Братья по-любому. Вернуть всë

Санкт-Петербург. Октябрь 1994-го

      — Жень! Свободна сейчас? Пчёлкина откусила яблоко и затормозила около стойки приемного отделения. Что уж поделать, последнее время у нее действительно выпадало много свободных минут — продолжало выполняться распоряжение Малиновского о частичном недопуске Жени до операций в связи с ее новым интересным положением. И пусть девушка чувствовала себя гораздо лучше, анемия отступила вместе с токсикозом, головные боли и головокружения ее не посещали, главврач все равно не рисковал ее состоянием, хотя иногда без Пчёлкиной не обходился. Шел четвертый месяц беременности, животик только начинал появляться, и Женька перешла на халат более свободного кроя — по-прежнему не горела желанием, чтобы коллектив был раньше времени осведомлен об этом.       — Ну, смотря, что ты хочешь мне предложить, Ритуль, — облокотилась на стойку она и игриво повела бровью. Рыженькая регистратор улыбнулась:       — Да все то же самое. Короче, у нас сейчас все детские заняты, так что, Женёк, выручай, — и протянула ей документ, — ребенок, шесть лет, жалобы на головные боли. И… ты там поосторожнее и поспокойнее — папаша там не совсем адекватный. Возьми с собой Володьку на всякий.       — Это ничего страшного, — подмигнула Пчёлкина. — Мы тоже можем быть неадекватными, если надо. И направилась в сторону смотрового кабинета, но по пути решила все-таки заглянуть в ординаторскую — бравады бравадами, а в ее состоянии энтузиазм всяких неадекватов лучше разделить с кем-нибудь поровну. Женя открыла дверь, прошлась к огороженной плотной занавеской кровати, но ординатора Володю там не обнаружила. От холодильника раздалось покашливание, девушка обернулась и увидела уминающего бутерброд Игоря.       — Салют, Филатова!       — Пчёлкина, — со снисходительной улыбкой поправила его она.       — Ну, прости, никак не привыкну. Кого потеряла?       — Володеньку, думала, он опять тут дрыхнет втихаря…       — А нет, не угадала! — хохотнул Игорь, проглотив бутерброд. — Помогает Юричу в повреждении суставного хряща. Увидев, как Женька нахмурилась — обидно все-таки! В ортопедии она понимала куда больше, чем Вовчик — анестезиолог улыбнулся, закинул руку ей на плечо и кивнул:       — Ну, не обижайся, еще хватит на твой век поножовщины и поскальпельщины! Зачем тебе Володька-то? Может, я на что сгожусь? Женя пожала плечом:       — Да сущий пустяк, на самом деле. Там в смотровой мальчик шестилетний, жалобы на боли в голове…       — И ты, отличница, без этого балбеса с детской мигренью боишься не справиться?       — …но Рита сказала, что папашка не вполне в себе.       — А, охрана нужна! — догадался Игорь. — Так это пожалуйста, это мы могём! Погнали. Они прошли в смотровой кабинет, и первым, на кого наткнулись, был как раз-таки предполагаемый неадекватный отец семейства. Он вальяжно развалился на кушетке, а вот мальчика врачи не наблюдали.       — Здрасти, люди в белых халатах! — отсалютовал им мужик. Женя поморщилась — в нос резко ударил запах перегара.       — Здрасти-здрасти, — подняла планшетку, глянула на записи. — Где пациент?       — Вон он… Мужик с ленцой кивнул за ширму, и к медикам оттуда наконец вышли женщина с ребенком. Женька тут же приковала свое внимание к мальчику, присела возле него на корточки и улыбнулась:       — Привет, малыш. Меня зовут доктор Женя.       — Меня Вася, — подняв на нее глаза, отозвался мальчонка.       — Васенька, скажи, пожалуйста, что у тебя болит сейчас?       — Ничего…       — Ничего не болит? Совсем-совсем? — удивилась Пчёлкина. Отец семейства тут же взъерепенился, вскочив с кушетки:       — Я же тебе говорил, кобыла! Здоров этот огрызок! А ты: «В больницу! В Больницу!». Женщина в долгу не осталась:       — А ты что, перетрудился, что ли? Два квартала пройти!.. Голос ее показался Пчёлкиной знакомым, и она наконец взглянула на мать мальчика и тут же обомлела — за лохматыми блондинистыми волосами скрывалось уставшее, резко постаревшее, серое лицо Тоши. Мужик явно был не в восторге, что она высказывается в его адрес при посторонних, подлетел и вскинул над ней руку:       — Слышь ты, дура, рот закрой!.. Их голоса слились в какофонию визга и мата, Женька притянула к себе ребенка, а Игорь вклинился между парочкой и гаркнул вдруг:       — Они от крика утомились! И от меня, махнув рукою, отступились как от безумного, чья речь и дикий плач докучны!.. — и, заметив, что мужик от удивления заглох, понизил голос и взглянул ему прямо в глаза: — и кому суровый нужен врач? Мужик, сглотнув, глаза округлил:       — Ты че, Айболит, гонишь, что ль?       — Да это не я, — снисходительно улыбнулся Игорь. — Это Пушкин.       — А-а…       — Ага. Игорь шагнул к Пчёлкиной, кивнул мальчику в ее руках и обратился к более здравомыслящей на фоне отца семейства девушке:       — Ну, раз уж вы пришли, мы все-таки осмотрим мальчика. А вы можете подождать в коридоре.       — Пойдем, — пихнула мужика в плечо Тоша, но тот был категорически не согласен:       — Чё это? Мой ребенок, я должен контролировать!       — Тогда отойдите от кушетки наконец, — глянула на него исподлобья Женя и кивнула на два стула у стены, — ваше место здесь.       — Ты че, докторша, мне еще место будешь указывать?! Женя шагнула к раковине, не глядя на него отчеканила:       — Уважаемый, а будете хамить — у нас за дверью очень хорошая охрана имеется. Могут погладить вас нежно и с любовью, а мы вам предоставим место в отделении травматологии. Тоша пихнула неугомонного суженного в плечо, заставляя присесть. Сама не сводила глаз с Женьки — она тоже ее узнала, но в отличии от нее самой, подруга Дунаева нисколько, казалось, не изменилась за два года — наоборот, похорошела. Женя тем временем стянула с пальца обручальное кольцо, положила на полочку у зеркала, тщательно вымыла руки и подошла наконец к мальчику.       — Васенька, дотронься до носика, пожалуйста. Мальчонка тут же вытянул ладошку и осторожно ткнул указательным пальцем в кончик носа девушки. Она улыбнулась, качнула головой:       — Все правильно. Это я сглупила, Вась. Прости. Дотронься до своего носика. Вася послушно выполнил все, что просила доктор Пчёлкина, даже слегка увлекся.       — Ну, потом доковыряешь, угу? Дай я тебе в глазки посвечу, — Женя вооружилась офтальмоскопом и направила яркий луч фонарика в его правый глаз. — Прямо перед собой смотри… Прямо-прямо. Не обнаружив никаких нарушений, она поспешила обрадовать родителя:       — Ну что, папаша, чадо ваше здорово. Сотрясения мозга нет. Единственное что — я бы давление еще померила.       — Да лан, че ему мерить? — фыркнул мужик. — Симулянт! И вдруг резко влепил мальчонке затрещину. Женька округлила глаза, резко выпрямившись, и, не раздумывая даже, шлепнула мужика ладонью в лоб.       — Ты че, докторша?! Ахуела!?       — Жень! — Игорь тут же подлетел к ней, встал рядом, опасаясь ответной реакции от неадекватного папаши. Пчёлкина даже ухом не повела. В ней, помимо врожденной тяги к справедливости, теперь пробудились и материнские чувства — было ясно, Тоша никак не могла являться матерью этому мальчишке, значит, родной матери у него не было, а отец его только и делал, что оскорблял и шпынял. Никому ребенок был не нужен.       — Да я теперь поняла, почему у него голова болит…       — Да я тебя щас убью! Папаша замахнулся на Женьку, но тут же его рука была перехвачена Игорем. Тот, как бы не хотел и как бы не сулил врачебный закон — никогда никого не трогать, машинально отпихнул его от себя и от Жени и дал коленом в бок, предотвращая удар.       — Ай, козел! Больно, сука! Больно!..       — Отпусти! Отпусти его! — закричала Тоша, пытаясь перехватить Игоря за руку.       — Что здесь происходит?! — прогремело вдруг слишком знакомо и сурово. Женя, закрывшая спиной Васю, обернулась к дверям. Малиновский, на лице которого нельзя было прочитать ничего хорошего, стремительно шагнул к другу и оттащил его от мужика.       — Угомонились быстро!       — Вадим!.. Малиновский полоснул по Игорю взглядом.       — Я спросил: что здесь происходит?       — Ты тут че, главный? — напустился теперь на него отец семейства. — Ты бы своей врачихе рога бы пообломал!       — Слышь, ты!.. — не выдержала уже Пчёлкина, за что тут же была перехвачена руками Вадима и стремительно выведена в коридор.       — Ты вообще соображаешь? — зашипел на нее Малиновский. — Ты куда лезешь?! Совсем о ребенке не думаешь? Женька опустила глаза, нервно жуя губы:       — Я о другом ребенке подумала… Он бьет его, Вадим!       — Тихо! — прорычал Малиновский и сжал челюсти, засовывая руки в карманы халата и старательно игнорируя ее попытки оправдаться: — Быстро в ординаторскую и чтобы не выходила, пока эти не уйдут.       — Да там!..       — Я разберусь! — и Вадим вернулся обратно в смотровую, плотно захлопнув за собой дверь.       — Жень! — к ней уже неслась регистратор Рита. — Что там произошло?.. Если уж сам Малиновский разбираться пошел, значит, дело плохо, сообразила она. Женька тяжело выдохнула воздух из надутых щек:       — Как ты и предупреждала: неадекват.       — Ты-то как? Что-то совсем бледная… В целом, ничего сверхординарного и не произошло, Пчёлкина и раньше участвовала в стычках и похуже, но беременность все-таки накладывала на ее жизнь свой весомый отпечаток — любые нервы сейчас давали о себе знать.       — Я в порядке. Может, чайку выпьем?       — А пойдем! — воодушевилась регистратор. Через пару минут старшая медсестра Катя внесла чайник с кипятком и кружки. Поставив посуду на небольшом столике у стены, она присела рядом с Женей и Ритой. Регистратор передала Кате небольшую баночку кофе:       — Катюш, поухаживай за нами.       — Без проблем, — ответила Катя и быстро и ловко приготовила кофе, залив молотый порошок кипятком. — Сейчас настоится немного. Не заварной, конечно, но хоть что-то. Пока Рита разговаривала с Катей, Женя просматривала истории болезни, отобранные до этого. И тут дверь в ординаторскую снова открылась, вошел Вадим.       — Девушки, оставьте нас с Евгенией Константиновной на пару минут. Рита и Катя, переглянувшись, поднялись с диванчика и поспешили ретироваться, стараясь не смотреть в суровые глаза начальства. Женька приподнялась было тоже, но Малиновский махнул рукой, мол, сиди, присел ней рядом и тревожно посмотрел в ее золотистые глаза:       — Ты в порядке?       — Господи, Вадим, да что со мной будет! — нахмурилась Пчёлкина. — Этот обрыган над ребенком издевается, он при нас с Игорем его так ударил, что мне показалось, у него голова с шеи слетит! Пришлось сделать ему замечание…       — Вернее, дать ему в лоб, да? — фыркнул Малиновский, искусно скрывая усмешку. Не сказать, что он был в восторге он поведения подчиненных, но все-таки справедливость здесь имела место быть.       — Ну, а как?.. Не сдержалась, признаю…       — Рэмбо ты юбке, ты хоть вспоминай время от времени, что ты уже не беспечная девица с обостренным чувством справедливости! Ты мать будущая, ты о последствиях уже думать должна!.. — выдохнув, он все-таки успокоил свой назидательный тон: — Короче, я все уладил. Жалоб никаких не будет. Дамочка там оказалась куда разумнее своего муженька…       — Это Тоша была.       — Кто?       — Тоша, бывшая подруга Дунаева… Которой ты еще операцию в Женеве помог сделать. Вадим удивленно выгнул бровь, затем качнул головой, вспоминая.       — Надо же, я бы и не узнал ее… Ей же… сколько? Лет двадцать пять должно быть?       — Меньше. Она наша с Дунаевым ровесница… — вздохнула Женька. Как бы она не относилась к Антонине, как бы не презирала ее в глубине души за те душевные ужасы, которые она и ее семейка причинили ее лучшему другу, но ее вид сегодня вызвал у девушки приступ жалости и даже скорби — Тоша была светлой и приятной на внешность девчонкой когда-то, что же с ней произошло за два года, что ее превратило в постаревшую и потерявшую лоск женщину? Образ жизни? Как ее угораздило сойтись с человеком, который был полным олицетворением ее покойного отца? Видимо, это карма. Судьба каждого, кто не сумел извлечь урок и принять вовремя помощь от тех, кто всем сердцем желал ему добра. Женька задумчиво поводила по сжатым губам костяшками пальцев и тут же поняла, что сердце ее ухает вниз. Она резко подскочила с дивана.       — Кольцо!       — Что? — Малиновский даже сообразить ничего не успел, так резко Пчёлкина вылетела из ординаторской. Он, недолго думая, направился следом за ней. Женя влетела в смотровую, извинилась перед проводившим пальпацию пациента Павлом Николаевичем, метнулась к раковине, осмотрела ее вдоль и поперек, осмотрела зеркало, плиточный пол, каждый уголок возле раковины, но обручального кольца нигде не было. Вадим остановился рядом и спросил еще раз:       — Что ты потеряла?       — Кольцо… — на выдохе повторила Женька и поняла, что колючая лапа безысходности бьет ее со всей силой по носу, жалит, заставляет ощущать подкатившие слезы. — Твою мать!.. Обручальное кольцо! Я мыла руки, помню, что положила его вот сюда, у зеркала… Малиновский тяжело выдохнул через нос, усиленно соображая.       — А этот полоумный видел, как ты его клала?       — Кто, папаша тот? Думаешь, он взял?       — Ты ему здорово насолила своими претензиями. Знаю такой контингент — мог вполне. В такой суматохе и не заметили бы сразу.       — Черт! — Женя злостно стукнула ребром кулака по стенке. — Было бы обычное — я бы забила… Но тут…       — Да не объясняй, и так понятно, — поморщился Вадим и обхватил ее за плечи. — Пойдем-ка. Он шагнул к стойке, за которым сидела Маргарита, дождался, пока она договорит по телефону и уточнил:       — Рита, адрес родителей этого шестилетнего пацана с мигренью ты записывала?       — Записывала.       — Дай-ка гляну. — Малиновский быстро переписал адрес себе на сгибе большого пальца. — Если кто будет спрашивать, скажи, я уехал ненадолго. Через час буду, — получив понимающий кивок от Риты, он обернулся на Пчёлкину и скомандовал: — Евгения, к машине моей идите.

