Братья по-любому. Вернуть всë

«У всякого святого есть прошлое, у всякого грешника — будущее» — Оскар Уайльд.

Январь 1995-го

      Активист, натянув свитер, открыл настежь форточку в кухне и, глубоко вдыхая холодный воздух, в котором ощущалось ледяное дыхание зимы, закурил в открытое окно. Небо на востоке уже начало сереть, наливаясь жемчужным предутренним светом. Сугробы вокруг домов тускло серебрились. Автомобили, припаркованные во дворе, стали сизыми от тонкого слоя инея, стекла потеряля прозрачность, сделавшись молочно-белыми. Грея одну свободную руку подмышкой, Кирилл смотрел, как ширится и становится все ярче полоска света над восточным краем горизонта. Над городом будто завис холодный туман. Город пока молчал и спал… И такую приятную новогоднюю утреннюю тишину вдруг разрядил сердитый сигнал мобильника.       — Кирюха! С новым годом, брат! — Самара, бодрый и веселый, всегда поздравлял друга исключительно ранним утром, а не под бой курантов, за исключением тех раз, когда доводилось встречать вместе.       — С новым годом, брат, — эхом отозвался Головин.       — Счастья, здоровья, бабок вагоны, Алёныча поздравляй, успехов ей там в учебе… Активист выдохнул сигаретный дым и фыркнул:       — Мозгов побольше б лучше пожелал…       — Че такое случилось? — уловив его настрой через трубку, выдохнул Лев.       — Рубаха в жопу засучилась… — буркнул друг. — Мне тут подарок новогодний сестренка преподнесла — замуж собралась.       — О как… за Коса?       — Так, а я не понял щас… Даже за сотни километров Самара будто бы увидел, как мрачнеет лицо друга и спина его вытягивается по струнке. Но Лев только хохотнул добродушно:       — Да я уж пару месяцев в курсе. Берег твою нервную систему. Ну ты там сильно не распаляйся, ефрейтор Головин…       — Слышь, психолог!.. Я ж приеду — я ж с тебя в первую очередь шкуру спущу за укрывательство лазутчика в моем окопе! Но все эти мнимые угрозы Самарину были как мертвому припарка.       — Ты давай скорость сбавь. Дай сестре шанс. Новый год все-таки. Время чудес и всякой другой хрени, в которую мы с тобой уже давно не верим, а Алёнка — еще может. Дверь на кухню пришла в движение, тихо заскрипела. Головин оглянулся на вошедшую сестру. Наскоро распрощался с другом, пульнул бычок в окно и закурил вторую. Все это время неотрывно наблюдая за Алёной, которая ставила чайник на плиту, уплетала из банки соленые огурцы и мурлыкала себе под нос какую-то мелодию. Вся такая довольная, расслабленная, резко повзрослевшая… Активист пробежался по ее фигуре взглядом снизу вверх и обратно, что-то будто пытаясь выискать. И тут вдруг в голову закралась такая страшно-дурацкая мысль, которая, в прочем, как-то все-таки объясняла такое скорейшее желание Космоса жениться на девчонке. И он, не обдумав до конца, пульнул свой вопрос копьем прямо сестре в спину:       — Ты, может, ребенка ждешь? Алёнка подавилась огурцом, громко закашлялась и обернулась на старшего брата:       — Чего? — просипела, морщась. — Кир, ты б проверился. Старые травмы дают о себе знать?       — Ты как с братом разговариваешь?       — А ты с сестрой? — не уступила Головина. — Че сразу меня в «такие» записал?       — Какие — такие? Я уже гадаю на самое худшее!       — Где это было сказано, что беременность — это самое худшее?       — Так все-таки да?! Алёнка замолчала на пару секунд, наблюдая настолько озабоченные и растерянные глаза Кирилла. Всегда невозмутимый, неустрашимый Активист сейчас граничил с состоянием инфаркта от накрученных собой же мыслей.       — Кира, тихо ты! — вскинула сестра руки в усмиряющем жесте. — Нет! Просто у нас чувства, понимаешь? Чувства! Из-за них женятся, не всегда по залету!.. Нет, она представляла разные пути разговора со старшим братом, и даже рисовала в воображении, что Космос не минует участи получить в челюсть, но никак не могла представить, что Активист так разнервничается.       — Он же был твоим другом, ты же сам его всегда поддерживал, так почему, если он станет моим женихом, должно поменяться отношение к нему? Когда он сделал мне что-то плохое? Когда ты лежал в больнице, он меня оберегал и к отцу своему увез!       — А ты не в курсе, из-за кого я оказался в больнице тогда, не?       — Ты опустишься до таких низких манипуляций? — выгнула бровь сестрица. Нет, ну ни в какие ворота! То ли уже было очень сложно переломить своим авторитетом все аргументы сестры, то ли от переживаний Активист тупел у себя на глазах.       — Да что ты с ним делать-то будешь!.. — махнул рукой обреченно и хлопнул ею себя по лбу. — «Жена»… тебе восемнадцать лет, Алён!       — Вот именно, совершеннолетняя уже, какие ко мне претензии?       — А сразу почему нельзя было про него рассказать? Почему даже Самара и тот в курсе, а я...       — Ну, чуть попозже я дам тебе список всего, о чем я сразу не сказала. Издевается, зараза маленькая. Вся в него.       — Он дурак, — наконец выдохнул Активист вместе с дымом, глядя в окно на сизый «УАЗик». — Редкий, сказочный дурак. И ты такая же.       — Значит, мы идеальная пара, — Алёна слабо улыбнулась, почувствовав, что лед тронулся. И, чмокнув брата в колючую щеку, хрустнула очередным огурчиком и скрылась с кухни, пока Головину еще какая-нибудь подозрительная мысль в голову не залетела.       — И я дурак… нахера про залет ляпнул? — выдохнул тихо Кирилл и взялся опять за пачку сигарет. Его нелепое и грубое предположение о беременности было попыткой рационализировать катастрофу. Ему было легче поверить в эту причину, чем в то, что его маленькая сестра добровольно выбирает этот путь. Космос для него не был просто другом; он был зеркалом, в котором Кирилл видел свои собственные грехи. Выкурил сигарет пять, если не больше, прежде чем почувствовал на лопатках ладони Алисы. Она обвила руками его за шею, оставила теплую дорожку из поцелуев на его скуле.       — Доброе утро, Головин. Накурил — ужас! Дышать нечем… Что такой кислый? А, не отвечай, старая песня о главном… о молодоженах.       — Ну вот ты специально? — зыркнул на нее Кирилл, стоило блондинке от него отойти.       — А ты не рычи на меня. И на сестру не смей. Никакой самостоятельности девчонке не даешь. Узурпатор ты, что ли? Взгляд его серых глаз тут же до краев наполнился раздражением.       — Слушай, при всем уважении, не знаешь — нечего трындеть.       — Хамишь? — весело фыркнула Панфилова.       — Проясняю. Давали ей уже эту самостоятельность, только закончилось почти хреново. Хорошо, что… — он выдохнул тяжело, стоило только вспомнить мясорубку с Воландом, — живы остались.       — И ты решил теперь не выпускать ее из-под одеяла до конца жизни?       — Ну не утрируй, хватит.       — Ты что-то слишком злобный даже для тебя… Ей не восемь, Головин. Ей восемнадцать. Она мне все рассказала. Выбрала Космоса она не потому, что он весь из себя мажорчик и крутой. Она его с того света вытащила, когда ему было плохо. Она в нем человека увидела раньше, чем он сам в себе его разглядел. Ты хочешь эту связь разорвать? Попробуй. И тогда она тебе этого никогда не простит.       — Да что ты со мной как с умственно-отсталым, а? — не выдержал этого назидательного тона Активист и злостно швырнул едва начатую сигарету в окно. — Устроили мне тут фонд борьбы за права Холмогорова!       — У каждого святого есть прошлое, у каждого грешника есть будущее.       — Боже, я на лекции по философии, что ли… Алиса понимала: он будет рычать, хамить и злиться, но в конечном итоге услышит ее. Не потому, что она сильнее, а потому, что она его единственный легальный способ быть слабым. И это осознание давало ей силы стоять на своем, глядя прямо в его грозные серые глаза, не моргая и не отступая.       — Так сказал мой любимый писатель Оскар Уайльд. И хорошо сказал. А я добавлю: ты Космосу в этом будущем отказываешь только потому, что сам боишься поверить в свое.       — С чего вдруг я боюсь в свое-то верить? — нахмурился Головин.       — Не знаю. — Алиса чувствовала себя сапером, который аккуратно снимает растяжки с его души, зная, что один неверный жест — и он снова замкнется в своем глухом, немом панцире. — Либо разделяешь как-то нас с сестрой, как мух и котлеты. Значит, мне с тобой не опасно, а сестре с другим, твоего поля ягодой — очень даже? Активист еще минуту буравил взглядом дыру в оконном стекле, словно надеялся, что иней там сложится в какой-то понятный ответ. Алиса не уходила. Она стояла рядом, не пытаясь его обнять или задобрить. Только спокойно поправила воротник его свитера. Ее пальцы коснулись его кожи, и Кирилл против воли чуть расслабил плечи.       — Алёнка не дура. Она все видит. Если она выбрала Космоса, значит, она согласна на такую жизнь. Так же, как я согласилась на тебя. Или ты думаешь, я тогда в розовых очках была? Головин криво усмехнулся.       — Ты всегда была с приветом, Панфилова.       — Вот и она такая же. Головина, одно слово. Он тяжело выдохнул, чувствуя, как внутри что-то окончательно перегорело. Вся эта ярость, копившаяся с момента звонка Самары, вдруг показалась тяжелой и совершенно бесполезной ношей. Сражаться с Космосом было можно, с врагами — нужно, но воевать с собственной сестрой, которая просто хочет жить, было делом заранее проигрышным.       — Она выросла, Головин. Смирись. Кирилл молча кивнул. Он подошел к столу, взял недоеденный Алёнкой огурец и задумчиво захрустел им, глядя на закрытую дверь кухни.       — Иди к ней, — Панфилова легонько подтолкнула его в спину. — И не смей там больше про «залеты» заикаться. А то я сама тебе в челюсть дам. Он вышел в коридор. Алёна сидела в большой комнате, поджав под себя ноги, и делала вид, что очень увлечена каким-то журналом, хотя страница не переворачивалась уже минут пять. Услышав шаги брата, она напряглась. Кирилл остановился в дверном проеме, помолчал, потер нервно лысый затылок и наконец позвал ее:       — Алён? Она подняла на него настороженные глаза.       — В общем... — старший брат кашлянул, изучая носки своих тапок. — Если этот длинный тебя хоть раз обидит... Ты… Кстати, а где он?..       — Спит еще.       — Спит он, блин… А я тут всю ночь… — он откашлялся, отмахнулся. — Ладно, как зенки свои распрекрасные раскроет, веди на кухню. Пообщаемся. Алёнка замерла, медленно переваривая услышанное. На ее лице отразилась целая гамма чувств: от недоверия до тихой, сияющей радости.       — Серьезно? Без твоих злобных приколов и угроз?       — Если вести себя будет как человек, а не как обычно — то без, — проворчал Кирилл и, развернувшись, бросил через плечо: — И хорош лыбиться. Я еще не все решил. Он вернулся на кухню, где Алиса уже вовсю гремела посудой. Сел на табурет, снова потянулся к пачке, но, поймав строгий взгляд блондинки, виновато убрал руку. За окном январь 1995-го окончательно вступил в свои права: город просыпался и жизнь, вопреки всем страхам Головина, продолжалась — шумная, опасная и, черт возьми, все-таки настоящая.

