В лесу, где ты обретёшь покой

— Что ко дню рождения у родителей попросить хочешь? — Новый винил. С Земфирой. — Йосано шла под руку с Наоми. Где-то сзади них плёлся Николай. — О, это тема. А от меня чего ждёшь? — Просто приходи, тортик поедим. Я буду рада тебя видеть. — Так не пойдёт. Ты хоть намекни, в самом деле. Знаю, последнее время тебя интересует лишь музыка, но, быть может, есть ещё хоть что-нибудь? — Всё, что связано с творчеством в том или ином его проявлении мне точно понравится. — Уклончиво ответила Акико, действительно не понимая, чего хочет. В голове лишь всплыла картинка, где они с Наоми на весь день уезжают из города и сначала идут в кино, затем в кафе, а после–за новой одеждой. Но в праздник снова приедет куча родни. Нет, не то, чтобы девушка этим недовольна, просто часто из-за споров за столом у неё складывалось ощущение, будто это общий сбор для обсуждения политики, а не чей-то день рождения. — Всё услышал, Коль? Только попробуй заявиться без подарка! — Обернувшись и укоризненно зыркнув на блондина, сказала Наоми. Помнится, в том году так и было... Просто забыл о дне рождении Йосано, свинёныш! — Услышал. — Он соврал и махнул на неё рукой, мол : знаю, что докопаться хочешь, не пили. В ответ получил молчаливый посыл средним пальцем. Но ему ли не плевать? Снова переведя взгляд с девчонок на домики, в которых ещё горел свет, Гоголь задумался. Щёки пылали, но не из-за мороза–парень находился в некотором шоке. Он помнил, что Фёдор просил всецело не доверять словам Куникиды, но всё же осадок после истории остался неприятный. Он вспомнил всё, что пережил за последнее время вместе с Феденькой, о чём они беседовали и чем занимались. *** Из воспоминаний. — Ты знаешь легенду про призрака–лисицу, которая людей в лес утаскивает? Только не смотри на меня как на придурка, иначе по шее получишь. — Хмыкнул Гоголь. — Ну да, знаю. Верю в неё даже, быть может... — Аккуратно ответив, он отводит стеснительный взгляд в сторону. Тогда Коля ещё не знал, что Фёдор напрямую связан со зверем-чудовищем, а сам является отнюдь не сумасшедшим, а духом. Подумать только! За последние две недели жизнь перевернулась с ног на голову. Не так уж и давно он отрицал всякое существование паранормальщины, смеялся над теми, кто в неё верил, а сейчас может контактировать со сверхъестественными существами без задней мысли. Не сказать, что принятие правды оказалось лёгким, наоборот–далось тяжело, если вспомнить Николая, пишущего прощальное письмо со слезами на глазах и всё, что с ним происходило после. Схлопотать простуду, осунуться, побледнеть, хоть всю жизнь был человеком, что называется, кровь с молоком–легко, что-ли? Как язык повернётся назвать это нормальным? Но вскоре страх, благо, утих. Не исчез, но на душе стало куда спокойнее–теперь у Гоголя появился защитник. Тот, кто оттягивает его смерть, жертвуя собственными силами. Но зачем? — В нашу первую встречу ты сказал, что хочешь жить, поэтому я прилагаю все силы, чтобы лисица тебя не беспокоила. — Как благородно. — Хмыкнул Коля. — Что я теперь тебе должен? И ведь по итогу совершенно ничего. Даже то, что веснушчатый мальчик попросил его возвращаться в лес, не было условием, скорее просьбой. Просьбой тоже протянуть руку помощи, понять и проявить сочувствие. Николай терпеть не может тех, кто постоянно жалеет себя, потому и стал пренебрежительно называть своего нового знакомого Феденькой. Он считал, что тот будет при каждой встрече будет упоминать о временах, когда был жив, о потерях и печалях, а ещё о том, что теперь вынужден спасать шкуру какого-то блондинистого красавчика. Но ожидания практически ни в чём не совпали с реальностью. Фёдор, когда Коля возвращался к нему в лес, встречал его со счастливой улыбкой и чуть ли не распростёртыми объятиями. Брюнет всегда