, но не за наличие денег, не за статус, который многим обычным гражданам казался сомнительным удовольствием, а за то, что в иные моменты могла позволить купить то, что было качественным и необходимым, чего в простых магазинах совсем сейчас не сыщешь. Рядом осторожно возникла консультант:       — Это новый завоз из Финляндии, очень хорошее качество.       — Я возьму, спасибо, — кивнула ей Женя. — А можете подсказать что-нибудь теплое, на зиму, для мальчика?       — Конечно! Пройдемте. Консультант вывела ее к мягким шерстяным свитерочкам, немецким штанишкам на лямках. Женька выбрала серый шерстяной джемпер тонкой вязки с вышитым львенком для Ваньки, провела пальцем по краю рукава, улыбнувшись, представляя, как Белов-младший будет смешно тянуть его в рот.       — Жень, мы все! — окликнула ее Полина, наконец, найдя в рядах.       — Отлично, и я тоже, — откликнулась Пчёлкина.       — Это ты куда такую красоту?       — Это Варьке, это — Ваньке. А вот это, — она продемонстрировала вязаную бордовую жилетку с белой строчкой у воротника, — Тёмке. Пусть будет подарок к первому сентября.

***

      Утро первого сентября выдалось прохладным, воздух стоял влажный, над городом нависла легкая дымка. Тёмка всю дорогу переживал, чтобы сегодня не пошел дождь, иначе праздник обречен на провал.       — Ничего страшного, это особенности нашего города, сына. У нас с твоей мамой первое сентября в первом классе было тоже очень холодным, — пожал плечами Лев и взглянул на жену: — Помнишь?       — Да, ветрище такой стоял, что мой огромный бант постоянно расплетало, — улыбнулась Поля.       — А я вообще разболелся через два дня, обидно тогда было.       — Какие-то у вас воспоминания не радостные, — нахмурился сын.       — И правда, родители, — согласилась Женька, сидевшая с Артёмом на заднем сидении, — что-нибудь бы позитивное бы рассказали! Самара мягко рассмеялся:       — Ни дрейфь, Тёмыч, не будет дождя, я прогноз погоды утром слушал. Через час солнышко выползет, вот увидишь!        «Шевроле» вскоре остановился около школы 10-летия Октября, под широким бетонным козырьком у входа пестрел красный транспарант с белыми буквами: «С днем знаний!». Самарины и Женя вышли из машины и, слившись с потоком разноцветной толпы, дружно зашагали в школьный двор.       — Поленька! — раздалось откуда-то сбоку. Полина обернулась и расплылась в улыбке. Навстречу ей шагнула ее старая учительница. Остановившись, она пригляделась к Самаре и ахнула:       — Лёва, не узнала сначала! Какой же ты стал!..       — Здравствуйте, Вера Анатольевна! — почти синхронно отозвались супруги, и Поля обняла педагога: — А мы вот новую смену готовим. Артём, вжавшись спиной в ноги отца, улыбнулся. Вера Анатольевна склонилась к нему и тоже одарила его теплой улыбкой:       — Очень очаровательная смена, копия мамы и папы. Мальчик вздернул голову, глядя на Льва:       — Пап, а вы что, тоже в этой школе учились?       — Целых десять лет, — ответила за родителей учительница, — мама твоя до сих пор на доске почета висит, потом обязательно увидишь.       — Пап, а ты почему не висишь?       — Хулиганил много, — по-доброму посмеялась Вера Анатольевна.       — Вы, получается, с Левой со школьной скамьи? — поинтересовалась у Самариной Женька, когда они вновь стали продвигаться вглубь двора. Поля улыбнулась, кивая:       — Знакомы с первого класса, а вот заметили друг друга только в девятом. Вскоре первоклашек построили в стройную линейку, но спокойно они не стояли — крутились, толкались, смеялись, превращая свою шеренгу в калейдоскоп белых рубашек, бантиков, огромных букетов, которые казались больше них самих. Мамы с ранцами и букетами, папы с камерами «Электроника» разместились сзади. Тёмка обернулся на родителей, проверяя, на месте ли они, и Самара