***

      Жила эта недо-семейка действительно недалеко от Лиговского проспекта — на улице Печатника Григорьева. Вадим припарковался около нужного подъезда, и они вместе с Женей поднялись на третий этаж. Малиновский громко и сердито забарабанил в нужную дверь. Спустя минуту такой атаки из глубины квартиры раздалось недовольное:       — Че надо?       — Дверь открой! — потребовал Вадим.       — С какой это радости?       — Ты кольцо у девушки-врача украл. Верни по-хорошему. За дверью повисла тишина, но спустя томительные несколько секунд мужик крикнул еще увереннее:       — Нет у меня денег! Бюджетники мы! Ниче не дам! Малиновский, скрипнув зубами, на секунду прикрыл глаза, ощущая, как виски стягивает тупой пульсирующей болью. Ну за что это все на его голову?! И задубасил кулаком еще сильнее по обшарпанному дермантину на двери.       — Слышь, урод, открой дверь!       — Нечего клянчить! — продолжал с той же издевательской интонацией папаша несчастного Васи. — «Кольцо дайте»! Нету! Валите отсюда! А то щас ментов вызову!       — Я щас Самару вызову… — не сдержалась уже Женька, намереваясь обматерить этого придурка на чем свет стоит, но снизу с лестницы раздалось женским голосом:       — Ой-ой! — возмущалась пергидрольная дама в летах в нелепом розовом халате. — Последнее из дома вынесут, а еще врачи!       — Слышь, любезная, ты бы не лезла, а? — не сдержалась Пчёлкина, за что была тут же одернута Малиновским.       — А я тебе сказал, Айболит, что это у тебя проблемы будут! — донеслось вновь из-за двери. Вадим и Женя, конечно, не видели, но могли догадываться, как в это время отпускания ехидных комментариев в их адрес отец семейства пытается натянуть на свой мизинец аккуратное кольцо из розового золота с гравировкой на внутренней стороне «Моей настоящей».       — Мать, вызывай ментов! Антонина, мать твою!.. Малиновский понимал, что ни он, так эта любопытная соседка его вызовет милицию, и что тогда ему и беременной Пчёлкиной придется объяснять им? Тот обязательно напоет, что молодая девица, наплевав на все врачебные заповеди, подняла на него руку, а ее начальник, видимо, корысти ради, приехал выбивать из несчастного папашки золото, не имея никаких доказательств, что пропажа кольца — его рук дело.       — Извини, Жень… Пчёлкина с отчаянием выдохнула, рявкнула в дверь: «Ну, молись, сволочь!» и рванула вниз по лестнице мимо все еще наблюдавшей за ними бабы в розовом халате. Вадим, поджав губы, пошел следом. И тут вдруг замер около великовозрастной блондинки, перехватил пальцами ее запястье, вскинул вверх свою руку с часами, отсчитал секунд шесть и заговорщическим голосом произнес:       — Моментус Вевендитум у вас ни к черту, мадам! Возможен летальный исход! — увидев, как остолбенела дамочка, он повторил для устрашения шепотом: — Летальный. И, довольный, отпустил ее руку и стремительно зашагал вниз по лестнице, игнорируя испуганные вопросы блондинки ему вслед:       — Доктор, а что за момондус там?.. Как лечить-то?.. Машина Вадима уже отъехала от подъезда, Женька обернулась через плечо и поглядела в заднее окно, где было отчетливо видно, как тушка в розовом халате продолжает бежать за ними в надежде на ответ.       — Ты что ей там наговорил? — хихикнула Пчёлкина, глядя на мужчину. — Какой еще «Моментус Вевендитум»?..       — Ну что, каюсь, — улыбнулся Малиновский, — все-таки тяга напакостить всяким редискам заразительна.