старался вести себя достойно, отвечал на вопросы честно и без толку никогда не болтал. Более того–ещё и скромностью обладал! В каких-то жестах осторожен, где-то наоборот лёгок, а ещё заботлив, если это потребуется. Помнится, когда парни играли в снежки, он случайно попал Николаю в глаз. — Ау! Мазилы кусок, больно же! — Прости, Николай, прости! — Юноша тут же подлетел к другу и предпринял попытку вытереть ему лицо ладонями. — Дай снег уберу. Обещаю, буду аккуратен. — Эй, руки свои убери, а не снег! Я не люблю, когда касаются моего лица. Удивительно, что этот этичный человек(вернее, дух, что некогда им был) до сих пор остаётся с Гоголем и не обижается на его характер. Они такие разные. Разные, но вместе им, вроде бы, неплохо... По крайней мере, Николая Фёдор никогда не раздражал. Ни разу. Ни единого разу, чтобы он вывел его из себя! Поразительно! Такого не было с ним до сих пор. *** Настоящее время. Наверное, это повод хотя бы попытаться верить не только словам Куникиды, но и Феденьке. У Доппо есть некий авторитет в глазах блондина, однако он в любом случае ставит в приоритет собственное мнение. Решено! Услышав комментарии Фёдора по поводу истории о утопленной девочке, он сделает выводы самостоятельно. — О чём задумался, Коль? — Юноша и не заметил, как они с Акико вдвоём остановились у её дома. Наоми жила ближе к Огури и, по всей видимости, ушла, не попрощавшись с Гоголем. Или попрощалась, но он не услышал? Как знать. — О чём-то важном. — Поделишься? — Загадочно улыбнувшись, спросила Йосано. — Нет. — Он пожал плечами. — Ладно, пока. — Пока. — Девушке хотелось снова обнять Николая. Вот бы прильнуть к высокому худому телу, уткнуться щекой в грудь и вдохнуть запах ароматного парфюма! Как было бы хорошо. Но вместе с тем она понимала, что потом почувствует себя плохо. Объятия... а толку в них, если он не любит? Не любит. Не любит... Он ушёл. Так и должно быть. После любого "пока" остаётся лишь глядеть в спину и провожать взглядом до того момента, пока человек не скроется за поворотом, но разве это правильно? На душе ужасно горько. Хотелось, чтобы Николай не удалялся в сторону своего участка, а развернулся и попросился на чай, за которым они проговорили бы до утра. Акико стукнула себя по лбу–нечего думать о подобном. Только сильнее расстроится. Однако можно ли остановить бесконечный поток мыслей? Кажется, нет. В голове возникла картинка ещё одного прекрасного варианта того, как мог бы пройти её день рождения : с Колькой. Он бы принёс цветы и... Хватит! Хватит, хватит, хватит! Тем временем Гоголь плёлся к дому, зная, что Йосано точно смотрит ему вслед. Он зайдёт за калитку, подождёт немного и снова выйдет. Куда? В лес, конечно же, к Феденьке. И всё равно, что уже очень поздно. *** — ФЁДОР! ФЁЁЁЁЁЁДОР! — Кричал он, прибежав к проклятому дому. Сейчас постройка выглядела особенно страшно : на фоне гула холодного ветра будто скрипели старые половицы, а доски, что прибиты к окнам, вот-вот отвалятся и откроют взору скрипучую дверь, она распахнётся и смерть вырвется из дома, распространится по лесу, всё завянет, сгниёт... Вот же фантазия разыгралась! А Феденька наконец оказался рядом с Николаем. — Что-то случилось? Ты сегодня поздно. — Тёмные ресницы снова пару раз умительно хлопнули. Брюнет выглядел уставшим. — Выглядишь неважно. Слушай, словно ни жив ни мёртв. — Гоголь рассмеялся. Опять гадкие шуточки! — Илиас... — Кратко пояснил Фёдор. — Очень сильно бунтует сегодня. — Понял. Выходит, ты даже рад меня сейчас видеть. — Я всегда рад тебя видеть. — Ближе к делу. Ты девку топил? — Чего? Какую девочку? — Глаза Феди округлились, выражали неподдельный шок. — Помнишь, как ты сказал, что при жизни у тебя была одна особа, напоминающая мою Йосано? — Помню. Знаешь, между ними всё же мало сходства... — Ты