***

      Короткие новогодние праздники подходили к концу, и перед Рождеством, как и планировали Женька с Космосом, бригадиры и друзья, кто смог, отправились на Ваганьковское кладбище. Снег в тот день валил густой, тяжелый, словно само небо пыталось спрятать под белым саваном все то, что болело и не заживало. Шестое января, канун Рождества — время, когда положено ждать чуда, но на старом кладбище чуда не ждали. Здесь ждали только тишины. То ли от осознания, на чью могилу они идут, то ли от влажности в воздухе Дунаева пробирало до костей. В горле застрял сухой ком. В памяти еще стоял Саня Белов — живой, смеющийся тем самым прищуренным взглядом дембель. Не сказать, что в нынешних реалиях таких, как друзей Кареглазой, могло ждать что-то иное, но все-таки когда это касалось знакомых, хотелось всегда думать, что не коснется… Они шли узкой, едва пробитой тропой. Впереди двигался прилетевший утром из Саратова Космос. Маленький Ванечка сидел на его руках, прижимаясь к его теплому пальто и не по-детски серьезно вглядываясь в заснеженные надгробия. За ними, оберегая каждый шаг беременной Жени, шли Дунаев и Валера, поддерживая ее под локти с двух сторон. Фил оглядывался на Ольгу, шагающую позади всех, привычно оттягивающую ту минуту, когда вновь увидит надгробие своего мужа. Когда подошли к ограде, все негласно замедлились, давая Оле пройти первой. Она присела на самый край у изголовья могилы. Оля с похорон больше не плакала вслух. Просто смотрела в эти синие глаза на памятнике и шептала. Одними губами, едва уловимо, она рассказывала Саше про то, как растет сын, и как невыносимо пусто в их спальне по ночам. Валера стоял рядом, сжав челюсти так, что желваки ходили ходуном. Женя осторожно положила цветы на холодный гранит Сашиной могилы, а затем они все вместе подошли к соседнему захоронению. Здесь покоилась Татьяна Николаевна. Женька медленно опустила букет и на ее могилу. Снег продолжал падать, укрывая их плечи, и казалось, что время здесь застыло, превратив месяцы разлуки в одну бесконечную, пронзительную секунду. Прошло восемь месяцев с того страшного мая, но для настоящей боли этого было слишком мало. Космос достал две сигареты, подпалил обе, одну положил на выступ у Сашиного памятника, другую закурил сам.       — Стоило уехать… Все с ног на голову. Поверить не могу, — глядя на могилы, скорбно и тихо пробормотал Дунаев. Женька подошла к нему, коснулась его плеча. И сама про себя заговорила с семейством Беловых. Над кладбищем кружилась ленивая, сонная метель. Пацаны и Женька отошли к машинам, оставили Олю наедине с могилой. Кос неторопливо щелкнул зажигалкой, прикуривая. Затянувшись, скосил взгляд на Андрея и на его лице промелькнуло что-то теплое, почти мальчишеское.       — Ну чё, Андрюх, как тебе в новом статусе отца? Дунаев, кутаясь в воротник куртки, обернулся. На губах появилась мягкая, немного растерянная улыбка.       — А как это лучше описать?.. Волнительно. Удивительно немного… Космос понимающе хмыкнул, перекатывая сигарету в губах, и повернулся к Женьке.       — Малая, — обратился он к ней, лукаво выгнув бровь. — А ты обрадовала дружбана, что мы там планировали породниться? Женька, кутаясь в шубку, мягко улыбнулась Андрею:       — Милка очень хотела видеть Коса крестным для Варьки.       — И славно, — пожал плечами Дунаев. — А ты мамка. Снова.       — Да уж, я теперь самая многодетная мать! — Пчёлкина легонько рассмеялась, положила ладонь на свой округлившийся живот. Она ведь уже считалась крестной для Ванечки Белова, а теперь вот — Варя Дунаева. Поправив сбившийся платок, она хитро прищурилась, глядя на Космоса. — Кстати, Космик, как твоя поездка в Саратов? Как там наши Головины? Как прошло предложение руки и почек?       — Ты че, жениться собрался? — удивился Дунаев. — Ё-моё, на ком?       — На Алёнке. Андрей растерянно улыбнулся, качая головой. Мир вокруг него будто в очередной раз приподнял планку удивления.       — Нет, господа, вы не перестаете меня удивлять, — выдохнул Дунаев, поправляя шарф. — Я пропустил просто весь шокирующий прейскурант за годы в этой армии!.. Холмогоров, фыркнув, лениво стряхнул пепел с сигареты. Воспоминания о саратовском вояже до сих пор отзывались под кожей глухим волнением.       — Короче, прошло, как и предполагалось — Активист чуть не превратил новогоднюю ночь в ночь длинных ножей. Ну, как видите, живой, почти не отпизженный.       — Так он дал согласие?       — Один на один пришли к пониманию. У меня все-таки есть на него один рычаг давления… — Космос не озвучил вслух об этом рычаге, но он единственный знал тайну Головина и его истинном родстве с младшей сестрой. Конечно, он не давил грубо и в открытую на Кирилла, но все-таки смог ущипнуть его так, чтобы тот смягчился. Правда, это не помешало Активисту пообещать жуткую расправу над Холмогоровым, если Алёна словом или делом пострадает из-за своего будущего жениха.       — И когда вы нас на свадебку позовете? — улыбнулась Женька.       — О, это я пока без понятия!.. Главное, сам факт — Кирюха принял наши отношения. А там уже как карта ляжет…       — Я надеюсь, это все серьезно, а, Космик? Или красивый спектакль, чтобы только узаконить перед старшим братом ваши утехи, м?       — Малая, ну я че, подлец, что ли?       — Еще какой... — вклинился молчавший до этого Фил. Он сидел в машине с открытой дверью и просто глядел на возвышающиеся в снегу кресты и памятники. — Ты могилу своей Черновой давно навещал? В воздухе моментально зазвенела ледяная, душащая тишина. Словно провод оголенный перерезали, и искрами обожгло. Упоминание Риты Черновой ударило по Космосу хуже судейского приговора. Прошлое, со всеми его смертями, кровью и невыплаченными долгами, снова заворошилось внутри, напоминая о себе. Женька нахмурилась, переводя строгий взгляд на брата. Портить сегодняшний день, возвращаясь в тот ад, из которого парни едва выкарабкались, никому не хотелось.       — Так, все, стоп! — отрезала она, вставая между парнями. — Такой праздник на носу, не будем ворошить старое. Договорились? Пацаны смолчали. Космос сделал глубокую затяжку, пряча глаза. Вечный «перекати-поле», задыхающийся от собственного импульсивного нрава, он понимал: пацаны в нем еще сомневаются. Будто нарочно своими попытками пытаются заставить и его усомниться в себе. Алёна стала для него вторым шансом, который судьба обычно не дает таким, как он. С Черновой он был слаб. Он помнил свою нерешительность, свою трусость, то, как он метался, не зная, как защитить, как удержать... И в итоге потерял всё. Гибель Риты стала для Космоса личным адом, из которого он выбирался два года через наркотический угар и саморазрушение. Теперь же все было иначе. Криминальные разборки остались в прошлом году, их бизнес легализовался, и у них было все необходимое для жизни. Но внутри Холмогорова все еще сидел тот напуганный мальчишка, который боялся не успеть. Предложение в Саратове было его манифестом. Он специально сделал этот красивый, почти вызывающий жест перед лицом Активиста. Но чем сильнее давил Головин, чем больнее укусил сейчас Фил своим упоминанием о прошлом, тем упорнее Космос сжимал кулаки. Он бросил окурок в снег и раздавил его носком ботинка с какой-то яростной решительностью. Космос больше не хотел быть «тем самым Косом», вечно влипающим в истории. Он хотел быть мужчиной, который способен построить что-то на пепелище своей прежней жизни. Поэтому послушал Женьку, выдал подтверждающее:       — Договорились.

