Братья по-любому. Вернуть всë

Декабрь 1994-го

      — Я не боюсь твоих родителей, — спокойно сказала Милена.       — Я боюсь, — честно признался Дунаев, качая на руках Варьку. У них вообще за эти несколько дней сложилась особая связь: дочка мгновенно успокаивалась на руках молодого отца, изучала маленькими ручонками до этого незнакомое, но родное лицо. Особенно ей нравились мягкие пшеничные волосы Андрея, она могла крутить их в пальчиках до тех пор, пока не заснет. Дунаев же ощущал себя безмерно счастливым человеком, обнимая дочь. Утыкался носом в ее светлую макушку и впитывал этот ни с чем несравнимый молочный запах, который бывает только у маленьких детей. Милена как-то тяжело вздохнула, сложив пополам свой свитер и бросив его в чемодан поверх остальных вещей:       — Ну что, съедят меня, что ли, твои родные?       — Покусают точно, если их не подготовить, — как можно мягче пояснил Андрей и улыбнулся обезоруживающе, почти виновато. Он, конечно, не был готов к такому неожиданному сюрпризу на свой дембель, но принял эту реальность окончательно уже на следующий день. Это вдруг оказалось так просто! Само собой, предстояло показаться родителям, родственникам, познакомить их с Миленой… Нет, Миленка бы им понравилась, в этом Дунаев не сомневался! Но малышка… это бы вызвало очень бурную и неожиданную реакцию. Конечно, Андрей не мог себе представить точно, что бы сказали отец и мама, потому что некоторые события происходят с нами впервые и мы сами не знаем, какая реакция у нас может быть. Но в общих чертах молодой человек, разумеется, мог себе представить. И сам, честно признаться, не знал, кто отреагирует более эмоционально — Василий Михайлович или Наталья Владимировна.       — Он прав, — согласилась Женька, все это время стоявшая рядом с другом. Она подмигнула Варе, и та, устроившись на отцовском плече, ответила ей хитрой улыбкой. Пчёлкина понимала — подруге тяжело. Если Милена стойко и спокойно держалась всю беременность и последующие десять месяцев, то теперь скрывать свое положение было уже бессмысленно, и ей хочется выйти из этой завесы тайн. В конце концов, это желание было заслуженно оправданным. Поэтому предложила Гаспарян погостить с ней у Ольги Николаевны, погулять по Москве, ведь подруга там толком никогда не была. Так и пролетит время, пока Дунаев будет готовить почву. А сам Андрей все эти дни думал только об одном — как обеспечить жизнь своей женщине и своей дочке. Он не стал озвучивать вслух, но было и так понятно: пора жениться. И пора искать работу. До учебы ли сейчас было? Об этом он тоже не стал говорить, потому что прекрасно знал: если заикнется об уходе из института, его загрызет уже не Миленка, а Женька. Надо было думать… Вечером прилетели в Москву. Столица встретила серым декабрьским небом, низким, будто присевшим на плечи, и колючим морозным воздухом, от которого мгновенно защипало в носу. До нового года оставалась всего неделя, но ощущение праздника отсутствовало у людей напрочь. Оно и не мудрено — чуть меньше двух недель назад началась Чеченская война. Миленка и Женя утешались только одним — хорошо, что их Дунаев и Велосипед вернулись раньше, чем Ельциным был подписан указ о выдвижении войск в Грозный. Об этом писали демократические газеты, говорилось с телеэкранов. Демократ-президент, русский Ельцин готов дать свободу Чечне, но этому препятствует шовинист, чеченец, председатель «реакционного» Верховного Совета Хасбулатов. Мысль внушалась простая: «Не поддерживайте Верховный Совет, боритесь с ним, и Кремль даст вам независимость». Сигнал в Грозном был услышан... Фил обнаружился сразу — у выхода аэропорта. Увидев их, он широко улыбнулся и протянул Андрею руку. Обменявшись рукопожатиями, они угодили в короткие, но крепкие объятия друг друга.       — Ну, машина, Андрюх! Когда успел так раскачаться?       — Да хорош тебе! — отмахнулся с улыбкой Дунаев. Валера хмыкнул, подхватывая чемоданы у девчонок.       — Давайте, грузимся. Машина тронулась, и они поехали в сторону Западного Бирюлево. Москва за эти годы будто постарела и помолодела одновременно. Снег лежал неровно, грязноватыми сугробами у обочин, но во дворах был белым, настоящим, хрустящим. Въехали в знакомый двор на Востряковском проезде. Первой вышла Милена с Варькой, Дунаев вышел следом, остановился на секунду, огляделся и вдруг качнул головой с улыбкой — такой, немного растерянной, но теплой:       — Сто лет здесь не был…       — Поднимешься? — спросила у брата Пчёлкина.       — Дела, Женёк, — Фил наклонился, поцеловал сестру в висок. — Заеду либо вечером, либо на днях. Про Новый год обсудим, ага?       — Валер, ты подождешь меня? — наклонился к нему Дунаев. — Если успеваем, докинешь до Тульской?       — Без проблем. Дверь квартиры Филатовых открылась почти сразу после первого звонка.       — Сюрприз! — улыбнулась Женька. — Ты же не против, мам?       — Боже мой! Конечно, нет! — всплеснула руками Ольга Николаевна. — Андрюшка, мальчик мой! Как же ты возмужал!       — Здравствуйте, теть Оль, — Дунаев, опустив чемоданы, крепко обнял женщину, по-мальчишески уткнувшись ей в плечо.       — Чай, кофе? Я как чувствовала — ватрушек наделала.       — Не, теть Оль, мне бегом надо, к родителям, — он улыбнулся виновато. — Я ведь, засранец, не домой, а сразу до Питера — к девчонкам. А вот их накормите. Он поцеловал Милену, осторожно коснулся губами Вариной макушки, обнял Женьку и, уже на ходу натягивая куртку, помчался вниз по лестнице.       — Совсем мужчина уже, — улыбнулась Ольга Николаевна, провожая его взглядом. — Ну что, девчонки? Чаевничать и гулять?

***

Москва

      Полтора года Наталья Владимировна ждала Андрюшкиных писем. Считала месяцы, дни, часы. Стояла в очереди к почтовому окошку — сигареты «Прима», карамель «Снежок», сапожный крем. Девушка сочувственно улыбалась, оформляя квитанцию с номером полевой почты. В каждом письме она посылала ему деньги, в праздники — сумму в три раза больше. Василий Михайлович говорил: «Ты его балуешь!..». Когда Андрей оказался в родном доме, отца еще не было дома. Наталья бросилась на шею к сыну, зацеловала его лицо, ощупала заботливыми руками каждый сантиметр его плеч и груди, не веря своему счастью. Они поужинали вдвоем и пили чай. Немного про службу, немного о дороге, немного о Женьке и Велосипеде. И вдруг, когда речь зашла про учебу, Андрей сказал, что, пожалуй, еще нужно подумать, нужно ли ему это. Дунаева обалдела.       — Ты решил бросить институт? — спросила она, как могла, спокойно.       — Я так радикально не думал. — Андрей встал из-за стола и, отодвинув чайник, прикурил от горелки. — Просто осознал за время службы, что эти талмуды не для меня. Если б можно было стать врачом, не зубря все эти статьи…       — Я считала, что Женя сможет вправить тебе мозги…       — Ну, причем тут Женька?       — Уже давно ни при чем. Тогда армия.       — Армия в плане того же врачебного дела мне дала больше за два года. Не находишь ли ты, что система высшего образования…       — И что ты будешь делать? — перебила мама. — Без образования тебя не примут даже в обычную поликлинику! Предел мечтаний — всю жизнь кататься фельдшером под вторым номером на «скорой»? — Андрей ее раздражал все больше. — А мы-то с отцом мечтали, что наш сын станет культурным, образованным человеком!       — Культурным! – Дунаев ласково как-то усмехнулся. — Ты знаешь, что сказал один мудрец? Культура — это то, что остается после того, как человек забыл все, что сдавал на экзаменах… Он смотрел на мать. Наталья чувствовала, он чего-то не договаривает.       — Ну, чего уж там! Добивай! – потребовала она. — Жениться надумал, что ли? Дунаевой казалось, что она безумно сострила. Что Андрюшка расхохочется и поперхнется горячим чаем. А она будет хлопать его по спине, чтобы он прокашлялся, как в детстве.       — В общем, да, — сказал он. И кухня поплыла. Он что-то говорил. О девушке, которая с начала его учебы в Петербурге была рядом и поддерживала… которая сделала его по-настоящему счастливым человеком. Которая ему нужна… А Наталья считала этих девушек, которые за эти годы роились вокруг сына, вспоминала, как страдал он от безответной любви к Женьке Филатовой и страдал от удушающей любви от Антонины… Учился бы! А не… Что-то случилось с женщиной. Она бросала в сына чем попало, и он ловил на лету все эти предметы — мочалки, кастрюли, тарелки. Не зря в детстве он был вратарем в своей школьной команде. Кое-что все же разбилось — две чашки и блюдечко для варенья. Наталья Дунаева выделяла адреналин в страшном количестве! И наконец он иссяк, а может быть, просто иссякли силы. Мать и сын оба тяжело дышали.       — Ну, ма, ты даешь! – выдохнул Андрей. — Валерьянки накапать?       — Дурак! — выдохнула Дунаева и заплакала. — Она что… беременна? Дунаев нервно усмехнулся уголком губ.       — Нет.       — Хотя, когда бы тебе успеть… — тут же начала соображать мама, зная, что сын вернулся неделю назад, но тут же побежали следующие предположения: — Но она могла приезжать к тебе в часть! Хорошо, что Василия Михайловича не было дома. Когда он пришел, все было уже на своих местах. «И ни в одном письме, ни разу!.. А может быть, я пропустила? — мысли в голове женщины не унимались ни на секунду. — Нет, я знаю все его письма, каждое наизусть!.. Он писал мне обо всем — о погоде, о том, как прошли учения и как они строем ходили в театр. Но об этой девчонке — ни слова. Нет, что-то было! Короткая приписка, я не придала ей значения. Возможно, потому, что это была всего лишь приписка…». Наталье не терпелось остаться одной и перечитать эти письма под иным углом зрения. Но куда там! Сын, которого она так ждала, вместе с мужем были рядом, глядя на экран телевизора — шла какая-то муть, — лениво перебрасывались словами.       — У вас в роте был телевизор? — спрашивал Василий Михайлович.       — Был. Подарок соседней части. Я же об этом писал…       — Да, вспоминаю. Избаловали вас. В мое время телевизоров не было, тем более цветных.       — Но печатный станок уже изобрели?       — Ефрейтор Дунаев, два наряда вне очереди!.. Василий Михайлович не служил в армии. Но знал много солдатских баек. Одна из них про ефрейтора. Попросился солдат к бабке в хату переночевать. Она ему: «Заходи, внучек». А он: «Я, бабушка, не один. Мы с ефрейтором». Бабушка: «А ты Ефрейтора к забору привяжи…». С тех пор как родители узнали, что Андрею, как отличному солдату, присвоили звание ефрейтора, Наталья это слышала раз двести. Андрей смотрел на нее выжидающе — когда она начнет посвящать отца в его планы? Но она не спешила. Во-первых, потому что за себя не ручается. Во-вторых, у Василия и так осадок от этих девиц за последние пять лет… Наконец все стихло. Дунаев-старший, шурша вечерними газетами, удалился в спальню. Андрей достал из постельного ящика простыни и с непривычной для матери ловкостью застелил свою кровать. Нагнувшись к материнскому уху, он шепнул:       — Привет чемпиону по метанию тарелок! Наталья небольно щелкнула его по носу. Сын заснул мгновенно, предоставив матери мучиться и не спать всю ночь.       — Ты скоро? — покосился на жену Василий Михайлович. — Я гашу свет.       — Скоро, — пообещала женщина и достала из книжного шкафа альбом и связку писем. Как тесно спрессована в них полуторогодовалая жизнь ее сына!.. Наталья принялась перебирать письма в поисках злополучной приписки. «Ничего присылать не нужно — старшина отберет». Не то… «К нам приезжал начальник штаба. Чистили, драили все до блеска…» — это первый год службы… Вот она, черт ее побери!.. «Не ругай меня, что я принял такое скоропостижное решение. Мне эта служба необходима. Но я уверен, что, когда вернусь, жизнь наладиться. Я вылечусь от этой опухоли (это он определенно говорил про Антонину, Василий никак иначе ту девчонку и не называл), и есть та, которая мне в этом поможет. Я в этом точно уверен. И я сейчас не о Женьке…». «Только слепая курица могла не заметить, что сын влюблен! — ругалась на себя Наталья. — Но ведь он и до этого влюблялся, та же Женька… Но тут совсем другое! Ведь так?..»       — Вася! — позвала она, устав смотреть в темный потолок. — Вася, случилась ужасная вещь!..       — М-м-м? — спросил он.       — Ужасная вещь, Вась! Андрей женится!..       — Спать! Спать! — пробормотал Дунаев-старший и, не открывая глаз, погладил жену по плечу.       — Он хочет бросить институт…       — Почему обязательно ночью? — и Василий Михайлович шумно повернулся на другой бок. Утро началось в семь. Андрей еще спал, хотя часом ранее Наталья слышала, как он бродил по квартире. Понятно, не может пока сын перестроиться на обычный, не армейский лад… Потом снова улегся и пока не подавал никаких звуков.       — Слушай, мне приснилось, что Андрей надумал жениться? — уточнил Дунаев-старший, помешивая ложечкой сахар в стакане.       — Если бы! — вспыхнула жена. — К сожалению, это явь!.. Василий Михайлович готовил себе бутерброды. Намазывал хлеб маслом и сверху клал ломтик сыра.       — Как ее зовут? Наталья ожидала любой реакции, только не этой.       — Неужели тебе не безразлично, как ее зовут? Можно подумать, что дело в имени! Остальное тебя вполне устраивает!.. Ее просто бесило спокойствие, с которым муж жевал свой бутерброд.       — Так вот, твой сын вчера заявил, что хочет бросить институт и жениться! — повторила женщина, мстительно замечая, что процесс жевания прекращается. Дунаев посмотрел на нее ошарашенно, потом сделал глотательное движение и наконец произнес:       — Может, бравада? На твоей любимой Женьке он грезил жениться с первого курса…       — Боже, Вася, это было шесть лет назад! — Наталья Владимировна прикрыла кухонную дверь, чтобы не разбудить сына. — Да ладно бы Женька, она девчонка толковая, и то… Ты лучше вспомни эту Антонину! Где гарантии, что его новая пассия не хлеще нее? Откуда я знаю, до чего у них там дошло?       — Не делай большие глаза.       — Меня убивает твое спокойствие!       — В конце концов, нашему сыну уже двадцать три года…       — Это не показатель ума!       — Перестань пылить, ты никогда так не реагировала, — Дунаев-старший поднялся из-за стола, поцеловал жену в щеку, поставил стакан в раковину. — Нужно с ним серьезно поговорить. Вечером этим займемся. Стоило пройти четверти часа, как ушел на работу муж, на кухню выполз Андрей. Улыбнулся маме, привычно поцеловал ее в щеку и стал наливать себе чай.       — Какие у тебя планы? — глядя на него, поинтересовалась мать.       — Нужно смотаться в Западное Бирюлево.       — К Жене? Вы прилетели вместе?       — Угу… На самом деле Наталью подогревало уточнить еще про ту, что готовиться стать его невестой, но вместо этого выдала:       — Сегодня вечером у нас гости. Прошу тебя быть дома не позже восьми.       — Что за гости? — делая глоток чая, поинтересовался он. — Дядя с тетей и твоя Маринка? Славная компашка! Все свои! Будете дружно меня прорабатывать…       — Что за тон! — возмутилась Дунаева. — Просто надо же им показаться! Они хотят посмотреть, каким ты стал… Может быть, поумнел…       — Их ждет глубокое разочарование, — Андрей подмигнул. — Ма, не боись! Я постараюсь выглядеть дико умным!.. Нет, откладывать нельзя. У Натальи нет сил выдерживать дальше игру в молчанку… Она смотрит на Андрюшку и думает: ерунда, все рассосется!.. И не ведает, что это штиль перед бурей.       — Мы вместе придем, – ставит он резко перед фактом. Уже в дверях.       — Не поняла. О, как сразу женщина все поняла! Что-то было в его голосе. Какая-то непривычная уверенность, приправленная необходимой мягкостью. И Наталья растерялась. Она совсем не была к этому подготовлена. И теперь пыталась выиграть время.       — Кто это «мы»?..       — Ну, мама! — Дунаев обнял ее. — Зачем ты делаешь вид?.. Как плохой ученик перед доской, она забыла все правила и доказательства и тупо молчала.       — Она вам понравится. Это «она» решает все. Дунаева высвобождается из сыновьих цепких рук.       — Я надеялась, что ты пошутил!       — Я шутить давно разучился. Вечером мы будем.       — Ты хоть понимаешь, что при гостях это все неуместно?       — Почему же? Все свои. И что бы там не думала, мы придем вместе, — Андрей склонился к ее щеке, поцеловал и открыл входную дверь.       — Мы с тобой тогда крупно поссоримся! — крикнула ему вдогонку Наталья Владимировна, когда щелкнул замок. Из-за чего тут ссориться, она и сама уже не понимала. Конечно, сын вырос. Он уже пять лет, как живет далеко от них с отцом, самостоятельно строит свою жизнь, уже даже отслужил, но то, что он собрался бросать институт из-за этой женитьбы — просто выбивало всю почву из-под ног! А она что, получается, учиться будет продолжать, пока Андрей будет вкалывать на двух работах, чтобы прокормить их маленькую молодую семью? А если она тоже бросила институт и его надоумила? Эти мысли все больше порождали раздражение на девушку, которую Наталья даже не знала, как зовут! Все-таки оставалась надежда, что Андрей не решит при гостях делиться такой новостью о женитьбе, что оставит все это до их узкого семейного совета. Пора было отвлечься и подготовиться к гостям. Все известно заранее. Первой появится Маринка, лучшая подруга Натальи. Она войдет со словами: «Какой запах! Яблочный пирог с корицей! Я угадала?..». Брат Василия Михайловича — Николай с женой Лидой прибудут на такси. У них есть своя машина, но они пользуются ею только в летние месяцы, а на зиму запирают в гараже. Сейчас, когда Наталье Владимировне худо и нужен родственный совет, она больше надеется на Лиду. И вот вечер. Появляется Мариша с восторженными одами о невероятном запахе запеченной курицы. Хлопает дверца такси. Уже все в сборе, и стол накрыт. Нет только Андрея. Его нет в восемь. И в половине девятого. И в девять без четверти. Они садятся за стол без него. Василий Михайлович наливает всем по рюмке, и они пьют за возвращение сына из «рядов» и за то, чтобы «все было хорошо». Это любимый тост Марины. Она пьет кагор, а остальные водочку, настоянную Николаем на корочках. Собственно, что может быть «хорошо»? По мнению Натальи это катастрофа. Конец света!.. Где он болтается? У этой девчонки, конечно. Так неужели нельзя оторваться на пять минут и позвонить домой?! Хотя бы затем, чтоб сказать в трубку: «Не ждите меня, я не приду!..».       — Ну, загулял мальчик, — пожала плечами Марина. — Что вы от него хотите? Можно подумать, что вам никогда не было двадцать лет!..       — Салат сказочный, — хвалила Лида. — А паштет! Паштет!.. «Милая, добрая Лида! — вздыхая, подумала Наталья, глядя на нее. — Тебе хорошо, у тебя дочка в третьем классе. Дочка-отличница, будущий «доцент наук»…».       — Ну, успокойся, Туся! — Николай подгладил руку Натальи Владимировны. — Не кипятись! С точки зрения науки и техники все идет нормально. Представь себе, что ты ракета-носитель! Ты вывела корабль на заданную орбиту, после чего неминуемо должна отделиться!..       — Выхожу я ночью на орбиту… — напел Василий Михайлович. Он блаженствует в кругу родни. И Мариша, надымившая своей папироской, как хороший маневровый паровоз. И Николай, с аппетитом уплетающий куриную ножку. Наталья Владимировна же взвинчена до предела. Если сейчас сын ей попадется, она просто его убьет!.. Под предлогом, что надо согреть чайник, она вышла в кухню. Но и здесь часы, от них никуда не денешься, без семи минут десять!.. Нет, у женщины это просто не умещается в голове! Ну, люби! Женись! Уезжай к чертовой матери! Но как можно забыть о близких?! О том, что тебя ждут к столу?! Если только ничего не случилось… Эта мысль все время подспудно сидит в Дунаевой. Потому что на дворе такие страшные времена… Вернулась.       — Она вам не нравится?       — Мы ее еще не видели!.. — Наталья догадалась, что мужу пришлось объяснять причину ее взвинченного состояния. — Даже не знаем, как ее зовут!..       — Братцы! Чего вы паникуете? — развел руками Николай. — Надо на нее посмотреть!..       — Он хотел привести ее сегодня на ужин. Я возразила.       — А-а-а, она возразила! Почитай, Туся, художественную литературу!.. Там тоже кое-кто возражал…       — Пора пришла, она влюбилась!..       — Лида, ты исключительно начитанная женщина!.. В Дунаевой все кипит. И все же на сердце становится легче, словно разжался сжимавший его кулак, когда слышится звук открывающейся двери. Половина одиннадцатого. Андрей увидел три пары обуви, шубку и две дубленки, улыбнулся и крикнул в глубь квартиры:       — Мы пришли! У матери сердце будто оборвалось. Сотни ледяных иголок впились в руки и в желудок. Притихли в ажиотаже все. Наталья прочистила горло, громко уточнила:       — Вы вдвоем?       — Втроем, — незамедлительно прилетело бодрое сыновье.       — Интересно, кто это там третий… — пробормотала Наталья, и муж тут же предположил:       — Наверняка его Женька. Решил взять тяжелую артиллерию. Послышались шаги, Наталья Владимировна, сидевшая спиной к дверям в зал, аж зажмурилась на пару секунд. Затем распахнула глаза, увидела удивленно-заинтересованные взгляды подружки, Николая и Лиды, заметила, как Василий Михайлович опустил свою рюмку на стол, а сам медленно поднялся. И, наконец, сама обернулась. Андрей стоял на пороге зала, нежно обнимая одной рукой Милену, а второй рукой держал десятимесячную Варьку.       — Давайте знакомиться, — улыбнулся он солнечно и тепло, взглядом заставляя подняться всех. — Это — моя Милена… «Боже, он что… взял девушку с ребенком?!.. — казалось, у Натальи сейчас инфаркт случится. Она смотрела на Гаспарян, милую и очаровательную, признаться, девушку, с копной курчавых шоколадных волос. И на малышку на руках своего сына. — Но ребенок совсем на нее не похож!..» — потому что Варя была на девяносто процентов похожа на Андрея.       — А кто это очаровательное чудо? — расплылась в улыбке Чеширского кота Марина, которая первая поравнялась с Дунаевым и его милыми спутницами.       — А это — Варя. Варвара Андреевна. Наша дочь. Родители молчат. Зато остальная троица выливает на молодых родителей восклицания радости и удивления. И поцелуи… «Их дочь. Наша внучка. Родная. Не спятить бы…» — глядя на девочку не моргая, думает Наталья Владимировна и выпивает залпом свою рюмку. Затем уводит из-под носа мужа и его рюмку и осушает и ее. Василий Михайлович же хлопает глазами, будто за одну минуту заработал нервный тик.       — Я Марина, друг семьи, — первой начинает знакомиться и обнимать Милену Маришка.       — Николай, дядя этого пострела!       — Лидия, можно просто Лида, — вторит следом за Николаем его супруга. Эти приветствия и теплые объятия, почти семейные, немного расслабляют Гаспарян, пока она смотрит на родителей любимого Дунаева. Страшно? Пожалуй, нет. Но волнительно — не то слово. Хотя их молчание и взгляды можно было предвидеть.       — Милен, это мой папа — Василий Михайлович, — Андрей тянет отца за руку ближе к Миленке, затем притягивает и оторопевшую мать: — это мама — Наталья Владимировна.       — Милена, мне очень приятно, — улыбается искренне Гаспарян.       — Нам тоже, — откашлявшись, кивает Дунаев-старший и легонько толкает жену в бок: — правда, Наташ?       — Правда, — нервно усмехается Дунаева, а сама не может отвести глаз от Варьки, вжимающейся в грудь Андрея. И что говорить еще — не знает. И всегда знающий всё Василий Михайлович не знает. От шока никто не может отойти. И ситуацию спасает самое младшее звено — Варя становится мокренькой, начинает суетиться Милена. И отмирает Наталья и ведет ее в ванную. Уже там, в маленьком пространстве между раковиной и ванной, избавив Варьку от грязного подгузника, подмыв и одев ее обратно, между будущими невесткой и свекровью возникает диалог:       — Как же у вас так получилось?..       — Перед армией.       — Он мне даже ничего не писал об этом…       — Он и не знал, Наталья Владимировна. Я не хотела, чтобы он весь год думал только о том, что обязан мне чем-то… Я ждала возвращения. Он принял решение…       — Как же так? Совсем одна с такой малышкой? А как же твои родители?       — Были против… Но было поздно куда-то деваться.       — И ты не побоялась?       — Было трудно. Но нет. Как можно было иначе, когда ребенок от любимого человека?       — Значит, любишь его…       — Люблю, Наталья Владимировна.       — Малышке уже давно пора спать… Почему вы так поздно пришли? Никакой ответственности за ребенка…       — Когда Андрей сказал, что вы так… остро отреагировали на наше с вами будущее знакомство, я побоялась идти… Хотя изначально была настроена решительно. Мы долго разговаривали и решали, как поступить.       — А глаза как у Андрюшки… Зеленые-зеленые… — Наталья Владимировна подняла Варю на руки и глядела на нее, как на диковинное существо. — У него они почти сразу стали такого цвета, после полугода… Сколько же вам?       — Десять месяцев. Наталья быстро-быстро и коротко закивала, впитывая новую информацию, которая никак не могла уложиться в ее голове.       — Что ж, девочке пора спать. Идемте. Андрей, стоявший в проеме дверей в зале, украдкой глядел, как мать самолично вынесла его дочку на руках, а за ней следом пошла и Миленка. Открылась и закрылась дверь в его спальню. Послышалась тихая возня и приглушенные голоса. Наталья Владимировна плотно занавесила шторы, достала чистое белье, расстелила на сыновьей кровати. Милена уложила Варьку, поглаживая ее по животику, стала напевать колыбельную. Но малышка спать не спешила.       — Наталья Владимировна, можете немного распахнуть шторы? — попросила Гаспарян, поглядев на замершую у окна Дунаеву. — У нас какая-то особенность проснулась — засыпать под тусклый источник света…       — Погоди минуту. Наталья шагнула к шкафу, склонилась над самым дальним ящиком, где Андрей в свое время складировал уже не нужные вещи, но которые так или иначе выкинуть не мог. Там вдалеке стояла одна из коробок со светильником, женщина это помнила. Так и оказалось. Она достала небольшой ночник, сдула с него крупицы пыли и, подключив, поставила на тумбочку у изголовья кровати. Приятный голубоватый свет окутал спальню, Варька с интересом уставилась на мелькающие фигурки дельфинов.       — Это Андрюшкина… Он в детстве очень любил этот ночник, засыпал только с ним. Варька вскоре уснула. Милена клюнула носом в ее животик, затем поцеловала в теплую щечку и устало улыбнулась. Повисла тишина. Наталья Владимировна, сто раз оглядев ее и малышку с головы до ног, вдруг тихо предложила:       — Пойдем выпьем? — и когда Гаспарян оглянулась на нее, добавила: — Все уже заждались. Они вошли вдвоем в зал, и Андрей, уловив успокаивающий кивок Миленки, немного расслабился. Хотя его за это небольшое время уже успели замучить вопросами.       — Давайте только потише. Ребенок уснул, — обратилась ко всем в полголоса Наталья.       — А мы уже как раз собирались уходить, — оповестил ее Николай. — Все понимаем, да и время позднее. На новогодних соберемся. А хотите — махнем все к нам на дачу? Милена, вы обязательно уболтайте своего жениха, а то он все время отказывался раньше! А зря, Андрюх!.. Выпили напоследок и засобирались. Наталья закрыла за гостями дверь, взглянула на себя в зеркало, покачала головой и, собравшись, вернулась в зал.       — Ну, а теперь, когда мы остались без посторонних ушей… Наташа, твой сын категорически настроен на том, чтобы работать.       — Вообще-то, он и твой сын тоже… — плюхнувшись в кресло, устало выдохнула Дунаева. — Я против того, чтобы ты, Андрей, сломал себе жизнь из-за поспешности решений.       — Мам, — Андрей чуть улыбнулся, — я ее не ломаю. Я, наоборот, пытаюсь построить правильно.       — С твоим упрямством это одно и то же, — буркнула Наталья, но без злости. Милена осторожно вмешалась:       — Наталья Владимировна, — она говорила негромко, но уверенно, — Андрей прав в одном: это наша ответственность. Но и вы правы — ему нужно доучиться. Я тоже категорически против, чтобы он бросал институт из-за нас.       — Слышишь? — тут же подхватил отец. — Девушка у тебя, между прочим, разумная.       — Я это знал, — коротко ответил Дунаев. — Я просто логически понимаю, что теперь не могу позволить себе роскоши просто учиться и жить за ваш счет.       — А мы не о счете говорим, Андрей, — поглядел на него серьезно Василий Михайлович. — Не о гордости и не о принципах. А о порядке. Ты взрослый человек. У тебя уже, считай, своя семья. Ребенок. Это не обсуждается и не оспаривается. Значит, действовать надо тоже по-взрослому, без резких движений.       — Я и действую, — упрямо отозвался Андрей.       — Ты реагируешь, — мягко, но твердо поправил отец. — А действовать — это другое. Наталья Владимировна вздохнула и потерла ладонями колени, будто собираясь с силами.       — Мы с отцом не собираемся читать тебе лекции, — добавила она уже спокойнее. — И уж точно не собираемся делать вид, что ничего не произошло. Произошло. И очень серьезно. Она посмотрела на Милену — внимательно, без прежней резкости, и добавила:       — Ты нам не чужая. И Варя — тоже. Это сразу расставим по местам. Милена кивнула, чуть напрягшись, но не опустив взгляда.       — Спасибо.       — Теперь дальше, — продолжила Наталья. — Финансово мы поможем. Не из жалости и не «пока можем». А потому что так правильно. Ребенок не должен зависеть от того, нашел ли отец подработку в этом месяце или нет. Андрей резко поднял голову:       — Мам…       — Я не закончила, — остановила она его. — Ты доучиваешься. Точка. Без «если» и «подумаю». А наша помощь не из милости, а потому что так принято в нормальной семье. А дальше — встанешь на ноги и вперед и с песней. Работай. Василий Михайлович кивнул:       — Остался год. Один год. Это не вечность. Диплом — это не бесполезная бумажка, Андрей. Это запасной парашют. Даже если ты сейчас уверен, что он тебе не нужен. Дунаев-младший потер переносицу.       — Я просто не хотел, чтобы вы решили, что я прячусь за вашу помощь.       — Глупости! — отмахнулась мать. — Ты слишком много на себя берешь. Иногда полезно помнить, что ты не один. Милена вдруг подалась вперед:       — Я тоже буду потом работать, — сказала она уверенно. — Я не собираюсь…       — Ты уже работаешь, — перебила ее Наталья Владимировна, заявляя тем самым, что материнский труд — один из самых значимых. — И очень тяжело. Просто это не считается в трудовой книжке. Твоя задача сейчас — ребенок. А его задача, — кивок в сторону сына, — не ломать себе жизнь из ложного героизма. Андрей медленно кивнул.