её утопил, да? А ну признавайся! — Да как я могу кого-то утопить? — Впервые в тоне Фёдора промелькнула злость, смешавшаяся с глубочайшей печалью. Он взглянул на свои ладони и протянул их к Николаю. — Неужели эти руки так похожи на руки убийцы? Да я только и твержу, что убивать–плохо, что жить надо, если очень хочется. Как я при таком раскладе отниму возможность существовать? Тем более у девочки! У ребёнка! Да я... Да я убил только себя. Себя, никого больше. — Юноша обречённо уставился на друга, а затем вдруг истошно вскрикнул и сжал пальцами волосы на своей голове, пытаясь справиться с эмоциями. — АААААААААА! — Эй, щас лысым останешься, прекращай. — Я не могу! Я... Почему ты веришь ему? — Кому? — Куникиде. — Через скрип зубов проговорил Фёдор. Ему обидно. Жуткие воспоминания иглами вонзались в сознание. Доппо... Как ему ненавистен этот человек. Как ему ненавистно своё прошлое. Как ему ненавистно всё. Всё, что с ним самим связано. Всё, что было на грани двух миров за эти 118 лет. — Кончай, серьёзно! — Николай подошёл к брюнету вплотную, высвободил его волосы от пальцев и заглянул в глаза. Глаза, полные не слёз, а страданий. — Даже ты веришь ему. Последнее, что у меня было... последнее... опять... — Эй, моя вера в тебя пока никуда не исчезла. Не психуй и просто расскажи всю свою историю в деталях, чтобы я теперь знал, когда он врёт, а когда нет. Это проще, чем рвать волосы на голове и орать. — Пока не исчезла? Ну, тогда, пожалуй, ты прав. Дай мне пару минут. — И он, совершенно обессиленный, свалился на Гоголя. Да, выражение эмоций и ночи напролёт с безумной Илиас дают о себе знать. Коля отнёсся к этому с пониманием, его даже почти не оттолкнул холод, веющий от оболочки духа Фёдора. Немного отдохнув, он отпрянул от блондина и пригласил его присесть на одно из поваленных деревьев(близ проклятого дома), ведь рассказ займёт довольно много времени. — При жизни у нас здесь было неплохое хозяйство. Куры, свинья, кролики... Своя собака по имени Маруся даже тоже. Я её очень любил. Мы с родителями переехали сюда, когда мне было около тринадцати лет, то есть в деревне так уж долго я не прожил, но всё же. Мама с папой вкалывали на работе, так что часто приходилось сидеть одному. Местная девочка быстро приметила меня, захотела познакомиться. А как попереть против? Я, так-то, существо социальное, нуждался в друге. Мы заобщались, но вскоре она начала проявлять отнюдь не товарищеские знаки внимания. А я что? Дуб дубом, ещё мал, мне не до девочек было! Она и обиделась. Причём страшно, в порыве гнева, когда я напрямую сказал о том, что не хочу быть с ней, ответила, что в таком случае я буду проклят и несчастен. Тогда не хотелось придавать подобным фразам значения. Да, страшные, и такими просто не бросаются, но мало ли... Девочка перестала выходить на контакт. Я знал, что она жива и здорова, просто явно не хотела меня видеть. Где-то через месяц погибли родители. — Фёдор прикусил губу и на несколько секунд утих. До сих пор с горечью вспоминает, говорить тяжело. — Убитый морально, я и не вспомнил о проклятии, просто пытался как-нибудь выжить. Хозяйство держать оказалось трудно. Курицы почему-то перестали нестись от слова совсем, кролики погибали, одной ночью свинья куда-то исчезла. Осталась лишь Маруся–единственная отдушина и напоминание о том, что я не всегда был один и меня сплошь и рядом не окружали смерть, нищета и вечное уныние. Когда с того судьбоносного дня прошёл год, меня как током ударило. Год. Целый год, а я так и не смог собрать волю в кулак, начать проявлять хоть какие-то признаки жизни! Казалось, это глупое существование не имеет смысла. Но может иметь конец. Конец, после которого я так надеялся увидеть маму с папой. Я знал, что буду похоронен за кладбищем, что пойдут дурные слухи, что, вероятно, труп даже не сразу найдут и никто не заплачет. Только подумают, мол : жалко, жили не тужили и вот те на. Перед самоубийством попросил соседей приглядеть за Марусей, заверил, что вернусь через пару дней и заберу её. Когда увидели, что я прощаюсь с обычной животинкой на такой крохотный срок, трясясь от слёз и обнимая её так крепко, как некоторые люди родных не обнимают, они очень удивились, но вслух об этом не упомянули. Махнув им рукой, я последний раз выдавил из себя улыбку. „До свидания, спокойной вам ночи!