с улыбкой кивнул ему. Директор поднялась на украшенную лентами и шарами трибуну, микрофон хрипнул в ее руках:       — Дорогие родители, коллеги, ученики и, конечно, наши первоклассники!.. Она говорила стандартные слова о новом учебном годе, о будущем, о знаниях. Малыши стояли, вытянувшись, кто с легким волнением, кто с улыбкой. Кто-то уже устал держать букет и норовил опустить его на землю… Женька смотрела на них, и воспоминания ее детства сами всплыли, мягко, будто кто-то внутри головы начал листать старый фотоальбом. Девушка вспомнила себя первоклашкой в белом фартучке, с двумя смешными хвостиками. Вспомнила портфель — он казался таким тяжелым тогда!.. Вспомнила, как Валерка, уже третьеклассник, познакомил ее с ребятами — с умным не по годам Сашкой, они учились с ним в одном классе «А», и с ребятами из параллели — Космосом и Витькой, из 3-го «Б». Считалось всегда, что «Ашки» — самые крутые и одаренные, а вот «Бешки» всегда славились задирами и отстающими. Стереотипы, давно укоренившиеся в школьном быту. В прочем, «бешка» Пчёлкин свое поведение оправдывал — учился без особо рвения и ведь задирался с самой первой минуты. Женя вспомнила первый их диалог, первый спор. И как в какой-то момент она просто взяла и треснула его портфелем по голове. Не сильно, но достаточно, чтобы он замолчал и уставился на нее круглыми глазами. «Будешь знать!» — так она ему тогда сказала и язык еще показала. Пчёлкина вздохнула чуть грустно, но ощутила, как уголки ее губ дрогнули в улыбке. Она стояла справа от Полины, держащей Льва под руку, и вдруг ощутила, как в груди нарастает знакомая тяжесть. Густота человеческой массы вокруг начала давить на нее, и дышать стало труднее. Женя медленно вздохнула, затем порционно выдохнула холодный воздух на грудь, но легче не стало — голова казалась ватной. Она потерла виски, прикрыла глаза. Поля, заметив ее состояние, протянула ей бутылочку с водой.       — Жень, возьми. Когда Пчёлкина сделала несколько глотков, стараясь успокоить трепет в груди, Самарина спросила осторожно:       — Тяжело носишь?       — Что?       — Что? — Полина улыбнулась своей мягкой, почти материнской улыбкой. — Ты же беременна. Выдала так, будто это было совершенно очевидно. Женька замерла на секунду, вздохнула, ощутив, как упругая тяжесть медленно рассасывается.       — Как догадалась?       — Ну, я все-таки женщина, — Поля пожала плечами, а в глазах ее читалось доверительное понимание. — Сама через это проходила… Витя знает? Женя сглотнула, внезапно теряясь в своих раздумьях.       — Пока еще нет… Не знаю, как сказать.       — Как есть. За что ты переживаешь?       — Глупо, думаешь, да?.. Просто он и так далеко, и так постоянно переживает за меня, а когда узнает, так вообще с ума сойдет… А он только попривык немного.       — Нечего его жалеть! — мягко фыркнула Самарина. — Наоборот, знаешь, как он духом воспрянет? У него будет стимул!.. Пчёлкина быстро, отрывисто закивала, облизнув пересохшие губы. Снова сделала пару глотков воды и признала:       — Ты права. И тут на весь двор раскатисто грянул гимн 1-го сентября. Под строки «Учат в школе, учат в школе, учат в школе...» десятиклассник вынес на руках маленькую первоклашку. Девочка с белым бантом на макушке держала в руках огромный, блестящий золотом колокольчик. Звон от него разнесся над двором веселой трелью. Десятиклассники стали подходить к каждому первокласснику и брать их за руки, а затем по цепочке вести за первым звонком. Артёмку взял худой высокий парень со спадающей на глаза челкой. Мальчик посмотрел на него с восхищением, как на настоящего взрослого. Когда-то и он таким же будет! Колонны детей двинулись за звонком по кругу двора. Артёмка, улыбаясь, замахал ручонкой, и его родители с Женей, улыбаясь, замахали ему в ответ.