***

      А в это время Майя имела дела с дитем Дьявола, бывшей учительницей физики, ныне гадалкой и специалисткой по порче порченого народа, Лилией Самохваловой, взявшей себе ведьминский псевдоним — Лилит. Сказал бы кто Лилии-Лилит десять лет тому назад, что у нее в каждой емкости без всякого счета будут лежать доллары и марки, она бы посчитала это оскорблением. А сейчас так и было — кругом мани-мани без страха и опасения.       — Все у меня заколдовано! — уверила Лилит. — Кто сунется — пожалеет. Тут же станет импотентом! Может, и твоего таким образом окоротить? Майя вдруг испугалась, хотя до определенного времени считала себя человеком разумным — в бога и в магию медик просто не мог верить! Но что у нее в голове переклинило у спуска в метро, где она это объявление о Лилит увидела — сама понять не могла. Решила — будет выходной или отгул — пойдет! И пришла сегодня…       — Вы извините, я не очень во все это верю, конечно… Но вот этого, что вы сказали, не надо. Я ж хочу, чтоб он вернулся, зачем же мне траченый?       — Ясно с тобой, — ответила Лилит. Видимо, по причине колдовства люди напрочь забывали, что от ведуньи и вещуньи ушли два мужа. За вторым она гонялась повсюду и даже давила на какие-то уже погибающие институты нравственности, чтоб они «сделали хоть что…». Те послали ее подальше, потому что их самих выселяли из помещения и до приворота ли им было? Спроси подружки у Лилит: «Лилит, Лилит, а где твой второй? Чего ж ты его не опоила?» — может, и пошел бы разговор по-другому, может, и призналась бы Лилит, что она, конечно, специалист, но узкого профиля, она больше по выслушиванию печалей, а суть в том, что во всех печалях потерянные ключики, и искать их надо в самих себе! Сейчас у Лилит был третий муж, и с ним тоже были проблемы. Красивая ворожея все умела, но не умела чего-то простого, как мычание. Ей самой хотелось пойти к гадалке и узнать, что ж у нее не так. Но боялась — тайного похода не получится, а реноме полетит к чертовой матери! Их сестра, ведьма, так и держит другую на прицеле — как-никак, социалистическое соревнование! Вернее, конкуренция… Но Майя про дела Лилит знать не знала, про результаты ворожбы на других не спросила, ибо, как все посетительницы, была сосредоточена на своем. Лилит же была удивлена. На ее взгляд Майя была женщина товарная, башковитая, с ней можно было вступать в любую тусовку без беспокойства и позора.       — Кто она? — спросила про соперницу Лилит. — Фотографии, подозреваю, у тебя нет. Но я сама схожу на нее посмотрю. Майя набрала в легкие побольше воздуха и сказала все о Евгении Пчёлкиной. Хорошо, что Лилит стояла в это время спиной к ней: она доставала рюмки для «Амаретто» к кофе, и Майя не увидела ее лицо. Лилия-Лилит тогда сразу подумала: «Это надо иметь в виду впредь… Мало ли кого тебе назовут в следующий раз, не жену известного бизнесмена, а, может, жену самого президента! Не успеешь спрятать мимику».       — Ну и славненько, — сказала она вслух. — Пригласи сегодня своего мужика на ужин…       — Как это — пригласить? — оторопела Майя. — Мы в сильной ссоре.       — Ты меня слушай! Говорю приглашать — значит, нужно приглашать. Он придет, уж поверь. А вот это ты ему в питье подольешь, — и протянула маленький пузырек, ничем не отличающийся от пузырька валерианы.       — Это что, приворотное зелье?       — Оно. Теперь иди.       — А результат?       — Это уже не твоя печаль…

***

      День сегодня явно был ни к черту. Нервы Женька себе вздернула знатно. И ладно бы, если обошлось все только инцидентом с этим хамом, но теперь еще и кольцо! Оно не выходило у Пчёлкиной из головы, и обострялись эти мысли не только из-за повышенного эмоционального фона, но и из-за сакральности этого обручального кольца. Будь Витя рядом, он бы сказал плюнуть на все это и подарил бы своей жене еще штук пять таких же колец с гравировкой. Но нет, это кольцо было символом всего, что так тщательно оберегалось, лелеялось и было любимо, и вот так нелепо расстаться с ним?       — Жень? — в ординаторскую заглянула Рита. — Жень, ты тут? Пчёлкина, лежавшая на кровати, откинула занавеску и кивнула вопросительно.       — Там девушка тебя спрашивает. Ну, та, что утром с мальчиком и мужем была.       — Сейчас подойду, — пообещала Женька и, медленно сползя с кровати, выдохнула, погладила животик, извинилась перед будущим дитём за сегодняшний аттракцион эмоций и направилась в приемную. Увидев ее, Тоша поднялась с ряда кресел и шагнула к девушке навстречу, нервно сжимая в пальцах ремешок сумки.       — Здравствуй, Жень. Пчёлкина тяжело кивнула.       — Здравствуй, Тош.       — Ты… извини меня, пожалуйста, за мужа, — всхлипнула блондинка, спешно утирая костяшками влажный нос. — Я, как ни пыталась — он не отдал мне кольцо. Наверное, продаст и пропьет с дружками. Поэтому вот… Она стянула с безымянного пальца два кольца — свое и, видимо, мужа. Простеньких, тоненьких, но золотых. Женька аж глаза округлила.       — Ну, возьми, пожалуйста! — взмолилась Тоша, хватая ее за руку и пытаясь всунуть в кулак колечки. — Я понимаю, они не стоят столько, сколько твое, но это все, что у меня есть. Умоляю, возьми! Женя же сунула обе руки в карманы халата и кивнула на алеющий синяк под глазом Антонины.       — А что это у тебя на лице? Это муж, да?       — Нет. Максим ни при чем. Я сама… Наткнулась там…       — М-м-м… — Женька ощутила, как внутри нее просыпается жгучее отвращение к повторению старого сценария.       — Я бы деньгами отдала, но у меня сейчас нет… Как дико! Пережитое Тошей насилие с детства заставило ее бессознательно воссоздать знакомые образцы жизни. И принятие этой привычной роли будто давало ей право не признавать, что когда-то Андрей Дунаев ради ее лучшей жизни страдал и действовал. Это превращало усилия парня в неважное, абсолютно ничтожное «ничто».       — Ты как была дурой, Тош, так и осталась, — перебила Женька почти суровым басом попытки Антонины оправдаться и замять весь конфликт. Та замолчала резко, только шмыгнула забитым от слез носом, утерла бегущие слезинки. — Как ты могла связаться с таким же ничтожеством, как твой отец? Который бьет тебя так же, издевается на твоих глазах над несчастным ребенком так же, как твой отец издевался над тобой! И ты еще защищаешь его и говоришь, что это, — она ткнула пальцем на увечья на ее лице, — ты «сама»? Антонина вновь всхлипнула, теперь уже не пытаясь скрыть своих слез. Они стремительно бежали горючими ручейками по бледному синюшному лицу, с губ срывался тихий стон раскаяния и страдания.       — После того, как Андрей бросил меня… Я совсем стала никому не нужна. Я не знала, что мне делать…       — А-а, это он виноват, оказывается?! — не сдержалась и повысила голос Женька. — Сколько Дунаев для тебя сделал — и года не хватит, чтобы перечислить. И самое поганое, что все, что он делал ради тебя, ты просто обосрала, пошла и легла под очередного такого же урода, как твой папаша! — она усмехнулась глухо. — И ты теперь смеешь винить его, что ты живешь такой ублюдской жизнью из-за того, что он тебя бросил? Да как ты смеешь рот свой открывать? С каждой секундой Женя ощущала, как злость кипит в ее венах, как ей хочется взять Тошу за шкирку и дать ей хорошего пинка, чтобы она улетела так далеко, что Пчёлкина никогда больше ее не видела в этой жизни. Она грубо обхватила Тошу за плечи:       — Давай, на сто восемьдесят и вперед! — и небрежно толкнула ее в спину в сторону выхода. — Давай, иди-иди! И не смей сюда больше заявляться! Антонине ничего не оставалось, как повиноваться и покинуть клинику на негнущихся ногах. Иногда Тоше казалось, что вся ее жизнь — это не цепочка решений, а просто сквозняк, гоняющий ее из одного угла в другой. Как будто она родилась уже на середине пути, где все давно было решено за нее: кто ударит, кто уйдет, кто спасет, а кто бросит. Она часто думала об Андрее, как о чем-то недожитом, не случившемся до конца. «Если бы он тогда не ушел…». Эта мысль возвращалась к ней постоянно, как назойливая муха. Если бы он не захлопнул за собой дверь, не выдохнул свое «всё», не отказался бы в последний раз вытаскивать ее из очередной пропасти (Ведь мог же! Мог бы додавить, досидеть рядом, дожать до того момента, когда она наконец сломалась бы и сделала все по-правильному!), наверное, через какое-то время она бы уступила. Наверное, послушалась бы. Наверное, жила бы лучше. Не ее ведь вина, что она не умела жить правильно, да? Ведь Тошу не учили. Ее не ставили на ноги — только сбивали с них. Разве она сама выбирала ту жизнь, которая ее измотала? Разве она сама выбирала тех людей, которые поднимали на нее руку? Нет. Тоша никогда не чувствовала себя ответственной за свою жизнь. Она просто жила так, как умела. Так, как могла. Андрей же… он слишком быстро сдался, правда? Она утешала себя только этим. Если бы она была ему дорога, он бы не посмел с ней так обойтись! Дунаев всегда казался ей сильным, почти несокрушимым — своего рода горой, о которую можно безопасно разбивать свою боль. Но гора эта оказалась рыхлой, осыпающейся. Он ушел именно тогда, когда она уже почти готова была поддаться, почти готова была поверить, что может быть иначе! Ну, натуральный гад! И иногда, когда Антонина особенно глубоко проваливалась в собственную разбитость, ей становилось очень обидно: почему он не остался? Почему не выдержал чуть-чуть дольше? Почему позволил ей пойти туда, где было хуже? Разве это не его вина, что она оказалась в том аду, где ее снова били, снова унижали, снова рвали на куски? Тоша никогда не чувствовала, что она могла жить иначе. Правильная жизнь была для нее как витрина — все видно насквозь, какая она красивая, сияющая, заманчивая. Но она не могла в нее войти. Не могла протиснуться сквозь этот прозрачный, но непробиваемый барьер. Она всегда возвращалась туда, где умела жить — на дно. В насилие. В хаос. К тем людям, которые били и обещали, что такого больше не повторится, били и клялись снова, били и просили остаться. И, может быть, поэтому ей казалось честным винить Андрея. Он был единственным, кто сумел приблизить ее к той правильной жизни и единственным, кто не дожал, не дотянул, не удержал. Тоша не могла винить себя — потому что внутри себя она видела только пустоту. Там просто нечему было отвечать. Она могла винить только того, кто когда-то держал ее за руку. Потому что тот, кто держит — всегда отвечает. Тот, кто уходит — всегда виноват. Хотя, если бы кто-то спросил ее об этом, вслух она бы никогда этого не сказала! Она бы отвернулась, всхлипнула, пожаловалась на судьбу, на жизнь, на то, что «так вышло». Как и сделала это сейчас перед Женькой. Потому что для нее все действительно всегда просто «выходило». А по-настоящему виноватым, она делала только одного. Того, кто однажды попытался ее спасти и не сумел. Того, кто стал самой удобной мишенью для боли, которую она не умела прожить. Того, кто ушел раньше, чем она успела хоть немного научиться жить иначе. Сама того ни капли не желая.