“ и удалился. Вернулся в пустой дом, осмотрел его, снова много плакал, а потом раз–и снова будто током ударило. Больше не было жаль. Просто хотелось побыстрее совершить то, что задумал. Так и умер грустный мальчик Фёдор Достоевский в возрасте пятнадцати полных лет. Вернее, умерло моё тело. Когда я открыл глаза и увидел, что нахожусь за пределами дома, чуть с ума не сошёл. Думал о том, что, наверное, всё причудилось, а я на самом деле ещё жив. Без задней мысли открыл дверь и увидел своё тело. Тогда это настолько поразило меня, что я до сих пор забыть не могу. Стоит ужасная картина перед глазами и всё тут... Закрыл дверь. Больше туда не заходил. Помню, как меня нашли соседи, к которым я так и не вернулся за Марусей. Вернее, не меня, а тело. Я, тот, что дух, прятался, ибо тогда уже знал, что осязаем и сам могу трогать предметы, а значит, виден для остальных. Хоронить даже не стали–со страху только досками и заколотили. Не виню их ни в чём, на самом деле. Что было, то было. Какая мне теперь разница? Никакой. Осталось лишь гадать, почему здесь нет таких же бродячих душ, как я. Спустя время вспомнил о проклятии. Картинка в голове окончательно сложилась. Стал наблюдать за той девочкой, будь она неладна! Заметил за ней странное поведение и любовь к уединению. Пришлось подглядеть, стыжусь, но тем не менее настроен я был решительно–оказалось, ведьма! Колдовать умела, поэтому и проклятия её не просто слова, а действительно приговор для меня. Она становилась старше, а её магия–сильнее. Таким образом, увы, из-за скверного характера, она навредила много кому. Иногда девушка раскаивалась, могла заплакать. В сердцах, будучи одной, вслух извинялась передо мной и остальными жертвами своей силы тоже. Это было отвратительно. Я не знал куда себя деть, не знал, что чувствовать, не знал, зачем вообще застрял здесь. Потом она обзавелась семьёй, начала походить на обычную женщину. У неё росла очаровательная дочь. Потом я перестал волноваться за деревенских и их быт, больше не наблюдал–у меня появились новые хлопоты. Илиас. Неугомонное существо, пока я не взял всё в свои руки, перебило приличное количество местных. Мне понадобилось собрать волю в кулак и попробовать дипломатично объяснить лисице, что так делать нельзя. Это ли не бред? Но тогда идея казалась мне хорошей. В любом случае, скоро я в ней разочаровался и принялся ломать голову над другими вариантами. Надо сказать, выходило первое время неважно, но потом приноровился, из-за чего спас не одну жизнь. Обрадовался, что могу быть полезен хоть в чём-то. Дал лисе имя, заинтересовался природой такой странной чертовщины. До сих пор не знаю, что это такое, но есть одна догадка... Как думаешь, если она меня слушается, Илиас может быть часть того, что осталось от моих родителей? — Вполне возможно. — Кивнул Николай. — Так вот... О Куникиде. Если говорить кратко, то в один момент, будучи ещё маленьким, он повадился ходить в лес. Я уверен, он знал, что я там есть. И как бы не прятался, как бы не убегал, однажды случайно попался ему на глаза. Потом он отлипать не хотел. Сначала любопытство ребёнка чуть ли не до появления седых волос меня напугало, затем где-то даже умилило. Повторюсь, существо я социальное, и с какой-то стороны даже был рад, что у меня