***

      Отпуск у Жени закончился сразу с окончанием праздников, вечером того же дня после посещения Сашиной могилы она, Андрей и Милена с дочкой вернулись в Петербург. Девушке хватило времени, чтобы купить новую форму и халат, которые теперь могли налезать на ее округлившуюся фигуру. Как бы все близкие не уверяли Пчёлкину, что с беременностью она просто расцвела и похорошела, сама девушка была иного мнения. Неужели за новогодние праздники на харчах мамы, свекрови и матери Дунаева так растарабанило? Вот вспомнить Миленку — тростиночкой отходила все восемь месяцев, а Женька? Придирчиво оглядывала себя со все сторон, чуть ли не плача. Кто ж наградил ее этой широкой костью — мамочка или залетный папочка? Поди теперь узнай.       — Жень, ну голова ж так закружится! — глядя на стоящую у зеркала подругу, хохотнула Гаспарян, любезно взявшаяся открахмалить и отгладить ее форму.       — И зачем я столько ела, а? — в голосе Жени звенело вселенское расстройство, чуть ли не до слез, пока она рассматривала себя в зеркало. — Ведь вспомни, на дембель Дунаева я такой не была, а прошло всего три недели!       — Так у тебя же малыш растет уже не по дням, а по часам. Вот к гадалке не ходи — парень будет. А как родишь — все сойдет. Уж мне поверь! Отставив утюг, Милена стянула с гладильной доски вещи, встряхнула халат и оповестила Пчёлкину, что все готово.       — Оцените наши услуги по пятибалльной шкале?       — Десять, — хохотнула Женя, глянула на часы над телевизором и обернулась к подруге: — Задержала я тебя, Милка. А вам завтра с Дунаевым целое ответственное дело!.. Андрей в новогодние сказал — идем подавать заявление. И они завтра пойдут. Потому что так должно быть. Но почему-то сегодня Милена ощутила в животе стремительно нарастающий ледяной ком. И улыбка ее почему-то стерлась с лица, стоило только Пчёлкиной заикнуться о завтрашнем дне.       — Милка, ты чего? Гаспарян растерянно повела плечами, глядя на дремавшую на кровати Варьку. Она любила Андрея. И дочку родила из любви. Светлой, тихой, упрямой любви. И, когда Дунаев взял Варьку на руки впервые, Гаспарян увидела в его глазах то, что не сыграть: нежность, страх и гордость. Он полюбил Варю сразу, не спал ночами, если было нужно. Он понимал и чувствовал, как она дышит, первым часто вставал к кроватке. Он закрывал Милену от любых разговоров, встал перед родителями тогда так, как встают только за свое… В этом было столько настоящего, что сомневаться казалось почти кощунством. Но были ли это те чувства, которые испытывала к Дунаеву сама Милка? Именно это и стало причиной внутреннего беспокойства, которое нарастало в груди, как снежный ком. Потому что Милена знала Андрея. Она знала, насколько в нем глубоко вшито слово «должен». И в какой-то момент ее стала преследовать одна тихая, вязкая мысль: «А не вынудила ли я его на эту жизнь?». Гаспарян не говорила об этом вслух. Она улыбалась, когда он целовал Варю в макушку. Она смеялась, когда он смешил ее. Она благодарила его за каждую защиту. Но ночью, когда он спал рядом, она смотрела в потолок и думала: «Если бы не малышка… Он бы выбрал меня?». Ее, свою одногруппницу из Питера, боевую подругу, с которой была физика. Но вот химия?.. Для нее вдруг это стало вопросом. Любовь ли это или порядочность, доведенная до конца? Гаспарян боялась задать вопрос. Потому что знала, что Дунаев может остаться не потому, что любит. А потому что не умеет иначе. Примером долго была Тоша. Парень тянул эту девчонку, страдал, но не любил, потому что любил Женьку. Просто потому что не умел спокойно жить, зная, что кому-то больно из-за него. И именно это стало Милениным страхом. Когда Милена заговорила, Женька сначала даже не поняла, что именно ее насторожило. Слова были правильные, логичные — про ЗАГС, про «сейчас расписаться, а свадьбу летом», про родителей, которые все обсуждают спокойно и разумно. В этом не было ничего тревожного… Тревога была в другом — в том, как Милена вдруг произнесла: «Боюсь я этого шага, будто я виновата…» — и тут же будто испугалась собственной слабости. Женька знала ее слишком давно, чтобы не почувствовать разницу. Милена никогда не говорила о себе так. Она не анализировала свои страхи вслух. Она проживала их молча, пережевывала внутри и выходила уже с решением. Выслушав же все, Пчёлкина аккуратно сложила свою форму и, скрестив руки на груди, присела в кресло. Она смотрела на подругу долго, без привычной усмешки.       — Милка, — наконец произнесла она, — ты никогда не была мнительной. Весь твой страх основан только на том, что думаешь, что он делает это потому, что так правильно, а не потому, что у него к тебе чувства? Гаспарян опустила глаза и кивнула.       — И самое страшное, что я не знаю, как это проверить, не разрушив ничего. Женька задумалась.       — А тебе обязательно проверять? Милена не сразу ответила. Присела рядом с дочкой, провела нежно костяшками пальцев по ее виску, убирая блондинистую прядку волос.       — Потому что… — она сглотнула, — мне кажется, не будь Вари — не было бы и этого шага. Женька приподняла бровь.       — А тебе не кажется другое? Например, что Дунаеву этот удар по башке был очень кстати? Это ты в нем видела и видишь вечное твёрдое. А так… он же простой человек, хоть и на вес золота. Но это не отменяет того, что он путался раньше и путался бы дальше, если бы не вы с Варькой. Милена резко подняла глаза.       — Вот именно. Потому что его личная жизнь всегда была у меня перед глазами. И я видела, знала, что он любил тебя, Жень. И когда был с Тошей — тоже любил тебя. И мне сейчас кажется, что…       — А ну прекрати.       — А что прекращать? В голосе Гаспарян будто отразилась вселенская усталость.       — Тебя какая холера покусала? Что за настрой? — Женя раздраженно вздохнула. — Да будь Дунаев обязан тебе только из-за ребенка, он бы не пошел на этот шаг. Надо же было такое надумать — «из чувства долга»! Долг заставляет платить алименты! Долг не заставляет жениться. Мы на пороге двадцать первого века, как-никак!.. Милена слишком долго держала всё под контролем, была сильной до самозабвения. И когда наконец стало безопасно — ее накрыло. Женька, конечно, не осуждала. Она понимала, что после такой концентрации силы обязательно приходит откат. Организм требует слабости, а душа — чтобы ее пожалели. Даже если ты всю жизнь была той, кто жалеет других. Но вот в отличие от подруги, Женя не могла усомниться в Андрее. Нет. В этом месте у нее не дрогнуло ни на секунду. Она слишком хорошо знала Дунаева, чтобы допустить мысль, что он способен связать себя из благодарности или из долга. Он мог быть упрямым, мог тянуть с выбором, мог мучительно долго думать — плавали, знаем! Но добровольно связывать себя узами там, где «надо», а не «хочу», — нет. Это было бы против его природы. Но то, что Пчёлкина вдруг остро почувствовала от подруги, так это то, насколько этот ее женский страх тихий, почти постыдный: быть нужной, но не единственной. Быть важной, но не первой. Быть правильной, но не желанной. Она сама была на ее месте. Вот только ее мужчины все-таки были еще теми гремучими лесами, пойди, разберись в них… Дунаев — это другое. Дунаев имя фактически нарицательное, к нему сомнения отключены автоматически. Пчёлкина видела, как он смотрит на Милену. Не как на женщину, которой обязан и даже не как на мать своего ребенка. Там было что-то спокойное, почти бережное — нежность. Да, это слово бы идеально подошло. И это невозможно сыграть из чувства долга. Женя подошла со спины, мягко обняла подругу, смыкая руки у нее на груди, и уткнулась подбородком в плечо.       — Дыши, Милка. Дыши, — тихо попросила ее. — Мандраж перед загсом — это обязательная часть программы, без него замуж не берут.       — Смешно… — едва слышно отозвалась Милена. Женька вздохнула и развернула подругу к себе, не выпуская ее плеч. Она смотрела на Милену так, как смотрят только очень близкие люди — с абсолютной верой.       — Послушай меня. Ты же знаешь Дунаева? И знаешь, что он — один из лучших людей, которых эта жизнь нам вообще подбросила. Она сделала паузу, подбирая слова, и в ее глазах блеснула утешающая нежность:       — И на самом деле даже не важно, разрывает ли его сейчас от любви так, как нам, девчонкам, того хочется... Важно другое: он всегда будет рядом. Всегда. Он будет оберегать самое святое, что у него есть — тебя и дочку. Потому что только вы с мелкой дали ему вкус к жизни. Женин голос стал тише и проникновеннее:       — Вы все втроем заслужили быть счастливыми. Просто так. Оглянись сама — много ты сейчас видишь по-настоящему счастливых лиц на улице? Время такое... А вы — будете. Милена глубоко вздохнула, чувствуя, как комок в горле наконец исчезает. Слова Женьки легли именно на те раны, которые зудели от сомнений. Она кивнула, быстро вытерла уголок глаза и, улыбнувшись мягко, обняла подругу крепко. И вдруг рассмеялась через пару секунд, потому что малыш в животе Жени усиленно забил пяткой.       — Ну все-все, Пчёлкины! Только не деритесь — уговорили.