***

      Съемочный день в Петербурге, наконец-то, закончился. Выключили камеры, погас свет софитов, и Фил облегченно выдохнул. Сегодня какой-то напряжный и энергозатратный денек выдался… Валера вышел из павильона в уже холодный вечер: небо тускло подсвечивалось огнями фонарей и магазинов, воздух был промозглым и влажным. Филатов вдохнул, закрыл глаза и отпустил все разом. Сел в машину, включил негромко радио, и поехал к клинике. Сначала думал позвонить сестре, но в итоге решил сделать сюрприз. Плюс повод имелся. Постояв в пробке и обматерив мысленно всех и вся, он наконец достиг пункта назначения, выскочил из «Мерседеса» и, чуть уставши, но энергично, вбежал вверх по ступенькам. Шагнул в просторный вестибюль, быстро оглядевшись. Про клинику знать все — знал, а внутри побыть не довелось. Присвистнул — ай, Пчёла, ай, красавчик, какую махину отгрохал все-таки! — и подошел к ярко освещенной теплым светом регистратуре. Девушка-администратор подняла глаза и приветливо улыбнулась:       — Добрый вечер!       — Добрый вечер, — Валера, как умел, тут же ответил ей своей фирменной, теплой улыбкой, чуть наклонив голову. — Подскажите, Пчёлкина Евгения Константиновна сегодня работает?       — Да, — администратор заглянула в график. — У нее смена до семи.       — Отлично! А не подскажете… к главному врачу как пройти? Хорошая улыбка осталась на его лице, но в голосе прокатилась деловая нотка. Регистратор охотно кивнула:       — По той лестнице, — указала влево, — второй этаж. Третья дверь справа. На табличке: «Малиновский Вадим Юрьевич». Увидите сразу. Фил замер. Улыбка медленно сползла с его лица, и на смену пришла озадаченность. Он даже чуть наклонился вперед, будто неправильно расслышал:       — Как вы сказали? Малиновский?       — Вадим Юрьевич. Главный врач. Он пожал губами, поражаясь, качнул головой:       — Понятно… Спасибо. И стремительно зашагал к лестнице, быстрым, уверенным шагом поднялся, стуча каблуками ботинок по плитке коридора. Главный врач ему потребовался для того, чтобы Женьку спокойно отпустили с работы на пару дней — послезавтра у Ольги Николаевны день рождения. Да не просто, а юбилей! Главным желанием Филатовой было увидеть своих детей вместе, рядом. Оставалось надеяться, что главврач Женьки окажется человеком понятливым и сговорчивым, а теперь выяснялись некоторые любопытные подробности. «Значит, вот оно как», — хмыкал мысленно Фил, чувствуя странное, смутное любопытство, замешенное на раздраженном интересе. Теперь дела обстояли куда интереснее. Гораздо. Он задержался на пару секунд перед нужной ему дверью, пробежался взглядом по имени на табличке, усмехнулся, поднял руку, чтобы постучать. Стукнул дважды и, не дожидаясь разрешения войти, повернул ручку и потянул на себя дверь. Вадим, сидевший за столом, поднял глаза — спокойные, внимательные, несмотря на такое вторжение, сохранившие нотки профессиональной вежливости.       — Сюрпрайз-сюрпрайз!.. — протянул Фил, входя в кабинет. — Вадим… Юрич, если не забыл?       — Добрый вечер, Валера. — Малиновский поднялся из-за стола и чуть кивнул. — Чем могу помочь? Филатов прошел к светлому диванчику, стоявшему вдоль стены у окна, развалился в нем по-хозяйски и, закинув руку на подголовник и ногу на ногу, выдал ровно, но требовательно:       — Хотел попросить пару дней отгулов для сестры. По семейным обстоятельствам. Вадим прислонился поясницей к столу и медленно кивнул.       — Я не возражаю. Пусть пишет заявление, и… Валера улыбнулся слегка, но уже без той широты, что прежде.       — Я сам за нее напишу, давай листок. Малиновский, чуть помедлив, подал ему чистый бланк и ручку. Фил положил бумагу на кожаный подлокотник дивана, быстро вывел размашистым почерком заявление. Пока он писал, Вадим смотрел на него внимательно. Он чувствовал в каждой интонации и в бесцеремонности Филатова внутреннее отторжение к себе. Хотя когда-то старший брат его возлюбленной питал к нему уважение и доверительное отношение. Фил поставил подпись за сестру, выпрямился:       — Готово, — и, положив заявление на стол Вадима, посмотрел на него прямо. Малиновский вернулся за свой стол, быстро пробежал глазами по написанному, поставил свою подпись, отложил заявление и взглянул исподлобья на Валеру. Выгнул бровь вопросительно:       — Что-то еще хочешь мне сказать?..       — Хочу, — мгновенно ответил Фил. Голос его стал ниже: — Знаешь, Вадим Юрьевич… Мы хоть люди мирные, — чуть не добавил «теперь», — но, если еще раз ты обидишь мою сестру — не важно, делом, словом, да даже косым взглядом — на одно свободное место главврача станет больше. А на кладбище на одно свободное место станет меньше, — заметив тяжелый взгляд Малиновского в ответ, Валера улыбнулся: — Но это уж если совсем все плохо будет. Мы… поняли друг друга? Вадим чувствовал напряжение, знакомое и нежелательное. Не страх. Не неприязнь. А именно осознание того, что перед ним сидит человек, который имеет полное право на свои претензии. Фил не скрывал свою позицию и заявил о ней прямо. И даже если сейчас Женька не держит на бывшего жениха зла, Вадим понимал, что ее брат — держит. Имеет право держать. Малиновский ответить не успел, потому как в дверь снова раздался стук, и он бросил: «Войдите!». Дверь в кабинет приоткрылась.       — Вадим Юр… — Женя замерла на пороге, увидев брата. Лицо ее тут же озарилось неожиданной радостью. — Валерка! Она буквально подлетела к нему, обняла быстро, порывисто, уткнувшись носом в его шею. Фил обнял ее чуть крепче. Пчёлкина, спохватившись, отстранилась, перевела взгляд на Вадима, заметив в кабинете напряжение:       — Извините, Вадим Юрич…       — Ничего, — покачал головой тот. И даже чуть улыбнулся. — Мы уже закончили.       — А что ты тут делаешь? — Женька вновь взглянула на брата. Фил поджал губы в улыбке.       — Вот, отпрашивал тебя у Вадима Юрьевича на пару дней.       — Зачем?       — Я тебе потом напомню, — и покосился на Малиновского: — Надеюсь, никаких накладок не будет? Мы договорились? Вадим поднялся из-за стола, поравнялся с Филатовыми, протянул руку Валере, и тот ее пожал.       — Договорились. Всего доброго. Валера дождался в вестибюле, пока сестра переоденется. Они вышли из клиники, и когда автоматические двери закрылись за ними с мягким щелчком, Женя сразу, как обычно, обняла брата за спину, чуть выше локтя, прижалась щекой к его ключице.       — Так ты какими судьбами? Фил пожал плечами, будто это само собой разумеется:       — Да я со съемок.       — Опять проездом… — она чуть надула губы. — Когда обратно?       — Обратно мы с тобой завтра вместе. Она остановилась на секунду, моргнула:       — Вместе?.. Ты зачем меня отпросил-то? Что случилось? Валера фыркнул тихо, будто сестра спросила глупость:       — Совсем бессовестная, да? Забыла? — повернулся к ней, глядя в упор. — У матери день рождения! Юбилей как-никак. Ольге Николаевне исполнялось в этом году шестьдесят. Пчёлкина хлопнула себя по лбу ладонью.       — Точно! Господи… — и выдохнула, покачав головой. — Совсем я что-то заработалась, не заметила, как конец сентября подкрался…       — Ну ты даешь, старушка! Они подошли к машине. Фил открыл двери, дождался, пока она устроится, сел сам. Мотор завелся мягко, свет фар выхватил из тьмы мокрый асфальт. Немного проехали молча. Филатов включил поворотник, не глядя спросил:       — А ты чего не рассказывала, что Малиновский работает с тобой? Женька только пожала плечами. Брат бросил на нее короткий взгляд:       — И как вы? Она смотрела в окно, пальцами теребя воротник пальто.       — Да нормально… Расставили все точки над «i». Теперь просто работаем. Он мне помогает… — и повернулась к брату: — А ты что-то имеешь против его кандидатуры? Валера хмыкнул коротко и очень по-своему:       — Раньше не имел. Пока он тебя не опозорил у загса. Женька резко нахмурилась:       — Хватит. — Голос у нее аж зазвенел сталью, но она взяла себя в руки, смягчилась тут же и спокойно попросила: — Не надо об этом даже вспоминать. Мне кажется, это вообще в другой жизни было и… так давно уже. Фил ничего не ответил. С Вадимом он не дружил, не был близок, но доверял ему в то время настолько, чтобы считать его человеком нормальным, адекватным, достойным Женьки. Таких он уважал: ясных, ответственных, не суетных. Вот только уважение — вещь двусторонняя. Оно держится ровно до того момента, пока человек не показывает, на что способен, когда становится страшно или трудно. И Малиновский показал. Слишком ясно и слишком громко. Фил не любил долго копаться в чувствах, но это было то самое ощущение, которое не выветривается: разочарование. Не яркое, но очень глубокое. Не потому, что Вадим тогда ушел — уходят многие, жизнь бывает всякой. А потому как ушел: глупо, резко, не взяв на себя ни смелость объяснить, ни смелость разобраться. Оставил Женьку стоять среди шумной толпы, с лицом, на котором отразилось все — и стыд, и боль, и нелепость всего происходящего. Это ее лицо, заплаканное, дорогое и любимое, навсегда отпечаталось в памяти старшего брата. И сегодня, когда он встретился с Вадимом взглядами, между ними повисло это молчаливое напряжение. Как выдох перед ударом, которого Фил, конечно, не наносил — но мог бы, если бы понадобилось. Он знал: пусть Женька говорит, что все нормально, факт того, что ей приходится работать именно с этим человеком сегодня, завтра, каждый день по восемь часов, будило в нем какое-то тихое, упорное недовольство этим обстоятельством, что Вадим вообще существует в ее рабочем пространстве. Фил выдохнул и провел рукой по лицу.       — Ну, это ваши дела, конечно, — только сказал он вслух как можно мягче. — Еще что не рассказала брату? Женя выдохнула и, будто сдаваясь, произнесла:       — Витя звонил. Брат повернул к ней голову и скривил улыбку:       — Партизанка! Чего раньше не сказала?       — Вот — говорю.       — Как он там? Сестра посмотрела вниз, на свои руки.       — Говорит, в порядке.       — Ну… не кисни, — Фил переключил скорость, улыбнулся тепло, погладил сестренку по голове ласково, как в детстве, как всегда, когда ей было тяжело. — Через девять месяцев вернется и… все будет хорошо. Он сказал это с таким спокойным убеждением, что Женька действительно успокоилась будто.       — Все, новостей больше нет? Пчёлкина поджала губы. Покачала головой. Про беременность расскажет потом. Ни здесь, ни в машине. Валера перевел взгляд на дорогу, включил поворотник и тихо произнес:       — Я рад, что мы сможем побыть хотя бы пару дней вместе. Я скучал. Она мягко повернула к брату голову, накрыла ладошкой его пальцы, держащие ручник, и улыбнулась:       — Я тоже, Валерка.

***

Москва

      Утро выдалось ясным, прозрачным и солнечным, таким, какие бывают в Москве золотой осенью: прохладный воздух, сухие листья под ногами и желтое солнце, будто нарочно выставленное на самую сердцевину города. Машина Фила свернула на знакомый переулок, где каждый бордюр, каждый куст был знаком с детства — в Бирюлево западном ничего не изменялось с годами, за что Филатовы были благодарны ему: только здесь можно было позабыть о всем делах и проблемах и вдохнуть запах юности. У родительского подъезда уже стояла «Газель», а возле нее двое бойцов — подручных Фила. Увидев машину начальства, они подтянулись.       — Здорово, мужики! — Валера выскочил из машины, пожал им руки и кивнул. — Давайте, аккуратно поднимайте, не убейте мне подарок. Те коротко хмыкнули, улыбнулись и начали разгружать технику из багажника «Газели». Женя с Тамарой шли впереди, придерживая двери. Пчёлкина поднялась первой, нажала на звонок, и через мгновение дверь открыла Ольга Николаевна.       — С днем рождения, ма-а-м! — радостным звоном своего голоса оглушила ее дочь. Женщина даже ответить не успела. Посторонилась, когда бойцы стали заносить огромные коробки.       — Ой, да вы что… — только и смогла она выдать, прикрывая щеку рукой. — Это что все такое? Тамара подошла и чмокнула ее в щеку:       — Ольга Николаевна, не пугайтесь! — и вручила ей огромный букет белых хризантем. — Это подарок! Именинница лишь покачала головой, не зная, куда смотреть: на детей, или на огромные коробки, или на бойцов, заносящих технику в кухню. Парни аккуратно поставили все у стены и отрапортовали:       — Все, Валер, готово.       — Спасибо, пацаны, — Филатов хлопнул одного по плечу, — дальше мы сами. И когда он снял упаковку со стиральной машины, Филатова-старшая только руками всплеснула:       — Да вы что, ребята, у меня же старая еще работает!       — Мам, — Женька улыбнулась, — она шумит как боинг. Хватит это терпеть!       — А это, — добавил Фил, указывая на вторую коробку, — чтобы не тратила вечность у раковины.       — Посудомойка?! — Ольга Николаевна опять замерла. — Да вы… Вы… Она и смеялась, и пытаясь всерьез рассердиться, но получалось плохо — глаза все равно радостно блестели.       — Господи… — смотрела на детей и качала головой, — да зачем же так разоряться!..       — Мам, — Женя подошла к ней, взяла за руку, поцеловала в щеку, — просто прими. Это от души. И еще… — она протянула длинный мягкий чехол. — Вот в этом ты сегодня поедешь на праздник. Это был костюм. Теплый бежево-графитовый, с аккуратной вышивкой на лацканах. Элегантный, именно такой, который делает женщину старше не по возрасту, а по достоинству. Мама приложила костюм к себе, глядя в зеркало. Тамара и Женя окружили ее с обеих сторон, и сноха восхищенно выдохнула:       — Ольга Николаевна, вы красавица! К восьми часам ресторан «Националь» уже мерцал теплым светом хрустальных люстр. Заказанный стол занимал почетное место у окна, через которое будто праздничной открыткой раскрывался вид на Кремль с подсветкой на башнях, будто они сами были частью торжества. Роскошные букеты ждали именинницу в центре стола, накрытого белоснежной скатертью. Гости уже собирались: подруги Ольги Николаевны, близкие и давние коллеги по работе, Павел Викторович и Анна Павловна Пчёлкины. Увидев их всех, Ольга Николаевна засияла так, что эта улыбка и радость быстро отбросили с лица лишние тридцать лет.       — Олечка, ну какая ты сегодня… просто королева! — шептали ей подруги. Она смеялась, смущенно трогая прядь у виска. Музыка играла негромко фоном, голоса перемешивались… Тепло в самом прямом смысле исходило от всех дорогих ее сердцу людей и от каждого объятия, подаренного ими. Когда настало время тостов, первый поднялся Фил. Говорить он красиво никогда не умел, поэтому, подняв свой бокал, выдал просто, без театральщины:       — Мамуль, тебе сегодня снова восемнадцать! И в твой день я хочу пожелать тебе оставаться такой же прекрасной, какая ты есть, какой была всю жизнь. Спасибо, что воспитала нас такими, какие есть. С твоими словами, с твоими принципами, с твоей любовью. Будь здорова и живи долго-долго. И знай: мы рядом. Всегда. У Ольги Николаевны наворачивались слезы, глаза ее блестели в теплом свете ламп, она быстро проводила пальцами под веками и улыбалась-улыбалась-улыбалась… Потом говорили подруги, коллеги, и Павел Викторович — степенно и по-мужски, и Анна Павловна — тепло и по-женски, и каждое доброе слово, кажется, убирали лишние годки и омолаживали не только душу, но и тело… И наконец поднялась Женька. Несколько секунд она стояла, глядя на всех, пытаясь подобрать слова.       — Мамуль, все сказали так много и самое нужное, я хочу присоединиться к каждому слову и сказать тебе спасибо за все, что ты делала для нас с Валеркой и отдельно для меня, сколько сил и чуткости ты проявляла из года в год… Спасибо за то, что ты такая, что ты настоящая мама… Я очень люблю тебя!.. И сегодня, при всех, я хочу сказать… Она волновалась, Ольга Николаевна видела, как дрожат ее пальцы, и мягко обняла их своей рукой, согревая. Женька благодарно кивнула ей, улыбаясь, и обвела взглядом брата и свекра со свекровью:       — Дорогие мои родные… Я хочу сообщить вам… что у нас с Витей… в общем, малыш будет. Эти слова прозвучали не громко, но будто разлились по всему залу. Кажется, во всем ресторане вдруг повисла пауза. Такая удивленная, трепетная, как легкий вдох. А потом на Пчёлкину обрушилась лавина восторженных и радостных возгласов. Ольга Николаевна закрыла рот рукой, у нее мгновенно увлажнились глаза. Она встала и обняла дочь так крепко и бережно, как обнимают самое дорогое в жизни.       — Евгеша, девочка моя… Господи, да ты что!.. — она целовала ее в голову, в щеки, в виски. — Счастье какое!.. Это я что, бабушкой буду, да? Женька и сама поняла, что тихонько плачет от радости. Утерла костяшками щеки и закивала, поджимая дрожащие губы:       — Да, мамуль. Фил на минуту замер, потом наконец поднялся и подошел, улыбаясь так широко, что у него даже покраснели уши. Они всегда краснели, когда он волновался. Сестра это знала.       — Мелкая… — произнес он тихо. — Ну ты даешь. Он обнял ее со спины, осторожно, как будто уже чувствовал хрупкость ее положения. Павел Викторович и Анна Павловна подошли следом. Женщина, истерзавшая свое бедное сердце за все это время разлуки с единственным сыном, наконец ощутила крупицы сил внутри, но не смогла сдержать слез, обхватила Женю за руки, обняла ее по-матерински, глядя в глаза:       — Женечка, мы так рады! Спасибо тебе!..       — Ну, раз внучок грядет… или внучка… — Павел Викторович тряхнул головой, скрывая влагу в глазах, — значит, жить будем. А Женька стояла среди них всех и чувствовала, как вокруг нее и ребенка сжимается этот теплый, родной, надежный круг. Круг людей, которые уже любят этого малыша еще до его рождения. И вдруг в эту минуту, как по мановению волшебной палочки, телефон в сумочке Пчёлкиной ожил. Сердце девушки защемило. Она глубоко вздохнула, достала мобильник и приложила телефон к уху.       — Привет, малыш! — раздался голос мужа. — Ого, ничего себе у вас там веселье! — он рассмеялся, слыша шум зала через трубку. Женька оглянулась на стол, где гости смеялись, поднимали бокалы. Радостные голоса сливались в единый гул.       — Да… — улыбнулась она, едва сдерживая эмоции. — Поздравляют.       — Дай я тоже тещу поздравлю. Она протянула телефон маме. Ольга Николаевна взяла трубку, улыбнулась, кивнула, слушая Пчёлу, и благодарно произнесла:       — Спасибо тебе, дорогой, за поздравления! — и, после очередного вопроса, добавила с легкой игривой улыбкой: — Да нет, так шумят не из-за меня, Витюш. А из-за вас.       — Из-за нас? — усмехнулся Витя, слегка не понимая. Женя взглянула на маму. Ее глаза были чуть испуганы, но Ольга Николаевна только улыбнулась:       — Он не знает?.. Скажи сама. Это неправильно — мы знаем, а он, самый главный человек, нет. Девушка кивнула, вновь взяла трубку:       — Это что там за тайны мадридского двора, малыш? — засмеялся Пчёлкин. Она вздохнула, как перед прыжком в воду, и решительно, но мягко сказала:       — Вить… ты скоро папой будешь. В трубке на секунду повисла тишина. А потом раздался радостный, почти вопящий голос:       — ПЧЁЛКИНА-А-А! — Женька, смеясь, даже телефон от уха отодвинула, так громко воскликнул муж. — Я тебя люблю!       — И я… И я, Витька, очень сильно люблю тебя!       — Ты почему молчала? Почему не сказала раньше?       — Я сама-то недавно узнала. А потом… боялась, наверное, что ты… что сгоряча решишь прилететь и тогда…       — Я бы так и сделал, но… — Витя выдохнул, понимая, что именно так он и хотел поступить в эту минуту. Но голос разума он, наконец, научился слушать. — Прости меня, что я так далеко. Прости, малыш, пожалуйста… Женя прикрыла глаза, судорожно выдыхая:       — Я не одна. Это ты прости, что не с тобой…       — Брось, я заслужил. Это мой крест, знаешь ли…       — Мы тебя всегда ждать будем. Мы с мелким…       — Я буду рядом. Даже если ты меня видеть не будешь, ты поймёшь. В зале по-прежнему звенели смех гостей и звон бокалов, по-прежнему музыка играла негромко. Но для Женьки и Вити мир сжался до этой минуты, и теперь все, что им было нужно, помещалось в одну трубку и одно обещание: быть рядом, несмотря ни на что.