появился собеседник. Не учусь ни на каких своих ошибках, правда? Ха... Он рос. Когда ему стукнуло четырнадцать, он признался в том, что изначально знал всю мою историю и искал намеренно, а затем просто изучал, словно подопытного кролика. Откуда ж знал? — Достоевский вздохнул. — Он был правнуком этой девочки. Оказывается, она передала всё, что знала, дочери, а та своей дочери, а та–Доппо. Подозреваю, он непрост. Может, тоже ведьма. В смысле колдун. Не знаю... Как бы то ни было, крайне странно, что прямо перед нашей встречей он рассказал тебе обо мне. И то–половина неправда. Значит, откуда-то знал, что мы встретимся. Я уверен, он продолжит нести всякую чушь и наблюдать за твоей реакцией. Он знает. Так много знает. Иногда мне страшно, что мы подобны пешкам в игре, где главный Куникида. — Да ну тебя! Не думаю. А если и так, то всё поправимо. Дадим ему взбучку! Фёдор улыбнулся кончиками губ. — Было бы славно. В общем, теперь ты знаешь, что он был некогда дорог мне, поэтому горько от этого всего как-то. Доппо изначально являлся таким, просто я ничего не замечал. Слепой котёнок, глупец! — Тебя понять можно. Это тяжело, в подобной ситуации просто невозможно поступить иначе. Чудо, что ты вообще не озлоблен на мир. — Николай, как ты относишься ко всему сказанному? Веришь? — Если бы не верил, давно развернулся бы и ушёл. Не кипешуй, Феденька. — Спасибо. Почему я снова Феденька? Мне казалось, наши отношения выйдут на новый уровень. — Он невесело усмехнулся. — Привык я так. Фёдор–слишком официально. — Хорошо. Давай ещё немного посидим? — Нет, мне пора. Родители опять распереживаются, и тогда из дома мне не улизнуть целый месяц. — Понимаю. В таком случае буду ждать твоего возвращения. Николай встал с поваленного дерева, сделал пару шагов и вдруг развернулся, потому что Достоевский его окликнул. — Что? — Можно я тебя обниму? Чего? Обнять? Что это за нежности такие пошли? Гоголь сначала опешил, но подумал, что это на Феденьку так повлияли чувства, нахлынувшие из-за воспоминаний. И отказывать ему почему-то не хотелось. Наверное, всё благодаря тому, что этот парнишка–единственный, кто его не раздражает! Ну конечно, именно так! — Ладно. — Коля возвратился на прежнее место, а Фёдор поднялся с дерева и в миг притянул его к себе, заключив в объятия. Прижался крепко-крепко, так, как только мог. От этого на душе легче стало, да и приятней как-то тоже. Брюнету казалось, что то положение, в котором они на данный момент застыли, было очень верным. Почаще бы так. Только... если бы ладони Николая тоже легли ему на спину, было бы лучше. А то просто стоит и всё тут. Должно быть, грезить о том, как тебя, юношу, обнимет другой юноша, несколько странно. Но Фёдора это практически не колышело–желание же абсолютно безобидное, нежное даже. Вскоре, к великому сожалению Достоевского, Гоголь отпрянул от него и потёр руки, чтобы их согреть. Контакт с духом–всё равно, что стенок морозилки коснуться. — Отец с матерью на днях собираются с ночёвкой к своим друзьям. Если хочешь–приходи. — Хорошо, я приду. Они одновременно кивнули друг другу. *** Спустя два дня. — Давно ж я ничего не ел... Николай пригласил Фёдора на кухню. Парень разглядывал мебель и бытовую технику с плохо скрываемым шоком. Вот это люди зажили, ого... Да, раньше и Куникида что-то ему показывал и рассказывал, знакомил с атрибутами новой жизни, но сейчас ощущения были совершенно иными. — Да, потому что тебе это и не нужно, логично же. — Верно. Но вкус еды всё ещё чувствую. — Намёк на то, что хочешь что-то попробовать? Ну, у меня негусто. Можешь перец пожевать. — Перец пожевать? — Достоевский прыснул. — Ты всех гостей так встречаешь? — Что-то не нравится–иди на улицу и соси сосульки. — Ладно, понял. А ты что есть-то будешь? — Плов! — Гоголь достал из холодильника