***

      И пока Тоша шла домой и оправдывала саму себя перед собой же, пытаясь заглушить навязчивый повторяющийся голос Пчёлкиной в голове, на другом конце города Майя решила — поверит этой Лилит и попробует. Хотя от осознания того, что она делает, у нее началась тахикардия. Выпила полфлакона корвалола, а результата ноль: как в тазик вылила. И решила не рисковать и не звать Малиновского в их бывшую квартиру напрямую, а для начала просто вызвать на разговор. Позвонила ему в кабинет в клинику:       — Где хочешь встретимся, если тебе домой приезжать противно.       — Не противно, — ответил он, — приеду. Он сказал «не противно», и это вселило в Майю такой энтузиазм, что она сварганила такую баранину с овощами, что в соседней квартире был слышен дух! Купила дорогое вино, которое любил Малиновский. Но обязательный и пунктуальный Вадим не приехал, по телефону его нигде не было. Баранина застыла и стала покрываться белесым жиром… подбиралась ночь, и Майя подумала: «Это хороший вариант, если с ним что-нибудь случится. Я поплачу как следует один раз… Пусть даже с ней в паре… С этой сукой…». На самом деле с Вадимом ничего не случилось. Просто поменялись планы. Просто он опять выбрал не то, что следовало логике.       — Ты как? Женя, изучавшая истории болезни пациентов своего отделения, обернулась на Малиновского и неопределенно пожала плечами. Жест вышел таким расплывчатым, будто она сама до конца не знала, что чувствует.       — Тяжелый день…       — Все из-за кольца страдаешь? Она покачала головой.       — Да не только… Тоша приходила, — и сморщилась, будто от кислого вкуса во рту. — Пыталась всучить мне их обручальные кольца взамен… Вадим присел рядом на свободный стул, устала потер переносицу и подпер рукой голову:       — И тебя это унизило? — спросил он осторожно.       — И да, и нет… — Женя тяжело выдохнула. — Вообще вся ситуация мерзкая. А когда она еще и Дунаева обвинила… это вообще… Бред!..       — Твой друг-то здесь при чем?       — При том, что он хороший человек, — грустно улыбнулась Женька. — А хорошим людям всегда не везет на благодарности. Ладно, — она позволила себе благодарно сжать ладонь Малиновского ненадолго и кивнуть: — Спасибо, что заступился и помог сегодня…       — Ну, помощью это назвать можно едва ли. Кольцо-то мы не вернули.       — Не страшно. Завтра обращусь к своим — вернут. Услышав, как Вадим фыркнул как-то… нехорошо, что ли, с осуждением? Так Женьке показалось, она подняла на него глаза:       — Что-то не так?       — Да нет, — мужчина неопределенно пожал плечами. — Наверное, все так. Все нормально. Просто я еще, видимо, не привык к тому, что ты так изменилась… Вернее, что так изменилась твоя политика. Он опасался двух вещей: чтобы она не подумала, что он считает ее той, которая берет на себя слишком многое, и чтобы он сам не оказался тем, кто берет на себя роль судьи.       — Это жизнь изменилась, — выдала абсолютно спокойно Пчёлкина. — А политика просто под нее подстроилась. Ты иди, Вадим Юрич, рабочий день давно закончился.       — Да, пойду… — Малиновский, еще на пару секунд задержавшись на ней взглядом, все-таки поднялся и выдавил улыбку: — Дежурь, как хочешь, — имея ввиду на их врачебном спокойного дежурства.