***

      Дунаев и Милена стояли перед дверями Адмиралтейского ЗАГСа, совсем новоиспеченного и недавно открытого дворца бракосочетания в стенах исторического особняка, сохранившего дух аристократической строгости.       — Ну что, Милка? — Андрей крепко сжал ладошку девушки и распахнул перед ней массивную парадную дверь. — Вперед! Эта дверь служила своеобразным рубежом: за ней шум города мгновенно затих, уступая место торжественному спокойствию. Внутри Адмиралтейский ЗАГС на глазах будущих молодоженов преображался. Если снаружи он казался строгим чиновником, то внутри раскрывал как гостеприимный хозяин старинного салона. Сердцем интерьера служила великолепная лестница с коваными ажурными перилами. Ступени вели к главному залу. Пространство было наполнено ощущением уюта: мягкие ковровые дорожки, антикварная мебель и приглушенные тона отделки создавали ощущение, что они находились в частном особняке XIX века. Андрей старался выглядеть невозмутимым. Но в кармане он то и дело ощупывал паспорт. Милена чувствовала себя так, будто идет на экзамен, к которому готовилась всю жизнь, то и дело поправляла юбку и приглаживала волосы. Андрей выложил документы на стойку. Сотрудница загса кивнула:       — Заполняйте по образцу. Фамилию менять будете? Милена быстро взглянула на Андрея, Дунаев улыбнулся женщине за столом:       — Конечно, будет. Когда они отошли к высокому лакированному столику, чтобы заполнить бланки, тишина коридора вдруг стала давить на уши. Милена замерла с ручкой в руке.       — Андрейка… — тихо позвала она, не поднимая глаз.       — М-м? — Андрей сосредоточенно вписывал серию паспорта. Вдох-выдох. Вдох…       — Ты уверен? Дунаев медленно повернул голову, глядя на Гаспарян с искренним непониманием. Секундная пауза затянулась, в воздухе повисло тяжелое недоумение.       — В смысле — уверен? — переспросил он, растерянно моргая. — Милка, ты чего? Мы же здесь. Квитанцию вон оплатили… А как иначе-то? Он посмотрел на нее так обезоруживающе и просто, что Милена слабо улыбнулась и придвинула бланк к себе:       — Да нет, ничего. Просто волнуюсь... Андрей хмыкнул, все еще немного дезориентированный ее вопросом:       — Ты давай заполняй скорее, нам еще с Великом в институт успеть, пока в пробку не встали, — и снова склонился над столом, стараясь выводить буквы как можно красивее. «Шевроле» Самары подъехало к загсу почти одновременно с подошедшим к дверям Лешкой Велосипедом. Женя, укутав потеплее Варьку, вышла из машины, отсалютовала другу. Велосипед подошел, поцеловал Пчёлкину в щеку и поежился от мороза.       — Ну чего они там, застряли, что ли? — покосился он на дворец бракосочетания и в нетерпении протер очки. — Сейчас деканат на обед закроется и кукуй там еще два часа…       — Ну хватит тебе бубнить, Лешка! До армии ты таким не был.       — Привык все делать по расписанию, видимо… Ты не обращай на меня внимания, я, наверное, просто сильно изменился.       — Ну не кардинально, — повела бровью Женька, — возмужал, совсем не тот беспечный авантюрист.       — Да. Тогда я легче смотрел на жизнь, был глуп. Слышать подобное от Лешки было удивительно.       — А сейчас?       — Во всяком случае, повзрослел, — заметив ее взгляд, Велосипед нахмурился: — Перестань, пожалуйста, улыбаться! Женя вздохнула.       — Давай прекращай этот упаднический настрой, вам надо настроиться на учебу. Ну, где этот твой неувядающий позитив?       — Позитив! Вот, ты подтверждаешь, до какой степени я был глуп! Просто беспросветно… Нифига я не доучусь, мой мозг напрочь атрофировался в этой армии… Полтора года просыпаться и знать, что тебе что прикажут, то и надо делать… Женя смотрела на него с досадой. Эти годы действительно изменили их, и на душе стало тошно.       — Ты что, не веришь в свои способности?       — Хрен знает, Филька… Тут посмотришь по сторонам — страна черт знает куда катится. Ну доучусь я, а дальше?       — Работать. Настоящие врачи нужны во все времена и в любой больнице. Велосипед вдруг рассмеялся.       — Тебе легко говорить… Ты-то приспособилась к жизни… Пчёлкина вдруг вспыхнула.       — Приспособилась?!       — Ну, устроилась…       — Ах, вон как… — она до боли закусила губу. — Ты даже понятия не имеешь, через что я проходила с того момента, как вы с Дунаевым ушли в армию. Понятия не имеешь, через что прохожу сейчас, каждый день. Думаешь, мне легко? Или думаешь, что я устроилась на великую должность и… Пчёлкина раскраснелась, запнулась, разозлилась на Лешку, в моменте забывая, что ему действительно тяжело вернуться и страшно от будущего. Лев, сидевший за рулем, увидел, как Женя распаляется, нахмурился, вышел из машины. Пчёлкина уловила его движения краем глаза и вдруг остановила поток слов, выдохнула ожесточенно и со всей обидой в голосе вынесла заключение Лешке:       — Я не приспособилась, я живу! А ты… Расклеился, как… Да ну тебя! Мужик же, отслужил уже, а ему страшно доучиваться, видите ли!.. В этот момент Дунаев и Миленка вышли из загса и наткнулись на раскрасневшуюся Женьку и напряженного Велосипеда с виноватым взглядом.       — Кареглазая, что случилось? — Андрей обхватил подругу за локоть, пока Милена забирала дочку из ее рук.       — Да это я виноват… — признался Лешка. — Наговорил малость не того.       — Щас как дам! — замахнулся на него шуточно Дунаев. — Ей нервничать нельзя, забыл? Или очки не протер, не видишь? Лешка поджал губы. Действительно, не стоило о своих страхах говорить, кому они нужны? Только Женьку зря обидел, надавил, хоть и завуалированно, на то, что ее уже давно преследовало со второго курса института — с такими «братьями» и мужем ей даже делать ничего не надо. Есть связи, есть бабки — пути везде открыты! И сколько сил физических и моральных пришлось приложить Жене, чтобы доказать, что она добивается своих высот сама — только ей известно.       — Прости, Филька. Не сердись, слышишь? Пчёлкина отвернулась, глубоко вздохнула. Затем кивнула на машину Самары и отчеканила:       — В машину все садитесь. Ехать пора. Сначала Самара отвез Женьку до Лиговского проспекта. Дунаев выскочил с заднего пассажирского, помог подруге выйти из машины и улыбнулся:       — Ты до скольких сегодня работаешь?       — Официально — до девяти. А там уже как пойдет.       — В твоем-то положении только и работать до ночи, угу…       — Дуна-а-аев… — улыбнулась она мягко, потрепав его по плечу. Ей даже говорить не надо было, что она имеет ввиду, поэтому он поспешил добавить:       — Я к тому, что хотел к тебе заехать вечером. Поговорить.       — Я позвоню вам на квартиру, как закончу. Андрей согласно кивнул, поцеловал подругу в висок.       — Шагай аккуратно.       — Ой, блин, как же я скучала по твоему заботливому бубнежу! — хохотнула Женька, удаляясь к дверям клиники.