глубокую тарелку с пловом. У Фёдора чуть челюсть не отвалилась. — Это называется "негусто"? Тут на три порции хватит... — Ага, буду я ещё с какими-нибудь прыщалыгами делиться. Сам голодный. —Так нас тут двое. — Ну вот. — И Николай рассмеялся. — Ладно, так и быть, отсыплю тебе чуток. Акция разовая, учти! — Учёл. Вкусно поужинали в тишине. Дома у Коли было уютно, атмосфера заставляла расслабиться, раствориться в моменте. Фёдор давно не чувствовал себя настолько легко. Как это ценно, как хорошо тут, рядом с Николаем... — Можно почитать? — Взглянув на внушительных размеров книжную полку, спросил Достоевский. — О, я сам тебе её почитаю! — Гоголь хитро ухмыльнулся и взял в руки книгу. Парни уселись на диван, каждый в удобном для себя положении. — С чего такие жесты доброй воли? Слишком странно для тебя. — Я же сказал, что у меня находится в личной библиотеке. Будет забавно наблюдать твою реакцию на это. — Ладно, читай. Коля листал страницы, будто искал какой-то определённый эпизод или главу. Когда же у него получилось это сделать, он прокашлялся и начал озвучивать строчки. — Он положил меня на кровать и, целуя в шею, нетерпеливо снимал одежду. Сначала–на мне, после–и на себе. Поцелуи спускались всё ниже. Шея, после ключицы, затем грудь, живот, внутренняя сторона бёдер... Мои руки изучали его рельефное тело, такое идеальное и невероятно сексуальное. Оно часто раньше являлось мне в самых грязных фантазиях... признаюсь, иногда, уединившись, я представляла его. Его прикосновения, крепкие руки, которые могли бы ласкать меня. Но теперь представлять ничего не нужно было–он здесь, рядом. Возбуждение накрыло с головой. И вскоре его... Николай резко стих, потому что обернулся к Фёдору. Тот сидел, покраснев, и пытался всеми силами не выдавать собственного смущения, однако получалось у него плохо. — Что, напугала литература? — Ехидно хихикнув, сказал Гоголь. — Нет, не напугала. Просто немного непривычно после прочтения Чехова слышать... подобное. — Да ну тебя, будь честен, такого ты даже представить не мог! — Ну да, при жизни мне не попадалось. Э, ну, может, продолжим? В интересах ознакомления меня с современным чтивом. Николай с очень хитрым прищуром бросил на него последний взгляд восхитительных голубых глаз и снова повернулся к книге. Хотелось съязвить, но он почему-то не стал. Зато Фёдор словил целую "панику". Какие неприличные слова вылетали изо рта блондина, при этом так гармонично звуча в речи! Подумать только! Достоевскому ещё и стыдно стало из-за того, что когда в тексте шла речь о крепких руках, он вспомнил их последние объятия в лесу. Что за ассоциации? Как неловко! Ещё и взгляд этот... чуть крышу не срывает, Николай чертовски красив! Но ведь это всего лишь факт, обычный факт, да? Ничего не значит. Любой человек найдёт в чертах его лица привлекательность, верно? — Кхм, продолжаю. И вскоре его... Звонок в дверь. Оба дёрнулись от неожиданности. Достоевский вскочил с дивана. — Кого принесло в ночь глухую? — Раздражённо хмыкнул Коля. — Понятия не имею. Но мне лучше спрятаться. — Он озадаченно осматривал комнату, каждый её уголок. — Да в шкаф лезь и всё. — О, точно, так и сделаю! Брюнет скрылся в шкафу, а Николай отправился в коридор. Открыв входную дверь, он увидел на пороге Йосано. Что ей нужно? — Привет, Коль. — Ближе к делу. — Я вышла прогуляться и решила не брать ключи, а родители, думая, что они у меня, уехали в магазин и закрыли дом. Холодно, можно я их у тебя подожду? — Нет. — И секунды не подумав, выдал блондин. — Почему? — Она в удивлении вскинула брови. — Иди к Наоми. Я занят. На этом дверь снова захлопнулась, оставляя Акико одну на улице. Конечно, она пойдёт к Наоми, но поведение Гоголя очередной раз задело её. Идиота кусок, ни капли сострадания. Николай вернулся в комнату. — Ты серьёзно