***

      Максим, он же папаша-деспот и муженек Антонины, тащился от ларька, перекидывая авоську из руки в руку. Машина Малиновского стояла у соседнего подъезда — выжидая и наблюдая. Вадим увидел знакомую рожу, что уже успела за сегодняшний день отпечататься у него в мозгу как раздражающий импульс, и подрулил прямо в тот момент, когда Максим уже тянулся к домофону. Мужик сразу почуял что-то недоброе — взгляд Вадима был достаточно выразителен, чтобы это почувствовать кожей. Максим шарахнулся, попятился, рывком влетел в подъезд и попытался закрыть дверь, но Малиновский нагнал его в три шага — его длинные ноги не оставляли шансов. Он рванул дверь на себя, заставив Максима отпустить ручку, и тот побежал вверх по лестнице, на свой этаж.       — Куда же ты, мой папуас? — Вадим не отставал ни на шаг. Голос его был издевательски бодрым. — Любитель блестящих побрякушек! А ну стой! На очередном пролете мужик не успел увернуться, и Вадим ухватил его за подол куртки и впечатал в перила. Железо гулко дрогнуло, а у мужика перехватило дыхание. Малиновский схватил его за грудки, притянул поближе. Голос его стал низким, как приглушенное рычание:       — Ну что, предупреждал я тебя?       — П-предупреждал…       — Ну а ты чё? — Вадим чуть наклонился, заставляя его чувствовать импульсы своей ярости. Максим попытался выкрутиться:       — Пойду… в милицию заявлю… Вадим осклабился так, что у того внутри все похолодело.       — Да что ты? Правда? Пойдешь? — он отпустил ворот, но не сделал шага назад. — Ну давай. Давай-давай. Прям сейчас иди.       — И пойду, — прижимая к груди пакет, пообещал мужик, но с места пока не сдвинулся.       — Так иди, — Малиновский махнул рукой в пространство. — Че стоишь-то?!.. — и снова наступил на него, не оставляя Максиму ни миллиметра свободного пространства. — Иди расскажи, откуда колечко у тебя. Им очень интересно послушать будет. «А как оно к тебе попало?» спросят они тебя. И что ты им ответишь?.. И кому они поверят?.. Максиму резко стало холодно, и он побледнел так, будто лестничный пролет стал морозильной камерой. Предательская испарина выступила у него на лбу. Он думал, что доктор — просто мягкотелая гниль в белом халате. Но сейчас перед ним стоял мужчина, который точно не боялся перейти черту. И который уже ее перешел. Вадим наклонился ближе, схватил его за шею:       — Слушай сюда, папаша. У меня времени в обрез. И терпения тоже. Если ты не перестанешь калечить своих родственников и будешь воровать вещи у работников медицины, то судьба тебя ждет примерно такая: возвращаешься ты как-то вечером домой, у подъезда стоят крепкие такие ребята. Пара ударов по твоей дурной голове, — он постучал пальцами по его виску, — и потечет крыша, совсем дурачком будешь. Максим сглотнул громко и судорожно. Малиновский же продолжил ровным, почти спокойным голосом:       — А может, будет не группа. Может, один врач. Со шприцом. Легонько так… чпоньк! Минута-две, и все: не чувствуешь ты ни ножек, ни ручек. Ну и лежишь потом всю жизнь, мычишь и радуешься, если жена тебе подгузник раз в неделю сменит. Максим увидел перед глазами все эти картинки так отчетливо, будто они уже случились. Он дрогнул, плечи его обмякли.       — В-вот… — прохрипел он и поднял левую руку. На мизинце блеснуло Женькино кольцо. Вадим ухмыльнулся уже по-другому, почти победно.       — Ой, смотри-ка… не пропил? — он ловко стянул кольцо.       — Н-нет… — ладони мужика дрожали.       — Герой! — Малиновский хлопнул его по плечу так, что тот едва не присел. — Делай выводы, папуас. Развернулся, пошел вниз, намеренно громко и сильно топая, чтобы каждый шаг отдавался у Максима под ребрами. И уже будучи внизу крикнул:       — И помни про паралич, толстяк! Он, между прочим, от переизбытка калорий тоже наступает! Над Питером уже расстилалась ночь. Женька, задремавшая за столом, дернулась от легкого прикосновения к своей руке. Она медленно раскрыла глаза и увидела, как мужские пальцы возвращают ей кольцо на безымянный палец.