***

      Воздух в ординаторской казался густым, пропитанным запахом спирта и ощущением страшного отчаяния. Майя сидела на диванчике в углу, сжимая в пальцах кружку, на дне которой плескались остатки коньяка. Каждая капля обжигала горло, но не могла унять ледяную дрожь внутри. Женщина проклинала всех — Малиновского, конечно же Женю и гадалку Лилит, к которой она проложила твердую тропу еще до нового года. Ничего из ее советов и приворотов так и не сработало. Прежняя Майя, гордая и знающая себе цену, не столкнувшаяся еще с таким страшным и разрушительным чувством как ревность, просто бы в ужас пришла, увидь себя нынешнюю.       — Будь ты проклята… — хрипела она, глядя в пустоту. — Ты и ты… и ты… и твои обряды, и твои обещания... В голове набатом била одна и та же картина: Женя Пчёлкина, входящая в холл клиники после праздников. Глубоко беременная. Скрывать очевидное стало невозможно: живот, который в ноябре, когда Майя уходила в отпуск, еще не был так заметен, теперь отчетливо обрисовывался под тканью халата. Она шла тяжело, но с каким-то пугающим спокойствием. И Вадим… Вадим смотрел на нее так, как никогда не смотрел на Майю за три года их «швейцарского благополучия». Ярость, смешанная с алкоголем, вытолкнула Майю из кресла. Она не шла — она прорывалась сквозь пространство, пока не оказалась перед дверью кабинета Малиновского. На дверь обрушился страшный грохот ее кулаков. Дверь распахнулась. Вадим стоял на пороге, его лицо застыло в маске холодного недоумения.       — Я войду, — Майя ввалилась внутрь, едва не задев плечом косяк. Глаза ее горели нездоровым, лихорадочным блеском.       — Ты чертовски пьяна, Майя, — отчеканил он, и его голос был подобен скальпелю. — Какого черта ты творишь?!       — Ты меня еще отчитывать будешь?       — Имею право. Срочно приведи себя в порядок и поезжай домой. Ты меня поняла? Малиновский не повышал голоса, но в его тоне сквозила такая брезгливость, что Майю передернуло.       — Надо же… — она горько усмехнулась, опершись о край его стола. — Пьяную Пчёлкину ты до дома лично сопровождал, значит… А меня? А что я… конечно! Боишься, наверное, что после таких провожаний еще раз отцом станешь? В кабинете повисла тяжелая, звенящая тишина. Мужчина замер. Однажды, четыре года назад, в своем же кабинете Вадим Малиновский выслушивал подобный упрек от Женьки, что, мол, есть у него дочка. Ирония судьбы — но ни к одному ребенку Вадим не имел никакого отношения. Однако такое состояние и поведение Майи натолкнуло его на причину всего ее поведения сейчас. Женька. Конечно, беременная Женька. Попытки Майи связать Вадима с ребенком Жени были отчаянным способом оправдать собственную ненужность в его жизни.       — Какую чушь ты несешь, боже мой… — Вадим устало выдохнул, потирая переносицу. Он подошел к тумбочке у зеркала, где стоял графин с водой, налил воды в стакан и протянул женщине. — На, выпей. Майя резко, с силой оттолкнула его руку. Вода плеснула на безупречно белый, накрахмаленный халат Малиновского. Он зажмурился, медленно и порционно выдыхая через нос, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Он буквально заставлял себя не сорваться.       — Ты можешь плести мне что угодно, — прошипела Майя, подаваясь вперед, — но я знаю — этот ребенок от тебя! Иначе ты бы не бросил меня так быстро, так грубо. Ты бы не вился вокруг нее, не страдал бы, не опекал! Какому мужику есть дело до беременной девки, если только она не носит его ребенка?! Вадим открыл глаза. В них не было гнева — только бесконечная, вымороженная усталость.       — Любому нормальному мужчине, который воспитан в этой стране уважительно и бережно относиться к женщинам. Тем более — к женщинам в положении. И уж тем более, если эта женщина — твой подчиненный сотрудник, за которого ты несешь ответственность.       — Врешь! — сорвалась она на крик. — Все ты врешь! Ты любишь ее!       — Я дам тебе таблетку, и ты поедешь домой. Могу вызвать тебе такси, — его голос снова стал ровным, лишенным всяких эмоций. — С тобой сейчас невозможно и абсолютно бесполезно разговаривать.       — Потому что ты редко это делал…       — Майя, — Малиновский сделал шаг назад, увеличивая дистанцию до размера пропасти. — Мы друг другу никто. Напомнить? Я терплю твои закидоны только по самым очевидным причинам: я все еще пытаюсь уважать тебя и твой труд. Не заставляй меня перестать делать и это. Майя пошатнулась, словно от физического удара. Слова «мы друг другу никто» эхом отозвались в пустоте ее измученного сердца. Будто она не слышала этого раньше. Она медленно выпрямилась, пытаясь вернуть себе остатки достоинства, но пальцы ее все еще дрожали.       — Не будет вам счастья, понял? Не будет, — она поплелась к выходу, цепляясь взглядом за обстановку кабинета. — Я это так не оставлю. Понял ты? Я не оставлю... Дверь за ней закрылась с глухим стуком. Вадим остался стоять посреди кабинета, глядя на мокрое пятно на своем халате. Тяжелая атмосфера недосказанности и надвигающейся грозы заполнила комнату, и где-то в глубине души он понимал: Майя права лишь в одном — спокойной жизни в этой клинике больше не будет. Вадим тяжело вздохнул, шагнул к столу, выдвинул нижний ящик и среди стопок документов нащупал почти новую пачку «Мальборо». Выудил одну сигарету и двинулся на выход. До Женевы Малиновский почти не курил — разве что в те редкие моменты, когда моральный компас начинал вращаться слишком быстро, сбивая с толку. В Женеве же, когда одиночество и холод начали разъедать его изнутри, сигареты стали верными спутниками вечерней бутылки виски. Вернувшись на родину, он бросил, решив, что этот этап пройден, но дежурная пачка в столе все же осталась — как страховка на случай ментального крушения. Он спустился по запасной лестнице, минуя ярко освещенный холл. Стеклянная дверь выпустила его на задний двор клиники. Январский воздух встретил его пронизывающим, сырым холодом. Ночь уже полностью вступила в свои права, окрасив небо в грязно-лиловый цвет. Под ногами захрустела ледяная каша, а изморозь, висевшая в воздухе, пробрала до костей за считаные секунды. Но для Вадима эта стужа была благословением — она отрезвляла после удушливого аромата коньяка и дешевых угроз Майи. Он щелкнул зажигалкой. Огонек на мгновение осветил его резкие черты лица, прежде чем превратиться в тлеющую алую точку. Малиновский глубоко затянулся, прикрыв глаза, и выдохнул густой дым, который тут же смешался с паром. Тишина заднего двора была абсолютной, нарушаемой лишь тихим гулом проспекта. Он наконец-то был один.       — Ты чего куришь? Голос прозвучал так внезапно, что Вадим от неожиданности резко выдохнул, дым попал не в то горло, и он зашелся хриплым кашлем. Сигарета, описав в воздухе короткую дугу, полетела прямиком в сугроб.       — Черт… — прохрипел он, глядя на темный силуэт в дверях. В проеме стояла Женька. Укутанная в шубу, она казалась в этом ночном полумраке каким-то нереальным, светлым видением. Когда приступ кашля утих, Вадим выпрямился, чувствуя себя как нашкодивший подросток, пойманный директором школы за гаражами. Ему было тридцать пять. Он был ведущим хирургом, уважаемым человеком, мужчиной, который привык держать всё под контролем. Но единственное, что — он годами старательно скрывал от Пчёлкиной свою эту вредную привычку.       — Ты… ты чего здесь делаешь?       — У меня операция сложная была, задержалась, — Женя медленно подошла ближе, остановилась в полуметре от него, и в свете фонаря Вадим увидел ее лицо — бледное, сильно уставшее.       — Ну какая операция? Второй час ночи! — возмутился Малиновский. — Ты давно уже в люльке должна быть! Она усмехнулась, но взгляд ее был серьезным, изучающим. Она смотрела на него снизу вверх, и этот взгляд — открытый, без тени той ядовитой ревности, что была у Майи — заставил его сердце пропустить удар.       — А ты чего здесь, начальство?       — Поступили полчаса назад двое, везли с курорта. Ребенок — но он отделался переохлаждением, и отец его с множественными переломами, черепно-мозговая и внутреннее кровотечение… Сейчас пойду оперировать. Там из нейрохирургов есть кто? Пчёлкина только сочувствующе пожала плечами.       — Да нет никого… Майя испарилась. При упоминании имени бывшей любовницы Вадима передернуло. Но еще больше от последующей Женькиной фразы:       — Я сама пойду. Спокойный взгляд Малиновского тут же ожесточился.       — Жень, ты че, издеваешься? Ты на седьмом месяце! Давай дуй домой!       — Ой, какой ты умный… — поморщилась Пчёлкина. — Или ты можешь еще похвастаться свободным персоналом, м?       — Малина! Из дверей вылетел Игорь и быстро достиг друга и Женьку.       — Пошли, нас уже в операционной дожидаются… О, привет, Жень.       — Привет, — кивнула она.       — О, ты че, с нами на голове?       — Нет! — отчеканил Вадим.       — Да! — надавила на него голосом Пчёлкина.       — Она домой едет! — подчеркнуто проигнорировал ее порыв Малиновский.       — Отлично, золотой состав! — Игорю было достаточно, что лишние руки в лице Жени сами нашлись, да и время поджимало. — Пошли бегом! Женька тут же шагнула за Игорем, но Вадим перехватил ее за локоть:       — Женя, я сказал «нет»!       — Ты друга слышал? — с нескрываемой улыбкой спросила она. — «Золотой состав»! — что сказать, ей было очень приятно. — Идем. Операция прошла успешно. Отдышавшись, Пчёлкина только сейчас вспомнила, что обещала позвонить Дунаеву. Взглянула на часы — половина пятого утра. Уже поздно. Смысла домой ехать не было, все равно через три часа начиналась ее смена. Поэтому решено было подремать в ординаторской. Но едва ли Женька улеглась на диванчик, дверь в ординаторскую распахнулась, зашел Вадим.       — Не понял, ты все еще тут?       — Ну что ты гудишь, как трансформатор, а? — поморщилась Женя, вытягивая ноги — гудели они жутко. — Мне через пару часов на смену, какой смысл ехать домой? Настал тот момент, когда нужно было завести об этом разговор. Малиновский знал, что Женьку пинками из клиники не выпихнуть, будет работать до победного конца, вернее, до родов, дай ей волю. Причина проста — так она не уходит в себя, не задумывается о том, что дома ее никто не ждет, не чувствует, как стены идут на нее в полном одиночестве… Но беременность — не шутка, как и не шутка настрой Майи. Лучше было огородить Пчёлкину от любого воздействия ревнивой бывшей.       — Слушай, Жень… У тебя уже все сроки подходят. Пора выходить в декрет. Я уже никакого права не имею тебя держать — ни юридического, ни, блин, морального!..       — У меня еще есть целых две недели до законного отпуска, я считать умею. К тому же ты вытуривал меня в отпуск на месяц, куда это годится?       — Ты со мной спорить будешь?       — Имею право.       — Чего? — нахмурился Малиновский.       — Того… — Пчёлкина тяжело вздохнула и поднялась с дивана. — У меня девушка тяжелая ночью поступила. Ей, как минимум, недели две лежать. Выпишется — уйду в декрет, так и быть.       — Мне тебе за это «спасибо» сказать? У нас персонала достаточно, чтобы довести ее до выписки. Хватит выклянчивать время. Тебе пора сидеть дома, поняла?       — Вадим Юрич, — Пчёлкина в упор уставилась на Вадима, — а не пойти б тебе поспать? Удивительно, но спорить, как-то вступать в полемику, указывать что-то — с Женькой просто не хотелось. Во-первых, потому что Малиновскому нравились их отношения — не настороженные, не враждебные, спокойные сейчас во всем. Во-вторых, Женя была умницей — умела установить диагноз, умела провести операцию, Вадим не боялся ей этого доверить. Но за ее расхлябанный тон общения спросить не мог:       — Мы с тобой про субординацию еще пообщаемся, Пчёлкина.       — Обязательно, — улыбнулась она и упала обратно на кушетку, слыша, как Вадим покидает ординаторскую. Едва Женька успела провалиться в сон, трель ее мобильника вернула ее в реальность. Глухо застонав, девушка ответила на звонок:       — Кареглазая, ну ты вообще в себе или как?       — Ну, блин, Дунаев, забыла…       — Ври больше. Забыла, ага. Ты не забыла, ты на работе решила жить, камикадзе!       — У меня просто сложная операция…       — Мне пофиг. Я щас приеду, заберем тебя и поедем разговаривать. Я надеюсь, ты не забыла про это, да?       — Не забыла… — тяжело выдохнула Пчёлкина. — Приезжай. Жду. Если что — заходи в ординаторскую. На регистратуре скажешь, что ко мне. Удалось поспать минут сорок. В любое другое время для Женьки этого бы хватило с лихвой, но, как и говорили, приходилось не только есть, но и спать за двоих. С трудом поднявшись, Пчёлкина отреагировала на зов регистраторши Маргариты:       — Жень, там это… пришел нервный муж пациентки твоей. Он уже в палате.       — О, господи… — застонала Женька, растирая лоб. — Ну почему именно мне, а… Вот именно он!       — Может быть, с кем-то пойдешь? — уточнила Рита.       — С кем?       — С охранником, — неловко пожала плечами регистратор.       — Ты наших охранников видела?..       — Давай я Вадима Юрича позову…       — Он только операцию закончил. Я уж как-нибудь сама… Пчёлкина зашла обратно в ординаторскую, выпила воды, привела себя в порядок, выдохнула и направилась к палате пациентки, которую она оперировала этой ночью. Уже на подходе Женя услышала громкий бас мужа этой пациентки:       — Да как ты могла вообще на такое согласиться, а?!.. Женя вместе с гинекологом приняла решение оперировать девушку после родов и удалить ей матку из-за миомы с патологией. Лечению она не поддавалась, чудом было вообще, что девушка смогла доносить восьмимесячного малыша и родить его. Но больше такой способности она иметь не могла.       — Как тебе такое в голову могло прийти!..       — Почему кричим? — вошла в палату Пчёлкина. — Что происходит здесь?       — Что вы с ней сделали? — тут же накинулся на нее с вопросами муж пациентки.       — Что? — логично уточнила Женька.       — Зачем мне она теперь такая нужна, а?!.. Женя, наблюдая волнение прооперированной девушки, сохраняла максимальную деликатность:       — Я прошу вас успокоиться. Тише!       — Лёня! Успокойся, пожалуйста!.. — взмолилась прооперированная девушка.       — Че успокойся?! Я спросил, какого хрена, блять!..       — Материться в другом месте будете, — отчеканила Женя. — Если вы хотите поговорить — я отвечу на все ваши вопросы. Но за пределами палаты, при условии, что вы успокоитесь. И прежде позволите мне осмотреть вашу жену. Отойдите, пожалуйста. Мужик, немного помедлив, шагнул в сторону, открывая ей путь к кровати, на которой покоилась его жена. Пчёлкина приблизилась к девушке:       — Все в порядке?       — Да, доктор. Женька осмотрела девушку, в том числе ее глаза — при потугах капилляры в глазах молодой матери полопались.       — Знаете, я еще не очень четко вижу… Как-то все двоится.       — Ну, разумеется — зрительный нерв поврежден. Ничего, со временем все восстановится, — убедила ее Пчёлкина. — Только потребуется еще одна операция — офтальмологическая.       — Вы че, обалдели?! — тут же вклинился муж девушки. — Какая вторая операция?! Она только что родила ребенка!.. Замечательно! Давайте теперь залечите ее тут до смерти!.. А я пока ребенка буду один воспитывать! Да? Женьку все его слова несоизмеримо злили. Ей едва хватило сил взять себя в руки и, повернувшись к нему, процедить:       — Вы что несете?       — Да не, какие проблемы! Действительно, зачем она теперь мне нужна!..       — Слышите, вы? — отчеканила Женя. — Если вы сейчас же не выйдете — я попрошу вас вывести. Муж пациентки подлетел к ней и больно ухватил Женьку за локоть:       — Вы меня вообще слышите? Вы понимаете, что я говорю?! Вы понимаете, что я еще детей, к примеру, хотел, а? Пчёлкина настолько накалилась, что любая транспортерная будка позавидовала бы ей. Она вывернулась, схватила мужчину в ответ за плечо и рявкнула:       — Пошел вон отсюда!       — Да щас! — фыркнул мужик.       — Я сказала — пошел вон!       — И что ты мне сделаешь, а? Женька вскипела, схватила его за воротник рубашки и заорала на всю палату:       — Я повторяю — вышел отсюда! И тут же он толкнул ее со всей силы назад. Женька, охнув, полетела навзничь, машинально хватаясь за то, что было ближе — за капельницу. И пациентка из-за этого подскочила. Но муж отправил ее в нокаут тоже. И в этот момент в палату влетел Дунаев. Недолго думая, он наотмашь врезал леща мужу пациентки под ее вскрик и ударил его под дых. Мужик согнулся, Андрей подлетел к подруге, обхватил ее и прижал к груди.       — Кареглазая, мать твою!.. — голос его задрожал, он тяжело выдохнул. — Вставай, вставай, родная... — и рявкнул во всю глотку: — Охрана! Вместе с охраной клиники в палату влетел и Самарин. Он опередил нерасторопных охранников и добил придурка апперкотом.       — Домой ее, живо! — скомандовал Лев Андрею и, заломив руки кухонного боксера, вывел его из палаты. Женька же кинулась к пациентке, которой муж смачно ударил по лицу.       — Вы в порядке? Здесь болит?.. Лена! — крикнула она опешившей санитарке. — Иди сюда! Видишь, что здесь творится! Капельницу надо поменять и МРТ повторное!.. Дунаев не выдержал, схватил Женьку в охапку, выволок из палаты и потащил в ординаторскую.       — Дура, а! Чуть не пришибли, а она!.. Малиновский подоспел в ординаторскую через пару минут — регистратор Рита сообщила о произошедшем инциденте. Рядом с Женькой уже восседали защитным куполом Самара и Дунаев, и Вадим только обеспокоенно выдохнул:       — Что случилось?       — Это ты мне скажи, че у тебя тут случилось! — поднялся Самарин и наступил на него. — Ты знаешь, какой у меня приказ, если с ее головы хоть волосок упадет, а? Он схватил Вадима за отвороты белого халата, и Женька взревела:       — Лев, прекрати! Но Самара бурил Малиновского взглядом насквозь:       — Если еще раз произойдет что-то подобное — я тебя на ремни порежу и от всего персонала мокрого места не останется. Ты понял, нет?! Он буквально проорал в лицо Вадима, и это очень покоробило Пчёлкину. Она вырвалась из заботливых рук Андрея и вскочила:       — Лев, не смей! Ты слышишь? Он тут ни при чем!       — Он главный — значит, он при чем… А тебе бегом провериться! Если Витя узнает — он всех нас сожрет, ты поняла? Самара резко выпустил из пальцев воротник халата Малиновского, скомандовал жестом своему подчиненному идти следом за ним, и они покинули ординаторскую. Сквозь жалюзи на окне, открывающем вид на стойку регистрации, было видно, как они скручивают обидчика Жени и выводят его из клиники.       — Я сказал тебе — иди домой, да? — не выдержал и рявкнул Вадим, нервно одернув отвороты своего халата. Чувствовал он себя максимально унизительно. — Сегодня же пишешь заявление на декретный отпуск и чтоб духу твоего здесь через час не было, Евгения Константиновна. Услышала меня?       — Услышала… — выдохнула Женька, виновато хмуря брови. — За Льва извини… те. Вадим скрипнул зубами и махнул рукой:       — Ай, блин!.. На УЗИ срочно, писать заявление и домой! Двоечник, проконтролируй. Оставшись вдвоем с Женей, Дунаев, кажется, только сейчас смог облегченно выдохнуть. Он обнял подругу за плечи, утешительно поцеловал в макушку и потянул ее вверх, поднимая с дивана.       — Идем на УЗИ, кареглазая. Не дай бог что, блин…       — Да все нормально, отстань, — отмахнулась Пчёлкина. — Вон дите в пузо барабанит. Все пучком. Андрей разозлился:       — Я че, тихо сказал?! Бегом!       — Ну зануда, ну не отстанешь, а!       — Разговорчики!