***

Саратов

      Алиса стояла ровно, выпрямив спину, и смотрела на лист с аккуратно написанным текстом заявления в руках начальства.       — Я понимаю, что мы не можем тебя удерживать, — выдохнула обреченно заведующая отделением с усталым, но внимательным взглядом. — Но и отпускать не хотим.       — Понимаю, — спокойно ответила девушка.       — Таких, как ты, сейчас днем с огнем… Ответственная, ночные смены тянешь, пациенты тебя любят… Алиса чуть заметно благодарно улыбнулась.       — Причина у тебя, значит… веская? — уточнила женщина, задержав ручку над бумагой. Блондинка на секунду замялась. Не потому, что сомневалась — просто подбирала форму.       — Я выхожу замуж, — выдала она ровно первый из весомых поводов, который пришел ей в голову. — И переезжаю. Повисла пауза.       — Вот как… — протянула заведующая и кивнула. — Ну что ж. Тогда… — подпись легла на бумагу уверенно. — Совет да любовь, дорогая. Дай бог, чтобы все не зря. Выйдя из больницы, Алиса на мгновение задержалась на крыльце. Серый декабрьский день был вязким, тяжелым, снег под ногами давно превратился в грязную кашу. Обычно в такие минуты она спешила домой, в тепло, отмыться от чужой боли, чужих диагнозов, ночных смен… А сейчас не спешила. Блондинка шла медленно, словно позволяя решению догнать себя окончательно. И с каждым шагом внутри становилось спокойнее. И Алиса понимала, что сделала все правильно. То откровение Активиста перед ней всплыло неожиданно ясно. Его усталый, непривычно открытый взгляд. Она поняла еще тогда: если мужчина не побоялся впустить тебя в свою зону ответственности — это больше, чем слова. Доверие Головина дало ей сильнейший толчок для уверенности в нем. И она понимала, что этот шаг — уйти из больницы и перейти медработником в ЧОП — акт ответного доверия. До Нового года чуть меньше недели, все уже суетятся. В магазинах не протолкнешься. Алиса заметила, что в дни торжеств, как и в дни бедствий, общительность людей резко возрастает. Небольшая тележка сама по себе — ценный источник информации. И отлично виден улов — болгарские банки с зеленым горошком, курицы в целлофановой упаковке, немецкие елочные украшения, марокканские апельсины… Сведения желающим выдаются охотно, на ходу: «За углом», «Через дорогу», «Нет, только что привезли!».       — Вы ее солите, натираете чесноком, смазываете сметаной и кладете на противень… — слышится у прилавка.       — А поперчить нужно?       — Не обязательно… Алиса взяла апельсины, баночку зеленого горошка для оливье. Подумала и добавила еще бутылку шампанского. Интересно, пьет ли Головин шампанское? Кажется, он вообще не пьет. Некогда. Но ведь Новый год… Может, хотя бы символически? Она улыбнулась этой мысли. Раньше она встречала праздники шумно — с подружками, знакомыми, случайными гостями. Было весело, громко, но… пусто. Сейчас могло быть по-другому. Как-то душевно и по-настоящему. С человеком, которого она сумела полюбить. С порога ее встретил Москвич. Привычно накрутил круги вокруг ног, пока Алиса вешала пальто, положил лапы на колени, когда она присела, чтобы разуться. Блондинка ласково потрепала пса по бархатной холке, только успела поставить чайник, когда зазвонил городской телефон.       — Дочура, привет! Мать. И со своим фирменным «дочура». Голос ее был привычно оживленным — таким, каким он становился всегда, когда разговор должен был зайти о деньгах. Или о мужчинах, но курс менял все равно на финансовую сторону вопроса. Эта женщина умела любить мужчин и деньги так же страстно, как не умела быть одной. Мужиков, к слову, она выбирала по принципу жалости, проблем и вечной «временной трудности», и каждый раз искренне верила, что вот этот — точно последний. Судя по тону, Алиса поняла, что мать звонит в очередной раз пожаловаться на судьбинушку тяжелую и выбить себе милостыню. По другому поводу, собственно, Панфилова-старшая дочери и не звонила.       — Здравствуй, мам.       — Как хорошо, что ты дома! Ты занята?       — Зависит от того, что ты хочешь спросить.       — Ой, не начинай! — вздохнула мать. — Слушай… мне тут совсем чуть-чуть не хватает. Алиса прикрыла глаза. Когда-то эти слова вызывали у нее чувство вины. Сейчас же только усталость.       — Я ничем не могу тебе помочь.       — Брось! — мать тут же возмутилась. — Я же знаю, что у тебя перед новым годом ежегодная премия! Неужели ты не можешь выручить родную мать?       — А что же твой Олег? — ровно спросила Алиса.       — Олег? Не смеши меня! Мы расстались месяц назад, я же говорила!.. Она говорила это всегда с такой завидной легкостью, как будто каждый новый мужчина автоматически отменял предыдущего, не оставляя следов.       — Нет. Но мне и не интересно, мам.       — Сейчас у меня Володя, — быстро продолжила мать, не замечая холода в голосе дочери. — Но у него трудная жизненная ситуация…       — Как и у семидесяти процентов населения нашей страны, — сухо парировала блондинка.       — Не язви! — раздраженно отрезала та. — Я же прошу совсем чуть-чуть. Пару тысяч. На новогодний стол. Ну давай в честь новогоднего подарка? Алиса прикрыла глаза, прожевывая на зубах раздражение. И повторила:       — Я не смогу тебе ничем помочь.       — Вредничаешь? — голос стал колючим. — С родной матерью?       — Нет, — спокойно отозвалась дочь. — Просто я уволилась. Мать замолчала. Алиса почти физически ощутила, как в голове той рушится привычная схема: дочь — работа — деньги — спасение.       — Ты… что сделала? — наконец выдавила из себя старшая Панфилова. — По какой причине?!.. Алиса медленно выдохнула и улыбнулась язвительно:       — Выхожу замуж и улетаю на Багамы!.. Мам, тебя интересует только это?       — Интересует? Меня волнует!..       — Остаться без запасного кошелька?       — Как ты можешь так обо мне думать! В наше время без стабильности никуда!.. И кто он? Кто этот катализатор твоих перемен?       — Киллер, — весело фыркнула Алиса, через секунду осознав, что даже не солгала.       — Как низко ты пала…       — Еще немного — и тебя догоню, мамуль. Мать говорила что-то еще — быстро, сбивчиво, с упреками и жалобами, но блондинка уже не вслушивалась — аккуратно положила трубку. Москвич склонил голову, внимательно глядя на хозяйку, словно призывая ее этим взглядом обратить на него внимание.       — Что, бандит мой, гулять пойдем? — наклонилась к нему Алиса, улыбаясь. В ответ раздался короткий, одобрительный гав. На город стремительно опустилась темнота, и пошел пушистый снег. Он падал, тихо кружась, ложился на плечи Алисы и на бархатную шерсть Москвича. Они почти одновременно задрали головы к небу. Питбуль поймал носом крупную снежинку и чихнул, обиженно фыркнув. Алиса рассмеялась, потрепала его по голове и вдруг заметила, как во двор сворачивает знакомая фигура.       — Привет! — издалека махнула рукой Алёнка, ускоряя шаг.       — Привет, Алён! — отозвалась Панфилова. — Ты откуда это так поздно?       — Последний зачет сегодня был, — ответила та, подходя ближе. — Пока сдали, пока всех дождались… Потом чисто символически посидели. Ну, отметили сдачу и наступающие праздники. Они пошли медленно вдоль двора. Снег под ногами мягко скрипел.       — Новогоднее настроение-то есть? — поинтересовалась Алиса. Алёнка замялась.       — Непонятно как-то… Если бы все сложилось так, как красиво существует в моей голове, пожалуй, настроение было бы самым праздничным.       — А что мешает мечты реализовать? — осторожно спросила блондинка, будто между делом.       — Я… — Головина замолчала, подбирая слова. — Я никогда не встречала Новый год без Киры. И этот тоже я бы с радостью была рядом с ним. Но… — она выдохнула. — Мне очень хочется, чтобы в этот раз с нами был еще один человек. Имя его не прозвучало, но сам голос Алёны стал чрезвычайно мягким, в нем было слишком много чувств, чтобы не заметить.       — Но я не знаю, как Кира на это отреагирует.       — А что сам человек об этом говорит? Он бы не хотел познакомиться с Кириллом?       — Они давно знакомы. И даже дружили. Но ситуация непростая. И я не знаю, как из этого выходить, — она остановилась, посмотрела на Алису, и взгляд этот был слегка испуганный.— Мне кажется, если что-то пойдет не так — виновата буду я. Алиса тоже остановилась и, посмотрев на нее внимательно, мягко улыбнулась:       — А почему ты считаешь, что обязанность этого лежит на тебе? Если этот человек заинтересован в этом так же, как ты, — пусть решит этот вопрос. Доверься мужчине. Алёнка задумалась.       — Думаешь, это хорошая идея?       — Лучше сделать и пожалеть, чем пожалеть, что не сделали. Так что решай, Алён. Головина только кивнула и мысленно была согласна со словами Алисы, но это нисколько не отменяло ее волнения. Активист, как только дела с ЧОПом пошли в гору, теперь заявлялся домой очень поздно. Но в отличии от ранних лет сейчас Алёнка уже не так волновалась и не караулила брата у окна в тревожном ожидании. В отсутствие Кирилла она могла спокойно сделать все необходимые дела, приготовить ужин и вдоволь наговориться с Космосом, который звонил ей каждый вечер.       — Ну как, Аленький? — раздался в трубке голос Холмогорова. — Что решила насчет праздника? Она глубоко вдохнула. Совсем недавно Космос предложил ей отмечать вместе, и это предложение обрадовало девушку, но как бы она сказала об этом Активисту? Обманывать его не хотелось, да и более того — Головина действительно не хотела отмечать Новый год без старшего брата.       — Я решила, что хочу встретить его с тобой. Но и Кира… ты знаешь, это семейный праздник, и я не могу отказаться встречать его вместе с ним. Пойми, это очень… важно для меня. Она сделала паузу и добавила тише:       — Так что предлагаю тебе решить эту задачу. Кажется, ты говорил недавно, что не боишься сказать правду?.. В трубке повисло короткое молчание.       — То есть, ты меня сейчас так проверяешь? Алёнка чуть усмехнулась, несмотря на волнение.       — Заметь, это сказала не я. Но раз ты преподнес это в такой форме — пусть будет так.       — Ладно, — ответил Кос спокойно. — Я не отказываюсь. Тогда жди.       — Чего ждать? — насторожилась она.       — Новогоднего чуда. Алёна покачала головой, но улыбнулась.       — Знаешь, при всей моей любви к тебе иногда твой тон меня заставляет волноваться. В ответ послышался низкий бархатный смешок.       — Не дрейфь, Аленький. Ты же доверила этот вопрос мне, так что я разберусь…