Саратов. Декабрь 1994-го

      Вечером пошел снег. Пушистый, легкий, беззвучный… Такой, каким бывает только в фильмах, которые ставят под Новый год. Головин и Москвич вышли из ветеринарной клиники как раз в разгар снегопада. Москвич встряхнул головой, вдохнул полной грудью и тут же перешел на уверенный шаг — ранка на лапе больше не мешала, и характер питбульский снова брал свое. Кирилл подтянул поводок:       — Полегче, командир! Только ж повязку сняли, а тебя опять на приключения тянет? Недавно как две недели назад питбуль на прогулке умудрился напороться на битое стекло, да так сильно, что пришлось провести небольшую операцию. Но собаке было абсолютно плевать на медицинские ограничения. Стоило им свернуть на соседнюю улицу, как Москвич внезапно рванул так, что Головин едва не полетел вперед лицом в снег.       — Э, стой! Куда ж тебя!.. Питбуль тянул упорно, как будто там, за поворотом, происходило что-то жизненно важное. И вывел Активиста ровно к месту, где рядом с остановкой желтыми огнями светился небольшой цветочный киоск.       — Ты серьезно? — парень фыркнул. — Цветы тебе зачем? Наверное, пес и тот понимал в романтике больше, чем Кирилл. Москвич уткнулся носом в дверь ларька и тихо поскулил. Пришлось зайти. Флористка подняла голову, увидела посетителя с собакой и тепло улыбнулась:       — Добрый вечер!       — Добрый, — почесал затылок Активист. Он вообще стоял с видом человека, который зашел сюда исключительно по приказу собаки. — Можно… букетик? Девушка обвела руками просторы киоска, заставляя глаза разбегаться от разнообразия цветочных композиций.       — Вам какой?       — Ну… какой-нибудь большой, красивый.       — Отлично! — улыбнулась флорист и поспешила уточнить: — А вам для кого? Для мамы? Для жены? Для любовницы?..       — У-у-у… спросили! — Головин повернул голову к Москвичу. Тот сидел у его ног, хвостом выстукивая хаотичный ритм по линолеуму. — Твоя хозяйка нам кто? — спросил он у пса абсолютно серьезно. Флорист прыснула:       — Выбирайте. Питбуль ткнулся носом в букет огненно-рыжих и красных гербер, будто знал, что они Алисе понравятся. Кирилл взял цветы.       — Ну, давайте вот этот, что ли…       — Упаковать?       — Да. И тут вдруг дверь в киоск распахнулась резко, флористка даже не успела сделать шаг к прилавку. Вошел бородач кавказской наружности — крупный, уверенный в себе, из привычной уже глазу категории лиц, считающих закон чем-то факультативным. Он шагнул прямо к флористке и одним рывком забрал букет Головина из ее рук.       — Опа! Хорошо! — и направился к выходу. Активист вышел следом и, увидев всю честную компанию, выдал с широкой, почти дружелюбной улыбкой:       — Воу-воу-воу, мужики! Вы мне не настолько симпатичны, чтобы я вам цветы дарил, честное слово…       — Чё он сказал? — спросил бородач у своего товарища, который топтался у машины и молчал.       — А он у тебя че, как переводчик на родной, что ли? — хохотнул Кирилл.       — Ты, по ходу, братан, не местный… — отложив букет на капот машины, снисходительно начал кавказец. Обычно почему-то случается так, что достаточно появиться одному кавказцу в обществе, чтобы оно стало прирастать его земляками. Как ни странно, но комфорт и спокойствие налаженного быта, положение вещей и расстановка сил после того расшатываются и уже никогда не возвращаются в прежнее русло. Достаточно вспомнить, что все славянские группировки почти что со стопроцентной вероятностью обитают именно на территории Российской Федерации. На Кавказе что-то не заметно ни одной. Но вот добрая половина южных позанимала большую часть рабочих мест криминалитета именно у русских, и недаром в лагерях и тюрьмах их иногда в шутку называют гастарбайтерами. Активист осклабился:       — А ты меня щас, как коренной житель Поволжья спрашиваешь? Тот презрительно сощурился:       — Ну, на первый раз мы сделаем тебе маленькое предупреждение… Он едва успел закончить фразу — второй кавказец неожиданно ударил Активиста в область селезенки. Головин согнулся на мгновение, но уже через секунду кавказец летел назад, получив от него такой хук, что в киоске звякнуло стекло. Флористка и Москвич глядели на завязавшуюся драку за витриной киоска, питбуль громко и безостановочно лаял, поддерживая Головина.       — Что ж он один против этих… — тревожно выдохнула девушка, и на нее тут же покосился пес укоризненно, мол, зря недооцениваешь. И тут флористка взвизгнула, поскольку стекло киоска разбилось вдребезги — вовнутрь влетела тушка одного из кавказцев, аккурат на вазы с хризантемами. Головин тоскливо выдохнул, оценив масштабы трагедии, наклонился к оглушенному противнику, бесцеремонно порылся во внутреннем кармане его дубленки и вытащил портмоне.       — Так, товарищ «коренной житель Саратова», — протянул он, — ваши деньги идут в оплату ущерба цветочному магазину. Возражения есть? Мужик пробурчал что-то нечленораздельное сквозь разбитый нос, но кивнул.       — Вот и хорошо. — Активист бросил ему пустой кошелек. — А вот визиточку я себе оставлю. Как оберег, да? Чтобы с девушкой ничего не случилось. И шагнул к флористке.       — Ребята дико извиняются, приносят вам свои извинения и гарантии, — положил на прилавок пачку купюр, визитку и оставил листочек со своим номером. — Если будут проблемы, обращайтесь, поможем.       — Спасибо вам. За букет вы ничего не должны! Головин улыбнулся, похлопал ладонью по бедру, подзывая Москвича:       — Пошли, бандит! Решено было не идти домой, а с таким букетом встретить Алису с работы. Когда девушка, уставшая и бледная, вышла из дверей больницы и увидела их, отпечаток усталости стерся с ее лица одной улыбкой:       — Ой, мои мальчики решили меня встретить? — блондинка сбежала по лестнице и угодила прямо в руки Активиста. — Еще и букет… Головин, ты продолжаешь расти в моих глазах!       — Мне казалось, я уже давно вырос, — фыркнул он. Алиса легонько пожала плечами:       — Ну, если я не ставлю тебя в известность, это не значит, что ты иногда не совершаешь что-то из рук вон.       — Это ты о чем?       — Да неважно, — беспечно отмахнулась она, принимая букет. — За цветы спасибо. Они двинулись к выходу из больничного двора.       — Как рабочий день? — спросил Кирилл.       — Неплохо. Блондинка шла чуть впереди, прижимая к груди букет, вдыхая его аромат, словно успокоительное, а снег все падал и падал, ложился пушистой стружкой на ее длинные ресницы, и что-то тянуло Головина прикоснуться к ним. Он подергал поводком, подгоняя зависшего у голой клумбы Москвича, и в два шага нагнал Алису.       — Слушай… давно хотел спросить, — начал наконец он и кивнул головой назад, в сторону больницы. — Тебе здесь нравится?       — В каком плане?       — В плане условий, зарплаты… да всего. Алиса, признаться, как-то об этом не задумывалась. Жизнь шла на каком-то автомате, она знала, что умеет, и делала то, что умела. Сейчас иметь хоть какую-то почву под ногами уже многого стоило.       — Привыкла. На хлеб с маслом хватает. И к чему ты это? Кирилл не стал тянуть никаких интриг, сразу озвучил свое искреннее желание и взвешенное решение:       — Хотел предложить тебе новое место. Более… выгодное.       — В наше время от таких заявлений веет подвохами.       — Ничего криминального. Я же говорил: решаю вопрос с ЧОПом. Так вот… не хватает грамотного медика.       — «Ничего криминального», говоришь? — она усмехнулась краешком губ. — Недавно я уже купилась на такое. От тебя же. Активист затормозил, заставляя Алису остановиться тоже.       — Давай уже не ходи вокруг да около. Спроси прямо, что тебя волнует.        Она подняла на него взгляд. И произнесла так спокойно и тихо, что у него впервые за вечер дрогнуло от волнения сердце:       — Я соглашусь работать на тебя, хоть завтра напишу заявление на увольнение… если ты скажешь мне правду — кто ты? О том, как закончилась жизнь Владимира Каверина, Алиса уже знала. Газетная заметка была короткой, но очень информативной для девушки: «Известный бизнесмен и предприниматель Владимир Каверин, доставленный из ресторана в состоянии анафилаксии, скончался по дороге в НИИ Склифосовского. Смерть наступила в машине скорой помощи…». Что тогда почувствовала Алиса? Даже сама понять не могла. Внутри как-то вдруг резко стало холодно. Потому что она в тот вечер в Москве выполнила то, что от нее требовали Кирилл и Самара. Она сделала то, что должна была сделать — спасти ему жизнь. Выходит, это была игра? Но не ее ошибка точно! С Кавериным случилось «что-то другое». Она не знала, что именно — и не пыталась угадать, хотя могла бы. У нее хватало опыта, чтобы сложить два и два, но она не делала этого. Не потому что боялась — страх вообще исчезал, когда рядом был Кирилл. А потому что в той зоне, куда уходило это «другое», не было ни ее компетенции, ни ее правил. Алиса не думала об этом ежедневно — нет, жизнь ее кипела: работа, быт, смены, мать по выходным, Москвич по вечерам... Но вопрос поднимался легким толчком из глубины каждый раз, когда она поднимала глаза на Кирилла. Она не боялась его, не боялась его прошлого. Не нервничала. Не отступала. Она знала, что он ходит с пистолетом, знала, что его руки не чистые, знала — теперь точно — что он причастен к тому, о чем пишут в краткой полосе криминальных новостей.       — Если я буду работать с тобой, мне нужно знать, кто стоит рядом. Для того, чтобы понимать, куда я захожу. — Она сделала маленькую паузу и добавила: — Вот я рядовая медсестра. Я вытащила того человека в ресторане, потому что так правильно. Потому что я так умею. А ты… ты умеешь что-то другое. Так и скажи. Активист смотрел на нее долго, взвешивая больше даже не свои будущие слова, а их последствия.       — Ты интересуешься только как будущий работник? Алиса вдруг мягко улыбнулась:       — Ты волнуешься, что может быть только так?       — Честно? — он тоже нервно улыбнулся. Совсем беззащитно, казалось. — Есть такое. Прикипел я, наверное… Активист уже дошел до той стадии профессионального отношения к жизни, когда все внешние внедрения в его существование очень сильно напрягали, потому что всегда несли какие-то последствия. Но что делать, если без этого внедрения его жизнь вообще уже не казалась нормальной? Потому что ему хотелось, чтобы эта женщина была с ним рядом. Он не пока не мог озвучить даже у себя в голове, в качестве кого, но то, что без нее уже было все не так — непривычно, неуютно, пусто — было предельно ясно и ощущалось каждый раз, когда он скучал или начинал беспокоиться, как сейчас, вопреки своему характеру никогда так не делать. У любого стекла есть критическая точка его разрушающая, найти которую невозможно, можно только случайно наткнуться. И вот потеря Алисы была этой критической точкой. Головин не знал, уйдет ли она, узнав правду, или примет его таким и будет рядом, что бы не случилось, как это есть у Самариных? Активисту всегда казалось, что у него такой семьи никогда не будет. Он привык к своему одиночеству. Но! Сравнимо ли одиночество человека, волею случая (в случайностях, впрочем, Кирилл давно разуверился) ставшего профессиональным убийцей, с одиночеством обычного человека? Насколько можно разбавить его или, привыкнув, не желать более никого в своем обществе? Головин подставил локоть, чтобы Алиса подхватила его под руку. Почему-то казалось, если будет установлен тактильный контакт, ему говорить будет легче. Блондинка обвила рукой его предплечье, и они медленно двинулась дальше. И парень наконец заговорил:       — Ладно. Хочешь честно — будет честно. Ты права, если думаешь обо мне что-то страшное, потому что я действительно не тот, кем меня хотелось бы видеть в нормальной жизни. Я умею решать проблемы. Быстро, жестко и так, что они не возвращаются. Я чистильщик. Он говорил без гордости и без раскаяния. Просто излагал о себе факт, к которому он давно привык, но о котором давно никому не говорил, будто для всех это всегда было очевидно — для сестры, для друзей, для начальства и их семей, для врагов… Алиса же не отводила от него взгляда. Только кивала ресницами в знак безмолвного понимания.       — Все началось в 88-м, когда я вернулся после Афгана. Мать умерла, пока я был на войне, отец тяжело болел и едва протянул два месяца с момента моего возвращения. Я остался один с Алёнкой… Ей было двенадцать. Прикинь, на войне не боялся так, как испугался в тот момент, когда понял, что не смогу дать сестре нормальную жизнь… К тому же гражданский мир оказался несколько другим в сравнении с привычным, и правила жизни, которые я впитал с молоком матери и укрепленные на службе, никак не состыковывались с окружающей меня теперь обстановкой… Ты не против, я закурю? Алиса только качнула головой, давая понять, что, конечно, не против. Она крепче прижала к себе букет и неотрывно смотрела на Кирилла, в ее взгляде не было ни жалости, ни испуга, только глубокое женское сострадание, которое может испытывать только влюбленная женщина.       — Мне никогда не нравилось убивать, вне зависимости от обстоятельств. Но одно дело — война, другое дело, когда твоя семья подверженна опасности, — затянувшись, выдал он с какой-то болезненной истиной. — Ты ликвидировал, да, ты молодец, и гордыня всегда довольна, когда ты переступаешь что-то для себя запредельное… И лишь неизбежность этого дает среди всего негативного и кое-что положительное, скажем, удовлетворение от окончания опасной и неприятной миссии. Но эйфория от успеха проходила сразу, с окончанием восторгов, похвал и признания заслуг перед «профсоюзом». И каждый раз, на фоне такого черного осадка, я понимал, что нормальный человек это сумасшествие долго вынести не может, даже с финансовыми льготами и с полной свободой действий. Он замолчал, медленно затягиваясь вновь несколько раз, снова подставил руку, Алиса вновь зацепилась за его локоть, и они шли дальше, сами не замечая, что пропустили поворот в сторону дома еще два квартала назад.       — А что по поводу того человека, с которым ты нам помогла… Эта гнида сделала очень много плохого близким мне людям. И не только для меня они близкие. Все, кого ты видела тогда — Самара, Космос — испытывали те же чувства, что и я. Но для меня это было, скорее, не местью, но ответным шагом, рожденным из-за невозможности вернуться в прежнюю жизнь, невозможности быть спокойным за своих близких, которыми он меня однажды шантажировал — не так, чтобы пугал или предупреждал, торговался, скорее… И вот так Активист и жил уже седьмой год на этой грани, которая разделяет дозволенное и недозволенное, законченное и незаконченное, злое и доброе, хорошее и плохое, а эталон этому распознаванию — голос совести, которая дана не каждому… А ему была дана. Идя сейчас рядом с Алисой, глядя на сосредоточенный профиль сокровища своего сердца, Головин думал: а много ли он может ей дать? Конечно, больше, чем ей сейчас нужно. Сейчас — просто, чтобы был рядом, но даже это, на сегодняшний день минимальное условие, не всегда возможно. Иначе быть бы всем гениями и поголовно счастливыми. Парадокс — боясь ее потерять, Активист не обладал ею вовсе!       — Сидя в каком-нибудь очередном сугробе или в машине у подъезда, опять выжидая или преследуя чужую жизнь, я в это время убивал свою. И все мучался вопросом: правильно ли я поступил тогда, выбрав жизнь чужого человека в обмен на безопасность семьи и свою жизнь, в принципе, и сейчас как будто остающихся в том же ненадежном положении. И никогда не находил подходящего ответа, которым бы остался доволен. Тот же самый вопрос стоял и сейчас. Не первый месяц, а потом и многие годы, терзаясь и взвешивая: имел ли Кирилл Головин право любить и быть любимым? Казалось бы, в свое время произошедшие перемены все расставили на свои места, пододвинув к самой границе окончания жизни, дав явно понять, что любой, оказавшийся рядом, духовно и физически погибнет. В те дни и сделал выбор, кажущийся для многих непонятным и непоследовательным. Но это был единственный вариант вырваться из замкнутого и порочного круга. При удачном исходе он бы все равно оставался один, оторванный ото всех, но предоставленный сам себе, без семьи, любимой женщины, и совершенно белым листом в книге своей жизни. Ведь по факту Кирилл Головин и не был Кириллом Головиным. Это имя ему дали его приемные родители. И это было своего рода первой примеркой чужой жизни. А какая она была бы у парня, не брось его родная мать у дома малютки? Пойди теперь узнай… Любимая сестренка была его единственной отдушиной, единственной безусловной любовью и ответственностью, но иногда Активист задумывался — а имел ли он право запрещать ей что-то, вмешиваться в ее жизнь? Знай она правду, как бы она реагировала? От этого становилось физически больно. И вот Алиса. Что-что, а вот право мечтать тихо и глубоко внутри — так, чтобы это даже не отразилось на лице, — у Активиста никто отнять не мог. И в этих мечтах он рисовал себе обычную семейную жизнь. Как у Самары. Его лучший друг — счастливый человек. И важным составляющим этого счастья являлся ребенок. И Кирилл думал о ребенке. Мечтал иметь по-настоящему родного человечка, продолжение себя. Но сразу следом после таких мещанских мыслей к нему прилетали жаркие протестующие, прямо-таки революционные — а что после тебя продолжать, здоровяк? Чему ты сможешь его научить? Он остановился, встретился взглядами с Алисой, чуть наклонил голову, словно принимая на себя вес своих откровений:       — Так вот. Кто я в твоих глазах?.. Ты подумай, прежде чем ответить… — Кирилл взял ее ладонь в свою руку, перевел взгляд на ее тонкие пальцы, нежно погладил костяшки подушечкой большого пальца. Затем вновь взглянул на блондинку спокойно, почти устало: — И если после всего, что я сказал, ты все еще готова работать рядом — тогда я не подведу. Ни в чем. Слово даю.       — Почему только работать? — немного помолчав, наконец выдала ему с мягкой тенью улыбки Алиса. — Я тут грешным делом рассчитывала на продолжение нашего романа… Активист прикрыл глаза, ощущая, как губы предательски дрогнули в улыбке.       — Дурочка…       — Ты ведь не хочешь, чтобы я уходила. Что-то внутри него как будто распахнулось и уже не позволило притворяться человеком, у которого ничего нет и ничего не должно быть.       — Не хочу.       — Тогда скажи, что ты исчерпал все отговорки, Головин, — предельно серьезно произнесла она, — и поцелуй меня. Активист фыркнул, улыбнувшись, одной рукой тепло и уверенно обнял ее за шею, другой притянул за талию, и поцеловал. Глубоко и крепко. И в этом поцелуе была вся его сдержанная ярость всех лет одиночества. И благодарность, наверное, тоже. Живая, сильная благодарность, которая почти чувствовалась физически — она теплом передавалась от его губ к ее губам. Алиса невольно выдохнула сквозь этот поцелуй, и Головин, почувствовав ее ответ, лишь крепче прижал ее к себе. Прижался лбом к ее лбу, тяжело выдохнул и вдруг осознал: ему внезапно стало легче жить.       — Во-первых, я и сам хотел это сделать без твоей наводки… — хрипло проговорил он, — во-вторых, да — у меня больше нет отговорок. Алиса улыбнулась, подняла глаза, и в этот момент он вновь наклонился, целуя ее снова. Снег падал, таял на коже их горячих лиц, усыпал вечерний Саратов плотным покрывалом, Москвич примостился у их ног и только смотрел с интересом на обоих. А Кирилл продолжал обнимать Алису так крепко, словно если бы под ногами разверзся весь город, он все равно не отпустил бы.