***

      Нервного мужа пациентки и обидчика Пчёлкиной вывезли с Лиговского проспекта, провезли по набережной Обводного канала и, перевезя через Боровой мост, вытащили из машины. Мужик огляделся, отмечая, что привезли его во двор ближайшей заброшки. Самара, закурив, склонился над ним и больно схватил его за челку, заставляя взглянуть на себя.       — Вы че, мужики? А?.. — испугался тот, сглотнув нервно. Лев выпустил в его лицо сизый дым и прищурился.       — Ты про Витю Пчёлкина слышал, придурок?       — С…слышал…       — Так какого хера ты посмел свои лапы распустить на его жену, м? Тот сглотнул снова, глаза его забегали по свирепому лицу Самарина и по лицам двух его помощников, стоящих за спиной Льва.       — М…мужики, да я ж не знал!.. Если б я знал, что это его жена, я б…       — А че, на других женщин руку поднимать можно, по-твоему?       — Да я ж… я не хотел! Да меня… накрутили меня! Лев затянулся несколько раз подряд, склонился еще ближе к мужику.       — Кто тебя накрутил, м?       — Да врачиха там одна… У меня жена ж родила, а ваша докторша, ну Пчёлкина, ее оперировала… Я когда узнал, что моя больше рожать не сможет, меня такая злость взяла!..       — От кого узнал? От лечащего врача?       — Да от другой врачихи, говорю же… Накрутила она меня.       — Как врачиху зовут, запомнил?       — Нет… Да не до этого мне было… — мужик снова судорожно сглотнул. Кулак Самары налился свинцом, костяшки хрустнули.       — Могу выписать лекарство для памяти. Лев только замахнулся на него, как тот тут же взмолился:       — Не… не надо! Вспомню, вспомню я!.. Имя такое… ну нерусское, мультфильм еще был такой…       — Какой мультфильм, ты че мелешь?       — Про пчелу!       — Майя, что ли? — подал голос Димка, подручный Самарина. Лев нахмурился, а мужик быстро-быстро закивал, продолжая быть удерживаемым за волосы:       — Да-да! У нее еще акцент был небольшой. Самарин несколько секунд бурил его глазами насквозь, будто проверял, врет он или нет.       — Димон, проверь, — кинул через плечо своему помощнику. — А это тебе для профилактики, мудак. Чтоб неповадно было женщин обижать. И, наградив смачным лещом мужика по лицу, наконец выпустил его из своей хватки. Пока охрана Пчёлкиной проводила воспитательные беседы, сама девушка под чутким наблюдением Дунаева все-таки пошла на УЗИ. Все-таки за появление новых технологий, включая завезенный перед новым годом МРТ, нужно было благодарить Герберта. За поставку всех лучших оборудований из-за границы отвечал именно он. Женька улеглась на кушетку, узистка Нина Ильичева обрадовала — с малышом все в порядке и даже может сказать, кто в скором времени появится на свет.       — Жень, это мальчик. Андрей расплылся в доброй лучезарной улыбке, обхватил ладошку подруги и с чувством сжал ее.       — Поздравляю, кареглазая! Пчёлкина, растрогавшись, улыбнулась, прижала ладони к щекам и ощутила, как слезы подкатили к глазам.       — Точно мальчик? А как ты увидела, Нин? Узистка улыбнулась, подозвала Женьку жестом. Та поднялась и уставилась в маленький темный монитор с очертаниями плода. Ильичева указала на отличительный признак малыша.       — Вот, здесь, видишь? Точно мальчик. Поздравляю вас с мужем!       — Спасибо!       — И пора бы тебе уже отдыхать. Мало ли какие еще ненормальные поступать начнут, ты о ребеночке подумай. И о своих нервах. Не дай бог в следующий раз что — не простишь потом себя. Пчёлкина только согласно закивала.       — Поняла я. Самара ждал Женю и Дунаева в холле. Вопросительно кивнул, мол, нормально ли все, Женька поспешила заверить:       — Да, все в полном порядке. Даже пол сказали, представляешь? Лев накинул на ее плечи шубу и выдавил улыбку:       — До чего техника у вас тут дошла. И-и-и? Кто там?       — Мальчик.       — Ну, супер! — Самарин подмигнул ей и, понизив голос, уточнил: — Скажи, у тебя есть какие-то тёрки с коллегами? Застегнув пуговицы шубы, Пчёлкина нахмурилась:       — К чему ты это?       — Надо, раз спрашиваю. Есть, нет?       — Я бы не назвала это «тёрками». Скорее, небольшим конфликтом интересов.       — С кем?       — Лёва, — твердо нажала на него голосом Женька, — не вмешивайся в мою работу, договорились? Ты чуть душу не выбил из главврача.       — Потому что он обязан контролировать все, что здесь происходит. В том числе с подобными дебилами разбираться самостоятельно! Женя просто даже не думала о том, что ее разногласия с Майей, которые она считала незначительными, на самом деле были куда масштабнее. Бывшая любовница Малиновского ненавидела ее всей душой и этой ночью действительно имела разговор с мужем прооперированной Женей девушкой. И действительно заставила поверить взвинченного и разгневанного мужчину в то, что Пчёлкина допустила врачебную ошибку по своей неопытности и некомпетентности. Естественно, распускать руки на беременную девушку Майя не советовала, ставила ставку на то, что муж обратится в суд, и Женьку будут ждать разбирательства. Но узнай Майя, что он толкнул Женю, подвергая опасности жизнь ее ребенка, явно была бы только рада. Пчёлкина на тираду Самары только поморщилась:       — Знал бы, где упадешь — все бы соломой засыпал. Я тебе уже сказала — никакого вмешательства в мою работу и мои отношения с коллегами. Я понятно объяснила? — и, обернувшись к Андрею, кивнула на выход: — Дунаев, поехали. Самара сильно сжал скулы, широко раздувая ноздри, пока натягивал перчатки. Кивнул Диме, постучал по циферблату часов, затем жестом показал круг, давая понять, отвезет Пчёлкину и вернется, и к этому времени результат должен быть.