***

      Следующие два дня Космос крутил в голове разговор с Головиной и думал об одном и то же. Он знал: словами тут не обойтись. Нужно было действие. Правильный и решительный жест.        Женьке он позвонил сам.       — Малая, выберемся? — коротко спросил он. — Мне нужна твоя помощь.       — Заинтриговал, — засмеялась она. — Давай, назначай время. Они встретились недалеко от метро. Женя действительно изменилась — беременность нисколько не утяжеляла ее, напротив — словно смягчила черты ее лица, походка стала плавнее, движения потеряли характерную для нее ранее резкость.       — Привет, малая! Холмогоров обнял ее крепко, поцеловал в щеку. Потом наклонился к животу, улыбнулся:       — Привет, милый пузожитель, — и осторожно, почти неловко, но с искренней, братской любовью погладил его. Пчёлкина смотрела на него внимательно, с легкой улыбкой. Все-таки в последнее время, после похорон Саши, между ними отношения были не то что бы напряженные, но точно ощущались как на расстоянии вытянутой руки. Она нисколько не собиралась отказывать другу в встрече, но была явно приятно удивлена, когда увидела его в таком приподнятом состоянии.       — Ты какой-то совсем другой, Кос.       — Надеюсь, это комплимент, — рассмеялся он. — Какой другой?       — Свежий, — просто констатировала она. Он кивнул.       — Ну, взял себя в руки. Провел над собой воспитательную работу. Все как доктор прописал. Они прошли немного, разговаривая о пустяках, пока Женя не вспомнила, под каким предлогом он предложил ей увидеться:       — Так в чем мне тебе нужно помочь?       — Точняк, — Космос обернулся назад, где стояла его машина. — В общем… прокатиться кое-куда надо. Женька прищурилась.       — Одни интриги. Ну, поехали. Ювелирный магазин «Адамас» встретил их светом теплого света, в лучах которого переливался весь ассортимент украшений на прилавках. Космос слегка напрягся. Эти два дня он прокручивал в голове этот момент, взвешивал, спорил сам с собой, откладывал и возвращался к одной и той же мысли. Наверное, это единственный правильный ход. Он это как-то принял и утвердил в своей голове. Но также понимал и другое: реакция Активиста на этот шаг может быть любой. От ледяного молчания до прямого конфликта. Но здесь уже не было места осторожности. Либо пан — либо пропал. Холмогоров рискнул.       — Помоги мне выбрать кольцо, короче. Женька остановилась, посмотрела на него и тихонько хохотнула:       — Вот те нате!.. Ты же знаешь, я в украшениях разбираться не умею.       — Ну вкус-то у тебя есть, — усмехнулся Космос. — Давай, выручай, малая. Она посмотрела на витрины внимательнее.       — И какое кольцо тебе нужно? Он помолчал пару секунд.       — Ну… с какими делают предложения. Пчёлкина резко повернулась к нему.       — Ты что, жениться собрался?!.. Кос!.. Заметив ее удивленно-хитрый взгляд, Космос тут же поднял руки в усмиряющем жесте:       — Так, все вопросы потом. Не сбивай меня! Помогай лучше. Они стояли у витрины долго. Слишком вычурное — не то. Слишком простое — тоже мимо. Броские камни отталкивали, тонкие оправы казались несерьезными.       — Ей нужно что-то… ну, без всякой этой мудрености, — вслух размышлял Кос, сам не понимая, кому именно это объясняет. — Но и чтобы было сразу ясно, что все серьезно. Ты понимаешь, о чем я? Женька кивнула, прошлась еще вдоль прилавка и вдруг указала на одно из колец. Оно было простым с виду. Белое золото с небольшим топазом. Камень не был кричащим и ослепляющим, но был чистым, прозрачным, будто пойманной каплей света.       — Давайте его, — обратился к консультанту Космос. Он шел до машины и твердил: назад дороги нет. И впервые это не пугало.       — Ну что, малая, куда тебе?       — Ох, как-то непривычно мне в отпуске, — хохотнула Женька, усаживаясь аккуратно на переднее пассажирское, — не верится, что никуда бежать не надо…       — Привыкай. Скоро мелкого родишь и забудешь про свои докторские штучки.       — Даже не верится… — девушка ласково погладила живот и глянула вперед на дорогу. — Давай до Тульской, обещала встретиться с Дунаевым.       — Точняк, наш Андрюха же вернулся! Тогда стартуем, года два не видел его!       — Кстати, по случаю, Милена просила уточнить, не передумал ли ты быть крестным отцом Варьки?       — Спрашиваешь! Вы ж, Филатовы, меня с Ванькой опрокинули тогда… На этот раз я не уступлю.       — К слову, о Ваньке, — на лицо девушки легла тень печали, — ты к Ольге не заезжал? Я хотела поздравить их, подарок купила…       — Заезжали с Филом на днях, пацаны по-прежнему помогают, опекают… Говорит, подумывает еще раз узнать насчет скрипаческой своей деятельности, не может дома сидеть. Тошно. Ладно, придумаем что-нибудь… К Белому надо бы съездить перед праздниками. Ты с нами?       — Конечно… С похорон не была. У тети Тани тоже. Катю бы взять.       — Возьмем. Мотор тихо урчал, за окнами медленно тянулась вечерняя Москва. Женька смотрела вперед, но краем глаза все время ловила профиль Космоса. В ее взгляде бегущей строкой читался вопрос: «Ну кто же она?». Космос это видел. Он вздохнул, будто решаясь, и не сразу заговорил.       — Алёнку помнишь? Женька повернулась.       — Головину?       — Угу, — кивнул Кос. — Так вот… это она. Пчёлкина медленно выдохнула и усмехнулась негромко, без удивленного смеха. Скорее с мягкой растерянностью.       — Неожиданно как-то, — призналась она. — И давно?       — С того дня, как узнали о Белом… Сначала я сам себя за это ненавидел. Не понимал, имею ли вообще право отвечать ей взаимностью. Смогу ли не утащить ее в это дерьмо?.. Он коротко усмехнулся, но без веселья.       — А потом что-то щелкнуло. Понял, что она… единственная, кто любит меня без условий... Просто так. Что так вообще бывает. И мне вдруг не захотелось быть в ее глазах гондоном. Захотелось соответствовать ее представлениям. Ну… как-то так и получилось. Странно, да? Всегда смотрел на нее как на младшую сестру, а потом так перевернуло. Женька кивала, не перебивая. Внутри у нее медленно расправлялось чувство, которое она давно не испытывала по отношению к Космосу — тихая радость. Она слишком хорошо помнила, как его сломала гибель беременной Риты. Как два года Космос не находил себе место в этом мире, уходил в запои, убивал свой мозг коксом, превращался в истеричку, творил необдуманные поступки, угрожал Вите, обвинял ее, Женьку, в дурости, прозябал свою жизнь до такой степени, что намеренно чуть не разбился насмерть… Теперь он был совсем другой, можно было бы сказать, что вернулся прежний Космосила, но это был не «прежний Космос». От прежнего остались только ясность в глазах и та самая улыбка. Все остальное было новым — взрослым, выстраданным, обдуманным.       — Значит… решился на предложение, — сказала она мягко. — А Кирилл? Он вообще знает о вас?       — Нет, — ответил Холмогоров. — Знает только Самара. И то… ситуация тупейшая вышла. Выследил нас. Но дал честное пионерское молчать. Он хмыкнул и тут же стал серьезным.       — Я просто не знаю, как еще Кирюхе доказать, что я… ну, что не просто так.       — Боишься быть кастрированным? — усмехнулась Женька.       — Да кто ж его знает, — хохотнул Кос и тут же снова стал серьезным. — Просто у меня перед глазами пример живой — вы с Пчёлой. Он помолчал, подбирая слова.       — Фил же был против, я знаю… Он до последнего хотел тебя как-то огородить, когда уже все наши дела зашли слишком далеко. Я понимаю. Но честно скажу… Он покосился на Женю.       — Ты только Пчёле не проболтайся, — добавил с нервным смешком, — что он стал мне примером. Как бы щас это не звучало. Женька слушала, не отрывая взгляда.       — Что бы ни происходило, — продолжал Кос, — что бы он ни творил, пусть и ошибался до хрена… но он делал все, чтобы доказать, что ты ему нужна. И плевать он хотел на все морали и косые взгляды. Женька грустно улыбнулась. Это правда, Витя использовал разные способы доказать ей и всем вокруг свою любовь, и не знала, сколько поступков было сделано больше во имя этой любви — хороших или подлых. Но сейчас важно было не это. Важно было, что Космос осмелился взять на себя ответственность.       — Ты молодец, Кос, — признала она тихо. Он выдохнул, будто ждал именно этих слов.       — Ты мне только скажи, — попросил он, не глядя, — что я всё делаю правильно. Женька посмотрела на него внимательно. Долго. И улыбнулась уверенно, сжав его плечо своей ладонью:       — Ты всё делаешь правильно. И Космос впервые за долгое время поверил в это без оговорок.