до сих пор там? Она давно ушла, вылезай! — Он открыл дверцы шкафа, внутри которого по-прежнему стоял Фёдор. Парни встретились взглядами. От этого зрительного контакта сердце забилось сильнее. Его ритм стал бешеным, таким, что теперь воздуха едва хватало. Грудь вздымалась медленно, по телу разлилось тёплое, приятное ощущение чего-то волшебного. Как он сейчас привлекателен! За Колей больше не хотелось просто наблюдать и внимать каждому его очаровательному жесту, хотелось иного, большего, и Фёдор знал, чего конкретно. Но как он отреагирует? Это не будет чем-то мерзким? В любом случае, времени крайне мало : либо сейчас, либо момент будет упущен безвозвратно. Лучше попробовать. Поэтому, больше не медля ни секунды, брюнет, приблизившись, несколько неловко касается своими губами губ Николая. „Пожалуйста, не отталкивай меня. Целуй до потери дыхания, Николай! Я всё понял–ты мне нравишься. Очень“. Тёплые ладони вдруг оказываются на веснушчатых щеках. Гоголь, отстранив Достоевского так, что их лица оказались всего лишь в паре сантиметрах друг от друга, ухмыльнулся : — Вот оно–дурное влияние моих пошлятских книжек. — Извини. — Невпопад, засмущавшись, выпалил Федя, даже толком и не расслышав, что конкретно сказал предмет его обожания. — Противно, понимаю, не буду, не буду... — Во дурак. Ладно, будь по-твоему, опробуем пидерастию. — И он притянул юношу к себе, вовлекая в поцелуй. Обычно прямолинейный и грубый, Николай, даже целуя Фёдора, особо не церемонился. А ведь так хотелось чего-то аккуратного, трепетного... Чтобы как в самых лучших снах : неторопливо, нежно, чувственно. Руки блондина, зарывшись в тёмные волосы Фёдора, ощутимо сжимали их. Жадно, с напором так, резко. Достоевский же отвечал ему осторожными движениями, боясь стать омерзительным, ведь у духа присутствовал свой, так скажем, холодок, который обыкновенно вызывал у Гоголя ужасное отторжение. Подушечками больших пальцев он гладил скулы, а затем и шею блондина. Был мягким и податливым, старался передать то, что обычными словами так просто не объяснить. Определённо, есть в этом неподдельная искренность, готовность открыть душу и дать право творить с ней всё, что только захочется. Именно таковы чувства Фёдора, такова его любовь. Первая–она же последняя. Вскоре это перестало быть простым изучением друг друга. Те, как и изначально желал Достоевский, целовались до потери дыхания, а в моменты, когда нужно было его перевести, ощущали, как оба легонько улыбаются. Николай–хитро, Фёдор–с умилением, окрыляющей его радостью. „Никогда ничего лучше не испытывал...“ — Прикоснувшись к губам, подумал брюнет. „Я реально педик?“ — Мысленно поинтересовался сам у себя Гоголь. Такие разные, но вместе. Вопреки здравому смыслу и всему, чему только можно. Эти чувства обречены, но как же здорово всё начинается... — Николай, это не из-за книжек. Это твоё. Твоё влияние. Не дурное, прекрасное. — Всё сильнее заливаясь краской, признался Достоевский. — Ты тоже ничего, Феденька. — Тебе смешно, да? — Ага, краснеешь забавно. — Неисправимый... — Пошли на кухню, я хочу чаю. Да ни одного слова о симпатии из него не вытащить, что ж за жук-то такой?! — А меня? — Что тебя? — Сделав вид, что не понимает, о чём конкретно спрашивается, Гоголь безмятежно продолжил путь к кухне. — Вообще больше тебе ничего не скажу. — Обиделся, маленький? — Николай! — Уже действительно злясь, требовательно позвал его по имени Фёдор. — Да я понял, что ты хочешь услышать какие-нибудь сладкие слова. Мне в голову ничего не приходит, это даже звучать странно будет. Ты с сахаром или без будешь? Печально вздохнув, Достоевский ответил на его вопрос. Больше тема их особенного контакта в сей вечер не поднималась. Это жутко огорчило, но, наверное, иначе никак–нужно время, чтобы переварить случившееся.