***

      На кухне в квартире Пчёлкиных развернулось настоящее кулинарное шоу. Дунаев священнодействовал у плиты: жарил, парил, варил — и все это под бесконечный аккомпанемент ворчания. Он сокрушался, что кареглазая совсем потеряла голову. Мало того что изводит себя на этой работе, ввязываясь в опасные разборки, будто ей все еще восемнадцать, так еще и морит голодом себя и будущего ребенка.       — Дунаев, в моей квартире не прописана рота солдат! — пыталась вразумить его Женя, с ужасом наблюдая за горой макарон в огромной кастрюле и шкворчащей сковородкой котлет. — Да я в жизни столько не съем! Хватит насиловать мою плиту и мои нервы… Угомонись, я сказала!.. Не нужен мне никакой суп!.. Так, половину заберешь с собой, у тебя дома жена и ребенок!..       — Кстати, насчет квартиры! — Дунаев назидательно погрозил ей лопаткой. — Милка проговорилась, что это ты оплачиваешь наше жилье. Я категорически против. Андрей с Миленой жили в квартире, которую Женька начала снимать для Гаспарян еще в начале прошлого года. Узнав об этом, Дунаев ожидаемо вспылил, не желая принимать такую помощь, но Пчёлкина стояла на своем. У неё были деньги, и она могла себе это позволить.       — А я категорически против твоего «против»! — не сдавалась она. — Ты мне друг или кто? В конце концов, я имею на это полное право как будущая крестная мать!       — Нас с Лешкой восстанавливают на учебе, — перебил он ее, и в голосе прорезалась та самая упрямая, мужская нотка. — Завтра идем подписывать документы. И я уже договорился: буду брать дежурства на «скорой». Ночами, по выходным — неважно. Я в состоянии обеспечить свою семью сам, кареглазая. Хватит нас опекать, тебе самой скоро рожать, деньги нужнее будут… Игнорируя ее протесты, он наложил в тарелку внушительную порцию, решительно поставил перед Женькой и, усевшись напротив, сложил руки «домиком».       — Ешь. Отговорки не принимаются. Пчёлкина вздохнула, невольно улыбнулась и потянулась к вилке.       — Расскажи мне всё, — попросил Андрей после недолгого молчания. — Что произошло за эти полтора года? А то перед Новым годом все как-то сумбурно вышло, впопыхах… Женька рассказывала долго. Дунаев слушал молча, не сводя глаз с пара, поднимающегося над чашкой чая. В памяти всплывали обрывки их прощания перед его уходом в армию: «— Пиши, понял? Часто пиши, хоть каждый день! —Буду, кареглазая, буду, — Дунаев ласково потрепал её по спине. Наконец, отпустив ее, кивнул Вите: — Вы тут это… аккуратно. Следи за ней. Пчёла беззлобно рассмеялся, хлопнул Андрея по плечу: — Ну ты поучи меня еще, как с женой обращаться! Езжай, солдат, и… — он поджал губы в улыбке, кивая. — Береги себя.» Кто мог тогда представить, что за этот год их мир перевернется с ног на голову? Андрей помнил умершую Татьяну Николаевну, когда он познакомился с бригадирами, то частенько видел Белову и слышал о ней от Женьки, пару раз помогал вместе с ней женщине. Потом — страшная гибель Саши, грызня в группировке, реки крови и предательства. И Пчёлкин, который с вечной ухмылкой гарантировал, что всё будет в порядке, — теперь отрезан от мира, неся на себе груз чужих и своих грехов… Но больше всего Андрею было жаль свою кареглазую. Он чувствовал горькую вину за то, что ушел служить. Тогда он бежал от самого себя, пытаясь пересобраться в армии, и не знал, как сильно девчонкам понадобится его плечо, когда привычный устой вокруг них рухнет, а общественность спустит на них свору цепных псов. Было обидно и за Миленку. Как стойко она сносила косые взгляды однокурсников и едкие замечания преподавателей, как ее выживали из общаги, как она выслушивала бесконечные упреки родителей...       — Почему вы ничего не сказали о Варьке? — тихо спросил он наконец. — Почему ты не написала, кареглазая?.. Ты же мой лучший друг.       — Милка тоже мой друг. Это была ее тайна. Я не имела права ее предать.       — Почему она не сказала? Я не понимаю… Испугалась?       — Нет. Как всегда, подумала о тебе, Дунаев. Не хотела связывать по рукам и ногам. Чтобы ты там, на службе, не грыз себя мыслью, что теперь ты ей что-то должен, — Женька решительно разрубила ребром вилки котлету и отправила кусочек в рот. Довольно зажмурилась и признала: — Ладно, вкусно, каюсь… А вообще… у вас с Милой как? Ты действительно ко всему этому готов?.. Или это опять твой фирменный жест с размахом широкой души, по-дунаевски?       — Ты что имеешь в виду? — Андрей нахмурился, в упор глядя на подругу. — Думаешь, я из благодарности с ней?       — Нет, так ты не умеешь. Но ты слишком порядочный… Дунаев долго молчал. Он задумчиво крутил в пальцах чашку, наблюдая, как на дне оседают чаинки. Внутри него в этот момент шла тяжелая, невидимая работа — он словно перебирал четки своих старых принципов и новых, еще не оперившихся чувств. В памяти всплывали бессонные ночи в казарме, когда образы Женьки и Милены были единственными светлыми лучиками. Лучиками, которые он учился разделять и учился разбираться в своих к ним чувствах. Он понимал, о чем говорит Женя: его всегда вел долг. Но сейчас все было иначе. Сделав, наконец, глоток чая, он заговорил тихо, почти вкрадчиво:       — Знаешь, кареглазая… Порядочность, она, конечно, в крови осталась, тут ты права. Но я все-таки изменился. Я это знаю… Если бы я к Милке ничего не чувствовал, я бы не смог с ней вот так… с размахом. Я бы нашел способ помочь, обеспечил бы, поддержал — как положено честному человеку. Но жить с ней, делить с каждый день… Это долгом не купишь. Он поднял глаза на Женьку, и в них отразилась несвойственная прежнему Дунаеву уязвимость.       — Она просто любит, и я… я учусь отвечать тем же. По-настоящему. Он замолчал, и на кухне воцарилась та особенная, доверительная тишина, которая бывает только между самыми близкими людьми. Андрей чувствовал, как с каждым словом с его души спадает какой-то невидимый панцирь.       — Так что ешь свою котлету, кареглазая, — он попытался вернуть разговору привычный шутливый тон. — И не ищи подвоха там, где его нет. Женя улыбнулась:       — Дунаев, знаешь, что?..       — М-м?       — Я пипец как по тебе скучала. И почувствовала, как к горлу подкатил ком. Она поднялась, подошла к нему и, когда Андрей встал навстречу, просто уткнулась лбом в его плечо. Он тут же обнял ее — бережно, будто всю хрустальную, стараясь не давить на живот.       — Дунаев… — прошептала она, понимая и ощущая, что этого момента — тихого разговора наедине с другом она ждала невыносимо долго. — Как же мне тебя не хватало. Сил нет… От всей этой жизни. Дождаться бы Витьку еще и все… Считаю каждый день, еще почти полгода ждать, если все будет так, как обещали… А я не знаю, как эти полгода додышать.       — Додышишь, — уверенно заявил Андрей, целуя ее в макушку. — Теперь я здесь. Мы все с тобой, кареглазая. Женя отстранилась, вытирая глаза ладонью, и слабо улыбнулась.       — Ну вот, разнюнилась… Видел бы кто нас со стороны — точно бы решил, что у нас тут клуб анонимных меланхоликов. Дунаев хмыкнул, возвращая ей ту самую добрую, лучезарную улыбку.       — Я тоже безумно скучал, кареглазая.

***

      Диме не составило труда собрать досье. Сначала он пообщался с регистратором Маргаритой. Та, напуганная утренним шумом, выложила всё: Майя давно точила зуб на Женю. Пока Лев вез Женю домой, его помощник выяснил, что она — бывшая любовница главврача, чьи отношения закончились болезненным разрывом. Установил, что она патологически ревнует Вадима к Пчёлкиной и даже посещала гадалку, пытаясь «извести» соперницу магией… Дима сложил два плюс два и принес Самаре главное: Майя не просто накрутила мужика, она дала ему ложные медицинские факты, чтобы спровоцировать агрессию. Это была сознательная подстава. Январские сумерки опустились на город, превращая дворы-колодцы в глухие каменные мешки. Майя возвращалась домой, кутаясь в пальто. Коньячный туман в голове развеялся, оставив после себя лишь липкое раздражение ко всему. У самого подъезда путь ей преградил «Шевроле». Двери синхронно хлопнули. Из машины вышли трое: Руслан и Дима остались у капота, перекрывая выходы, а Лев, не торопясь, двинулся навстречу женщине.       — Фройляйн Хубер, кажется? — Самара остановился в паре шагов, не вынимая рук из карманов кожаной куртки. Его голос в морозном воздухе звучал буднично, почти мягко, но взгляд голубых глаз был неподвижен, как лед на Неве.       — Я вас не знаю. Дайте пройти, — она попыталась обойти его, но Руслан чуть качнулся вперед, и Майя замерла.       — А мы не знакомиться пришли. Мы просвещать, — Самарин достал пачку сигарет, щелкнул зажигалкой. Огонек на миг осветил его скулы. — Есть такая примета в Питере, Майя: если начинаешь шептать на ухо дуракам гадости про чужих жен, можно внезапно потерять голос.       — Я не понимаю, о чем вы... — Майя сглотнула, чувствуя, как мелко дрожат колени.       — Все ты понимаешь. Ты сегодня мужика одного так хорошо проинструктировала, что он на беременную женщину руку поднял. А это, Майя, в наших кругах считается очень плохим тоном. Смертельно плохим. Самара подошел вплотную. От него пахло дорогим табаком и тем особым холодом, который исходит от людей, готовых на все. Он не повышал голоса, не паясничал — просто констатировал факт.       — Послушай меня внимательно. Сейчас ты поднимешься в свою квартиру, соберешь вещи, утречком пойдешь к своему бывшему, напишешь заявление по собственному и исчезнешь из этой клиники. Насовсем. Вадим Юрьевич расстроится, но переживет. А вот если завтра утром твоя фамилия еще будет значиться в списках персонала... — Лев сделал паузу, аккуратно поправил воротник ее пальто. — Тогда мои друзья придут к тебе уже не разговаривать. И поверь, они не такие вежливые, как я.       — Вы мне угрожаете? — прошептала она.       — Нет, фройляйн. Я тебе жизнь спасаю, — Самара чуть склонил голову, заглядывая ей в глаза. — Потому что если о твоем «вкладе» в сегодняшний инцидент узнает муж Евгении Константиновны... — он криво усмехнулся. — Тогда тебе и швейцарский паспорт не поможет. Мы тебя сразу в бетон, конечно, не закатаем. Но просто сделаем так, что ты будешь молить об этом каждый день. Лев замолчал, давая тишине двора-колодца надавить на женщину. Где-то наверху хлопнула форточка, залаяла собака, но здесь, внизу, время будто застыло. Самара отступил на шаг и кивнул своим парням.       — Руслан, проводи ее до двери, — и развернулся к машине. — Чтобы ты по дороге не передумала. И не вздумай никому звонить, иначе это станет твоим последним звонком. Уезжай домой, фройляйн Хубер. Швейцария плачет и тоскует по тебе. А здесь для тебя климат слишком суровый. Лев сел в машину, не оглядываясь. Руслан молча указал Майе на подъезд. Она пошла, спотыкаясь на ровном месте, чувствуя на затылке тяжелый, немигающий взгляд. В ту ночь она так и не разделась — сидела на чемодане в прихожей, прислушиваясь к каждому шороху за дверью.