***

      Тридцать первое декабря наступило без фанфар. Утро в Саратове начиналось без особого торжества — просто еще один зимний день, чуть более оживленный, чем остальные. Но к обеду город заметно оживился: из магазинов выходили люди с пакетами, в квартирах пахло мандаринами, в окнах уже зажигались гирлянды. Страна готовилась к Новому году без лишнего блеска, по-домашнему, кто как мог.        Головины были торжественно приглашены к Алисе. Квартира у нее была попросторнее, тем более только после ремонта. Вот только новогодней атмосферой, если честно, там и не пахло. Ни елки, ни мишуры, ни даже намека на праздник.       — Панфилова, — огляделся Кирилл, переступая порог, — у тебя тут Новый год вообще планируется? Алиса выглянула из кухни, поправляя фартук.       — Планируется. В духовке. Минут через сорок будет готов.       — Я про атмосферу, — уточнил он.       — Атмосфера — это люди, — невозмутимо ответила она.       — Нет, — серьезно отрезал Активист. — Атмосфера — это елка. И через час они с Алёнкой вернулись, торжественно втаскивая в квартиру пушистую красавицу, пахнущую морозом и хвоей, с чуть неровной макушкой. Дверь только успела закрыться, как Москвич с радостным лаем рванул к гостям. Ель мгновенно стала главным событием вечера — пес обошел ее кругом, ткнулся носом в ветки и чихнул.       — Надеюсь, ты ее не уронишь, а? — усмехнулся Кирилл, потрепав пса за ухо. И понес дерево в зал. Вместе с сестрой занялись установкой, нашли коробку с игрушками. Москвич пытался участвовать во всем сразу, особенно его заинтересовала блестящая мишура, которую он то и дело тянул зубами. Алёна помогала брату, улыбалась, но внутри у нее все было натянуто до предела. Космос сегодня не звонил. Ни утром, ни днем. Телефон молчал со вчерашнего вечера. Ладно бы вчера — можно было бы списать на дела, на дорогу, на занятость. Но сегодня… праздник. До боя курантов меньше шести часов. А он… где? Она старалась не смотреть на часы. Не прислушиваться к телефону каждые пять минут. Не выдавать тревогу взглядом. Но мысли возвращались: может, передумал? может, не смог? может, решил, что так будет проще?       — Ты чего притихла? — заметил Активист, выпрямляясь.       — Да ничего, — быстро ответила она. — Думаю, куда гирлянду повесить.       — Распутай сначала, потом думай, — усмехнулся он. Алиса в это время суетилась на кухне. На маленьком телевизоре, пристроенном на холодильнике, шла «Ирония судьбы». Ипполит уже капитулировал, и Лукашин с Надей пытались найти точки соприкосновения в диалоге. В духовке тихо шипели, запекаясь, а на столе стояла миска с почти готовым оливье.       — Пойду проверю нашу хозяйку, — водрузив наверх макушку, подмигнул Головин сестре и направился на кухню. Алёна осталась распутывать гирлянду. Провода не поддавались, лампочки цеплялись друг за друга, как назло. Она села на диван и вздохнула.       — Ну что ты молчишь, а? — тихо пробормотала она, глядя на мобильник. Москвич подошел, положил морду ей на колени. Она машинально погладила его.       — Думаешь, приедет? — спросила она у пса. Тот моргнул, будто соглашаясь. Кирилл вышел на кухню тихо. Подошел к Алисе, мягко обнял ее со спины за талию и прижался щекой к ее макушке. Он сам не понимал, почему она на него так действует. Стоило почувствовать ее запах и ощутить на кончиках пальцев тепло ее тела — и внутри все мгновенно вставало на место. Будто кто-то выключал вечную внутреннюю тревогу.       — Тебе нужна помощь? — спросил он негромко.       — Не-а, — улыбнулась блондинка, не оборачиваясь. — Все почти готово. Он чуть сильнее прижал ее к себе.       — Знаешь, у меня так давно не было этого ощущения, — сказал он после паузы. — Будто все нормально.       — А сейчас? — спросила она тихо.       — Сейчас… как будто все на своих местах, — честно признался Головин. — Наверное, я должен тебе сказать спасибо.       — За что?       — За то, что ты так вломилась в мою жизнь. Панфилова рассмеялась, повернулась к нему, поцеловала коротко, но тепло и кивнула на крышку холодильника, где стоял телевизор.       — У меня для тебя подарок. Возьми вон там. Кирилл поднял руку, провел ладонью поверху и нащупал сложенный вдвое лист. Взял его, посмотрел на Алису с легким удивлением.       — Что там?       — Тебе понравится, — подмигнула она. — Сама писала.       — Неужели стихи? — хохотнул Активист и развернул бумагу. Он прочитал. И замолчал. Заявление на увольнение. Уже подписанное. Что-то внутри зашевелилось. Такое небольшое, но теплое. Как котенок. Он аккуратно сложил лист, потом посмотрел на девушку — долго, серьезно, так, как смотрят, когда понимают цену жеста.       — Спасибо, — сказал он наконец. Она улыбнулась.       — Тогда с наступающим Новым годом, Головин. И теперь все действительно будто бы было на своих местах. В этой квартире в этот вечер каждый ждал своего чуда. Время подбиралось к одиннадцати. Космос расплатился с таксистом, коротко кивнул и захлопнул дверь. Машина уехала, а он на пару секунд остался стоять во дворе, глядя на окна. В груди шалил мандраж, даже руки похолодели до кончиков пальцев, и вовсе не из-за погоды. А от осознания, что сейчас он шагнет в место, где его будут судить по старым счетам.       — Ну что, Космосила, либо пан, либо по морде, — пробормотал Холмогоров себе под нос и шагнул к подъезду. Влетел внутрь, перепрыгивая через две ступени. Поднялся на этаж, нажал на звонок. Тишина. Нажал еще раз. И еще. Ни шагов, ни голосов, ни щелчка замка.       — Что за черт… — сквозь зубы выдохнул он. Вытащил телефон и набрал Алёнкин номер. Телевизор бубнил, в фужерах поблескивало шампанское, Кирилл переговаривался с Алисой, пока та, смеясь, обматывала вокруг шеи Москвича так понравившуюся ему мишуру. Алёнка слушала рассеянно. Внутри у нее по-прежнему жил тонкий, тревожный звук — как если бы кто-то тихо натянул струну и не давал ей расслабиться. И тут мобильник завибрировал на подлокотнике кресла. Головина вздрогнула так, что чуть не опрокинула бокал.       — Аленький? Вы где? Девушка, прикрыв глаза от моментально накатившего спокойствия, выдохнула:       — Спустись на этаж ниже. Секунда — и она уже была на ногах.       — Я сейчас… — выдохнула и почти побежала в коридор. Кирилл проводил ее взглядом, медленно выгнув бровь.       — А че происходит? Ты не в курсе? Алиса отпила шампанского, улыбнулась загадочно в своем предположении:       — Возможно частично.       — Ну-ка, кались.       — Ну и жаргончик у тебя, Головин!       — Давай не увиливай. Блондинка повела плечом:       — Ну, как я поняла — дела сердечные.       — Зашибись, и кто он? — фыркнул Головин. Вопрос был вообще риторический, ибо откуда Алисе знать.       — Приехал! — Алёна обняла Космоса за спину, наплевав, что пальто его холодное и влажное от снега.       — Я же обещал, — тихо прошептал он ей на ухо, поцеловал в макушку. Активист, прислушавшись, поднялся из-за стола и медленно шагнул в середину зала. Слух его не обманул. Даже в шепоте он распознал бас Космоса. Алёнка вошла первая, ведя Холмогорова за руку и будто даже чуть прикрывая его своей спиной.       — Так, я не понял… — откашлялся Головин. — Хотя понял. Но что-то очень хочется верить, что неправильно. В его голосе звучала ничем не прикрытая настороженность.       — Все правильно ты понял, Кир, — первой осмелела сестра. Она смотрела прямо. Сердце билось так, что казалось, сейчас услышат все. Но руку Космоса не отпускала. Напряжение в комнате стало почти осязаемым — как перед грозой, когда воздух густеет и каждое движение кажется лишним. Кирилл стоял, чуть подавшись вперед, руки в карманах, но плечи уже были каменными. Космос, напротив, нарочито расслабленный, но слишком ровная спина выдавала, каких усилий ему это стоит. Он видел взгляд Активиста. Такой взгляд ему никогда не нравился. И внутри все сжалось от страха быть неправильно понятым. Кос слишком хорошо знал себя прежнего. Знал, сколько грязи, сколько хаоса оставил после себя. И знал, что Кирилл ничего не забыл. Заметив, как вытягивается его лицо, Холмогоров вскинул вверх обе руки в примирительном жесте:       — Чур не бить, не пылить, не бросаться тарелками и колюще-режущими предметами! Алиса, — кивнул он блондинке, импровизированно сняв невидимую шляпу, — мое почтение! Уберите от его рук подальше столовые приборы, даже ложки! Он у нас афганец, мало ли каким пыткам там еще обучали. Алиса едва сдержала смешок.       — Кира, ты хоть моргни, — сочувствующе улыбнулась Алёнка, — а то мне страшно. Кос кивнул:       — Мне тоже. Хотя я думал, что у меня на него уже иммунитет.       — Щас еще не так будет, если ты не отпустишь ее руку, — буркнул Активист, кивнув на их переплетенные пальцы.       — Не отпущу, — пожал с легкостью плечами Кос. — Наоборот, у меня к тебе весьма серьезное предложение: я пришел официально эту руку себе просить в законное пользование. Алиса весело глядела на развернувшуюся перед ней сцену, попивая шампанское.       — Прозвучало как-то двусмысленно, Космос, — заметила она.       — Ну, извиняйте, в красноречии не блистал никогда, это факт. Крылья носа у Кирилла раздулись. Рука его непроизвольно потянулась к столу.       — Алиса, я же просил — ножи подальше! — воскликнул Космос.       — Да я тебя щас задушу и всего делов, — пообещал Активист.       — Кира! — требовательно произнесла младшая сестра. — Ради бога, выслушай его.       — И правда, Головин, чего тебе стоит? — поддержала Панфилова. — И что вы все стоите, как неродные? Новый год скоро, давайте старый проводим, обсудим все за столом переговоров, как взрослые люди. Она незаметно дернула Кирилла за задний карман джинсов и ущипнула так, чтобы понял: держи себя в руках. Уселись. Активист наблюдал, как Космос пропускает Алёнку вперед, как садится на другом конце дивана — подальше от него. Алиса подала Холмогорову фужер и чистую тарелку.       — Ну, давайте сначала за встречу! — и подняла бокал. — Космос, я рада тебя видеть! Холмогоров плеснул себе немного шампанского и отсалютовал:       — Взаимно, милая Алиса!       — Обменялись любезностями? — зыркнул на них Головин. — Ближе к делу. Ты че тут забыл, Космодром?       — Ты что, не скучал по мне?       — Безумно! Чуть не умер от счастья, когда тебя увидел!.. Что за туфту про руку ты мне гнал? — и перевел взгляд на притихшую сестру. — Я не понял, а ты чего молчишь? Это как вообще такое получилось? Вопрос был, конечно, не про «как». Он был про «когда» и «почему я ничего не знал».       — А что, — нервно улыбнулся Космос, — она привлекательна, я чертовски привлекателен, чего зря время терять?       — Я щас встану…       — Да ладно, это слова классика, я бы так не посмел! Снаружи все выглядело как старая привычная перепалка. Но внутри Космоса все было куда сложнее. Он нервничал. По-настоящему. Ему нужно было доказать. Не словами. Спокойствием. Упрямством. Готовностью смотреть в глаза. Он не отводил взгляда от Головина. И не отпускал Алёнину руку.       — В конце концов, Кир… — Алёна подняла на брата глаза. Взгляд ее был совсем иным, нежели пару часов назад. Он не был дерзким или упрямым. Взрослым. Так бы старший брат его охарактеризовал. — Имею я право на личную жизнь? Голос ее не дрогнул, но внутри все вибрировало. Признаться, она действительно боялась. Не брата. А увидеть разочарования в его глазах. С детства самым страшным для нее было именно это — когда Кирилл молчит и смотрит так, будто ты его подвела.       — А я имею право иметь свое мнение насчет вот этой, — кивнул он на Коса, — личной жизни? В этом фразе было все — и ревность старшего брата, и недоверие мужчины, который слишком хорошо знает, как умело совсем недавно Холмогоров ломал свою жизнь и нервную систему окружающих.       — Ты тривиален как шлагбаум! — вспыхнула Алёнка. — Я же ничего тебе не говорю о твоем выборе! Наоборот, очень даже одобряю. Алиса мне нравится.       — Это спасибо, — улыбнулась блондинка, хотя взгляд ее метался от одного к другому, оценивая градус.       — Какая оказия! — скривился Активист. — А Космос мне не нравится.       — Э! Я вообще-то считался твоим другом. В голосе Космоса скользнула тень не обиды даже, а усталости. Он знал, что это будет. Он готовился. Два дня прокручивал разговор в голове, подбирал формулировки. Но никакие репетиции не спасают, когда диалог с Активистом заходит о его семье.       — Это никак не относится к тому, что ты крутишь мозги моей сестре! И вот тут что-то внутри Космоса щелкнуло.       — Да нихрена я не кручу! — Он резко приподнялся, достал из кармана брюк бархатную красную коробочку и с шумом поставил ее на стол. Звук получился громче, чем хотелось. Как выстрел стартового пистолета. — Я жениться хочу! Повисла тишина. Та самая, которая давит на уши. У Алёнки щеки вспыхнули пунцовым от внезапного осознания масштаба момента. Она чувствовала, что Космос может сделать что-то весомое, что-то такое, что можно было бы расценить серьезным жестом. Но никак не подозревала о таком развитии событий. И когда это прозвучало вслух — стало страшно по-настоящему. Кирилл же будто провалился в вакуум. Лицо его вытянулось, взгляд стал стеклянным. Он ожидал чего угодно! Но не этого.       — Кос, а Кос? — брови его взлетели вверх. — Прислушайся к голосу разума! Слышишь? Слышишь, какую чушь он несет?!       — Да хренушки! Космос встал. Движение было резким, но в нем не было угрозы. Он открыл коробочку, достал кольцо. Белое золото с красивым камнем блеснуло в свете люстры. Он посмотрел на Алёнку. И в этом взгляде не было бравады. Только просьба довериться.       — Аленький, невестой моей быть согласна? Головину будто кто-то мягко подтолкнул изнутри. Сердце колотилось в горле. Она поднялась, глянула вниз на кольцо в руках Холмогорова, затем вверх — в его глаза. И выдохнула дрожащим голосом:       — Согласна.       — Я щас застрелюсь… — простонал Активист, закрывая лицо двумя ладонями. — Алис, где мой «Глок»?       — Может, током? — засмеялась Панфилова. — Ну, как-то гуманнее. Новый год все-таки.       — И ты, Брут… Блондинка одобрительно свистнула и захлопала подбадривающе:       — Горько!       — Ты че… — начал было Кирилл, но Алиса резко схватила его за рукав и чуть ли не рывком сорвала со стула, не давая договорить ему все то нелицеприятное, что крутилось у него на языке.       — Пойдём-ка ты мне поможешь с духовкой. На кухне она захлопнула дверь плотнее, чем нужно, и развернулась к нему.       — Головин, смирно! Он стоял, тяжело дыша. Внутри боролись два чувства — желание вмазать Космосу и понимание, что сестра действительно могла быть счастлива с этим оболтусом!       — Что за настрой! — продолжала Панфилова, уперев руки в бока. — Радоваться надо — твоя сестра влюблена, счастлива! Человек, между прочим, сделал серьезный жест. Прилетел из другого города, чтобы сказать тебе это в лицо…       — Бешенной собаке…       — …Я была очень рада встретить с тобой Новый год, — перебила его блондинка, — может быть, впервые в жизни я рада этому празднику. Так что не дай мне повод сегодня об этом пожалеть. Она видела, как ходят желваки на щеках Активиста, как сжимаются кулаки, скрытые в карманах. Но пыталась до него достучаться:       — Если продолжатся эти перепалки и ты будешь портить всем настроение — я тебя сама придушу, чтоб не мучался. Кирилл молчал долго. Смотрел на нее.       — Кончай, замполит, воспитательную работу, — наконец выдохнул он и выдавил улыбку. — Понял я.       — Уверен?       — Абсолютно.       — И обещаешь, что ничего и никто в этой квартире не пострадает? Он поймал ее серьезный взгляд, в котором плясали хитрые искорки. И вдруг усмехнулся.       — Обещаю. Как-то не охота снова ремонт делать за свой счет.       — Ах ты засранец!       — А я и не отрицаю. Они почти потянулись друг к другу, напряжение наконец стало растворяться, когда дверь осторожно приоткрылась, и в проеме показалась голова Космоса. Он выглядел почти виновато, но глаза оставались упрямыми.       — Там Ельцин уже туфту свою толкает. Кирюх, может, это… перемирие и на посошок? Переглянувшись с Алисой и получив от нее сильный шлепок кулаком по лопатке, Активист прикрыл глаза и кивнул:       — Но только до утра. Наш диалог еще не окончен!