***

Хартфорд. Октябрь 1994-го

      За окном тихо шумел дождь. Витя стоял у плиты, прислонившись плечом к кухонному шкафчику, и наблюдал, как в кастрюле густеет красный, почти багровый цвет. Сладковатый запах свеклы, жареного лука, чеснока и лаврового листа заполнял кухню. Пар стелился над кастрюлей, оставляя на стекле кухонного окна запотевшие пятна. Он давно не ел борщ. Его часто готовила Женька. А еще мама… Вспомнил об этом сегодня и решил приготовить сам. Хотелось хоть на час почувствовать дом. Когда раздался стук в дверь, Пчёлкин даже не сразу отреагировал — так погрузился в созерцание кипящей поверхности. Потом вздрогнул, утер рукавом запотевший лоб и пошел открывать. На пороге стоял Джон, его репетитор. На плече сумка, в ней, как всегда, учебник.       — Добрый вечер, Виктор!       — Привет! Заходи, — открыл шире дверь Витя. Джон шагнул внутрь и буквально в следующую секунду улыбнулся, вдохнув аромат, который висел в воздухе.       — Оу! Не знал, что ты кулинар. Пчёлкин весело фыркнул, потирая пальцами шею.       — Да брось. Я умею готовить всего пару блюд. — Он вернулся к плите. — Просто… скучаю по еде жены. А если бы ты знал, какие пироги пекла мама!.. Последние слова вышли мягко, с той интонацией, которую Витя редко позволял себе в чужом присутствии. Джон внимательно посмотрел на него, но не стал лезть в душу. Подошел ближе к плите, вдохнул глубоко носом и восторженно промычал:       — Чем бы это ни было — пахнет невероятно! Правда.       — Это борщ. Настоящий русский борщ, — хохотнул Пчёла, — приготовленный настоящими русскими руками.       — Я слышал про него, — Джон кивнул. — Но никогда не пробовал.       — Попробуешь, — Витя стукнул половником по краю кастрюли. — И свежеприготовленным лучше всего. Джон согласно кивнул, уселся за барную стойку, наблюдал недолго за движениями своего ученика, затем, переплетя пальцы на столешнице, поинтересовался:       — Слушай… Ты думал о том, что хочешь делать дальше? Пчёлкин оглянулся на него через плечо.       — Ты про что? Про работу?       — Ну да, не думаю, что тебе не надоело жить днем сурка. Ты определенно хочешь двигаться дальше, — и кивнул в сторону кастрюли: — Не думал открыть кафе? Маленькое. Русской кухни.       — Здесь? В Хартфорде?       — А почему нет? — Джон пожал плечами. — Здесь немало русских. Семьи, студенты, иммигранты… Да что там! На днях в закусочной один чувак требовал борщ!.. Вот этот самый, видимо. Витя хмыкнул. Внутри что-то дрогнуло едва ощутимо, словно кто-то тихо толкнул его изнутри.       — Борщ, пельмени, пироги… — продолжал американец. — Это же ваша тема. Почему бы не попробовать?       — Это не так просто, — Пчёла выключил подачу огня под кастрюлей. — Кафе — это деньги, люди, разрешения. Я знаю, как все устроено. Но одно дело — в России, другое дело — здесь, когда у меня… некоторые трудности.       — Ты здесь не один, — мягко перебил Джон. — Я могу помочь с документами. У меня есть друзья, которые помогут оформить малый бизнес. А у тебя есть то, что можно продавать. Запах борща поднимался мягкими волнами, и в этой паровой завесе Пчёлкин впервые позволил себе представить, как это могло бы выглядеть. Он наполнил тарелки супом, поставил перед репетитором одну.       — Пробуй.       — Если честно, — улыбнулся тот, — я соглашусь только при одном условии.       — Каком?       — Ты подумаешь о моей идее серьезно. Витя оперся ладонями о стол, посмотрел на мужчину в упор и качнул головой согласно:       — Может быть… Может быть, и правда пора.