***

Санкт-Петербург. Декабрь 1994-го

      Лиговский проспект намертво застыл в пробке: звенели клаксоны, мигали светофоры, росли сугробы, которые дворники не успевали сгребать. В машине Вадима было тепло, но Женьку знобило. Не от холода — от нетерпения.              — Ой, не опоздать бы, а… — переживала она, нервно сминая в руках свои кожаные перчатки.       — Так, успокойся! — Вадим бросил взгляд на нее и на дорогу. — У нас еще пятнадцать минут есть. Успеем. Но успокоить ее было сложно: сегодня из армии возвращались Андрей Дунаев и Лешка Велосипед. Дунаев хотел приехать сюрпризом, Леша же был другого мнения и предупредил девчонок письмом. Благо, из Московской области, где ребята проходили полтора года службы, до Санкт-Петербурга оно дошло относительно быстро. С вокзала Велосипед позвонил в общагу, Кот с утра скоординировал подруг. Сам он после работы решил добраться до вокзала самостоятельно, а Миленку с Варькой пообещала захватить Женя. Вот только еще в обед все пошло не по плану — поступило два тяжелых пациента, затянулась операция, на город обрушился небывалый снегопад, и весь Питер встал в жуткие пробки. Добраться к нужному времени Самара просто не успевал, поэтому Пчёлкина осмелилась попросить отвезти ее на вокзал Малиновского. Тот не отказал. Миленке пришлось добираться с малышкой на метро — иначе бы никто из них точно не успел к прибытию Московского поезда.       — Блин, может, пешком будет быстрее? — нахмурилась Женя, пытаясь разглядеть в плотной снежной завесе приблизительное расстояние до поворота.       — Ага, тебе с таким животом по гололеду еще пробежаться не хватало для полной радости!.. — не оценил ее предложение Малиновский, глянул на часы на запястье и вновь принялся успокаивать: — Говорю тебе — мы успеваем. В запасе целых семь минут! Тем временем Кото уже минут десять кружил у входа Московского вокзала, нервно переступая с ноги на ногу, то и дело поглядывая то в одну, то в другую сторону, выискивая в толпе знакомые лица подруг. Наконец увидел Милену и побежал к ней навстречу, разбрызгивая снег ботинками.       — Привет, Гаспарянчик! — чмокнул ее в щеку, погладил Варьку по голове, улыбнулся. — Я думал, вы с Жекой вместе подгоните. Милена едва перевела дыхание — мороз резал легкие, а сердце стучало слишком быстро.       — Да ты видел, какие пробки? — выдохнула она. — Она только с работы недавно вырвалась. А я на метро все равно быстрее добралась, чем она по Лиговскому.       — Чё, отсохли руки? Давай подержу! Кот аккуратно принял Варьку на руки. Девочка тут же принялась ощупывать его ворот, ковырять пальцами мех капюшона.       — Может, внутри Фильку подождем? — предложил он, оглядываясь. — Дитё еще замерзнет не дай бог… Милена только кивнула. Она уже не чувствовала пальцев — то ли от мороза, то ли от волнения. Они вошли в здание вокзала, направились к табло графика прибытия поездов. До прибытия поезда из Москвы оставалось всего две минуты. О чем торжественно вслух оповестил Кото и перевел взгляд на подругу. И в первый раз за все время понял, что Миленку трясло. Впервые, казалось, за все полтора года у нее сейчас готовы были сдать нервы. Весь этот год, всю последнюю неделю, как они получили письмо Велосипеда, вчера и даже сегодня вплоть до самого приезда на вокзал Милена была спокойна и очень ждала встречи с Андреем. Однако сейчас, когда до этой встречи оставались считанные минуты, она испугалась.       — Милка, да ты че? Может, это… пять капель? У меня есть.       — Да иди ты! — она пихнула его в плечо, улыбаясь.       — Да не я, а мы! Подъезжает вон! Погнали!       — Не, погоди! — Милена перехватила Кото за предплечье, вцепилась стальной хваткой, а глаза ее вдруг и вовсе задрожали. — Мы еще Женьку не дождались. Кот перевел взгляд ей за спину, разглядев в толпе норковую шубу Пчёлкиной и ее саму, летящую на всех парах.       — Да вон она! Ой, камикадзе Пчелиное, пузо уже вперед нее, а она еще бежит! Вокзал гудел, как раскуроченный улей, Варька в руках Кото болтала ножками, люди толкались, кто-то смеялся, кто-то ругался, а Гаспарян слышала только собственный пульс. Она прижала ладони к груди, будто пытаясь удержать сердце внутри.       — Ура! Успела, ёпрст! — выдохнула Женька, чуть не влетев с разгона в друзей.       — Не, ну ты дурная или как? — напустилась на нее Миленка. — Ты какого хрена носишься, как сраный веник? Там у малыша твоего американские гонки в животе.       — Чш-ш! Успокойтесь, мамочка, все под контролем! Спортсмена готовлю, — улыбнулась Пчёлкина, поцеловала ее и Кота в щеки и кивнула на выход к поездам: — Ну что замерли? Пойдемте уже!       — Ребят… — остановила их голосом Гаспарян. Потянула руки к дочери, Кото безропотно вернул ей Варю и кивнул вопросительно. — Вы идите, а я за вами… Женька нахмурилась, не понимая:       — Это че за номер?       — Боюсь я, блин! — выпалила на эмоциях Милена.       — Ошалела? Кого ты боишься? Пойдем, там уже поезд прибыл!       — Реакции боюсь. Тебе ли не знать, а? — покосилась на Женю подруга. — Мужу законному сама не решалась сказать, а я тут… Ну как?       — Так, спокуха, если хочет так — пусть так, — заверил Пчёлкину Кото, подталкивая ее к дверям, выходящим на перрон. — Милка, я тебе сигнал подам, хочешь? Только смотри не сбеги! Милена улыбнулась нервно, кивнула, прижимая к себе Варьку. Кото и Пчёлкина встали под навесом чуть поодаль, в стороне от людской суеты, друг держался с Женей рядом, прикрывая ее от случайных толчков. Бежали прибывшие и встречающие. И тут, прорезая людской гул, почти бегом появились двое: Дунаев и Велосипед. Невероятно возмужавшие, подтянутые, совсем взрослые, но на лицах обоих играла та самая знакомая мальчишеская улыбка, которой сейчас можно было освятить платформы любых вокзалов.       — Ко-о-от! — радостно закричал Андрей, и через секунду они, обнимаясь, уже хлопали друг друга по спинам. Когда Кото переключился на Лешку и поднял его, радостно гогоча, Дунаев вдохнул воздух, шагнул к Женьке и нараспев протянув: «Кареглазая моя-я-я!..», крепко, до хруста позвонков, до оханья в груди прижал подругу к себе.       — Дуна-а-а-ев! — вырвалось у нее со смехом. Она обхватила его за плечи, прижалась щекой к его плечу. — Только давай не так крепко, ага? Он замер и впервые за долгие годы растерялся. Руки разжались, взгляд скользнул вниз. И он увидел под широкой шубой округлость. Сердце дернулось так сильно, что он вдохнул неровно.       — Офигеть… — проговорил он почти шепотом. — Какой месяц, кареглазая? Женька смущенно улыбнулась.       — Да шестой уже.       — Охренеть! Поздравляю! — и снова обнял девушку, но уже совсем нежно и бережно, целуя ее в висок. Велосипед подошел тоже. Осторожно, как к хрустальной вазе, наклонился, заключил Женьку в легкое объятие. Андрей огляделся и только сейчас понял, кого не хватает.       — А где… Милка? Кото махнул рукой куда-то в толпу:       — Гаспарянчик! Отставить панику! Чеши сюда — тебя ждут! И, наконец, из людского пестрого потока вышла Милена. Взволнованная, с выбившимися из-под шапки курчавыми прядями, с румянцем, который невозможно было спрятать, она тут же приковала к себе взгляд Андрея. Он не переставал признаваться самому себе, что безумно скучал по ней. И тут же его взгляд переместился на Варьку, одетую в красный комбинезон, смешно морщащую носик и обнимающую маму за шею. Дунаев застыл. Сухо сглотнул, глядя на это крошечное чудо. Что у него только в голове за эти полминуты не перевернулось и не взорвалось! Голос прозвучал хрипло, через силу:       — Это… чья ж такая? Кото, Пчёлкина и Милена быстро переглянулись. Женька едва заметно кивнула Милене, погладив ее по плечу.       — Твоя, — призналась Гаспарян. Одно слово — и мир вокруг стал странно тихим: шум вокзала ушел на задний план, гул толпы стал чем-то приглушенным, как будто Дунаев оказался под водой. Он видел только двух людей: Милену и эту малышку, которая в этот момент прижалась к материнской груди. Андрей стал дышать слишком глубоко, слишком неровно. Он не знал, куда деть руки — спрятать их в карманы? Протянуть? Опустить?.. «Твоя»… «Моя»… «Моя… дочь?..» Эти слова крутились в мозге по кругу, не давая нормально оценить весь масштаб раскрывшейся тайны. Это что получается, что он… отец? Дунаев никогда даже не примерял это слово к себе! «Это что, правда?!»       — Ты… ты почему молчала-то?.. — нервно усмехнулся он, глядя во влажные глаза Гаспарян.       — Ой, Андрюх! Это целая история! — поспешил спасти ситуацию Кото, обхватив Дунаева за шею. — Видит бог — я предлагал им о мелкой написать. Но это коллективное сестринство, сам понимаешь!..       — Ты… сильно злишься? — тихо спросила Гаспарян. Андрей улыбнулся ей одними глазами.       — Нет. — да какое он право имел злиться на нее! — Только… страшно.       — Не бойся, — улыбнулась тихонько и она. — Возьми. И он взял. Принял Варю так, будто в руки ему передали не просто хрупкое, а святое существо. Дочка коснулась его ладони крошечным кулачком, и в душе Андрея заворошилось и загорелось что-то, что нельзя было назвать иначе как глубокое распахивающее сердце.       — Привет, доча… — выдохнул он ей шепотом в лобик. И улыбнулся так мило-глупо, как ребенок. Милена, поддавшись внутреннему порыву, шагнула ближе и уткнулась лбом ему в грудь, услышала тарабах его сердца, даже как бы уловила синкопы, по-медицински они называются тоже красиво — экстрасистолы. «Как хорошо! — подумала она, вдыхая запах его одеколона, тела, чувствуя, как в нежности его рук окостеневшие ее пальцы становятся гибкими и способными ощутить под шинелью бугор его плеча, а скользнув вниз, вникнуть в теплую подмышку, такое удивительное, сладкое возвращение в свои пределы, будто это не он, а она вернулась домой. — Господи! Как хорошо!». Он замер, держа обеих своих девчонок в руках, вжимая каждую в себя, оглаживая щекой затылок дочки. Кото, Велосипед и Женька смотрели на эту картину с самыми широкими и добрыми улыбками, которые только были в их арсенале.       — Ну что, дембеля?! — хлопнув в ладоши, наконец нарушил повисшую тишину Кот. — Погнали уже! На улице не май месяц, все-таки. Евгения Константиновна, все, как было условлено — к вам, в нумера? Женька, смеясь, кивнула:       — Да, поехали. Семейство Дунаевых я беру с собой…       — А мы с Великом не гордые, — кивнул Кото, обхватывая Лешку за шею и тиская его на ходу, — на такси доберемся! Филька, а, Филька, забьемся, чья тачка быстрее до точки? Пчёлкина снисходительно улыбнулась:       — Думаю, при всем желании, в этот раз даже «Запорожец» обгонит «Митсубиси». Так что идея заведомо провальная. Для меня. В этот момент рядом с ними притормозил «Митсубиси Галант», распахнулась водительская дверь, и Дунаев почувствовал, как на него накатывает вторая волна шока за десять минут после возвращения на питерскую землю. Потому что увидел, что из машины вышел Малиновский. Андрей поперхнулся морозным воздухом:       — А… гм… я не понял? — пробормотал он, переводя взгляд то на Женю, то на Вадима, то обратно. — Кареглазая, объяснишь? Пчёлкина подняла на него глаза, открыла было рот, но он тут же поспешил добавить:       — Хотя, нет, погоди. Скажи для начала — мне грозит инфаркт миокарда по итогу?       — От количества новостей? Возможно частично, Дунаев, — не стала кривить душой подруга. — Но ты не бойся, ты в окружении дипломированных врачей — откачаем. Дунаев коротко, нервно усмехнулся:       — Утешает. И сколько мне нужно выпить, чтобы не свихнуться от этих новостей?       — Я думаю, тебе понадобиться винный погреб.